С двух берегов едва зародившейся Ангары смотрят друга на друга два совершенно разных поселка. Листвянка – оживленный курорт с отелями, блек-джеком и ресторанами на набережной, но и с музеем, обсерваторией и руинами той самой судоверфи, где собирали из британских деталей паром-ледокол «Байкал». Напротив же скромно живет одноименный поселок Байкал, не имеющий ни бильярдов, ни дороги до Иркутска, но принимающий поезда Кругобайкальской железной дороги.
Два непохожих берега соединяет угловатый паром «Байкальские воды», вмещающий всего два-три автомобиля да пеших пассажиров по бокам. С палубы прекрасно видны остатки причала бывшей железнодорожной переправы: некогда важнейшее место Транссиба стало пристанищем для плавучего дока и нескольких суденышек разной степени дряхлости. Здесь же, на небольшом выступе под скалой, приютилась и станция с реконструированным вокзалом и примыкающими к нему постройками с легко отличимыми архитектурными чертами своего времени. Некоторые исторические дома обжиты и обсажены душистыми кустами сирени. Бросается в глаза выдержанная в едином с вокзалом стиле ретирада (куда менее душистая). В ангарском конце станции путь игриво заходит за угол и обрывается заросшим тупиком – когда-то рельсы уходили дальше до Иркутска, теперь же насыпь теряется перед кромкой реки. Тупик – историческое призвание порта Байкал, за сто лет поменялась лишь его ориентация. А вот Листвянка не всегда была столицей прибайкальского гламура. Задержавшийся здесь по пути на Сахалин на несколько дней Чехов писал:
Что мы будем здесь делать? Вдобавок еще не знаем, что нам есть. Население питается одной только черемшой. Нет ни мяса, ни рыбы; молока нам не дали, а только обещали. За маленький белый хлебец содрали 16 коп. Купил я гречневой крупы и кусочек копченой свинины, велел сварить размазню; не вкусно, но делать нечего, надо есть. Весь вечер искали по деревне, не продаст ли кто курицу, и не нашли… Зато водка есть! Русский человек большая свинья. Если спросить, почему он не ест мяса и рыбы, то он оправдывается отсутствием привоза, путей сообщения и т. п., а водка между тем есть даже в самых глухих деревнях и в количестве, каком угодно. А между тем, казалось бы, достать мясо и рыбу гораздо легче, чем водку, которая и дороже и везти ее труднее… Нет, должно быть, пить водку гораздо интереснее, чем трудиться ловить рыбу в Байкале или разводить скот.
И в Листвянке, и в Байкале дома разбегаются вереницами по узким падям, тянущим вверх одинокие петляющие улицы. На кромке суши, на берегах озера, жмутся фасадные заведения: магазин, почта, вокзал. Но на железнодорожном берегу Ангары все куда приземленнее – ни кричащих вывесок, ни пластиковых столиков у воды. Вдоль подзаросшего пути пасутся коровы, чуть поодаль на лужайке играют дети, а машины без номеров дают понять, что ездят здесь разве что от переправы до подъезда. Весь поселок не то что бы совсем изолирован, но живет во власти транспортных циклов, ставших чем-то естественным, как смена дня и ночи. Круглогодичный паром (Ангара здесь не замерзает), три рейса в сутки зимой, двенадцать летом. Раз в день приедет «Мотаня». И только непредсказуемые туристические поезда, как стихийные погодные явления, вторгаются в предсказуемое расписание жизни тупикового поселка.
Основная жизнь поселка Байкал теплится в непарадном районе на отдалении от портовой части. Впрочем, и порт язык не поворачивается назвать представительным. Все наряды, парады и лубок остались в Листвянке, а здесь у причала ржавеют остовы некогда обширного озерного флота. По берегу же раскиданы случайные детали судостроения – будто кто-то пытался собрать из конструктора рабочее судно, но плюнул и разбросал в досаде что куда. За этой безжизненной полосой начинается гораздо более оживленный район: деревянные лодочные гаражи, ютящиеся у водной глади; школа, Дом культуры и незаменимый памятник солдатам; коротенькая деревянная платформа и живописный сарай с прибитой к нему табличкой «о. п. 74 км» – идеально оформленная остановка поезда. Наконец – приземистое сельпо. В таких магазинах глаза не разбегаются по полкам с хумусом, раменами и чизкейками, но сосредоточенно выбирают из самого главного. Так что мы берем пива и печенья и покидаем очаг цивилизации, обрывающийся в нескольких сотнях метров у родника. Впереди остается незыблемое визуальное трио: скалистый лесистый склон разной степени крутости, ровная полка насыпи с рельсами и бесконечно глубокая вода Байкала.
Поселок Байкал
Путь вьется змейкой вдоль берега, уважительно повторяя кривизну уходящих под воду обрывистых скал. Вдоль рельсов цветет буйное разнотравье второй половины лета: здесь и василек, и пижма, и белеющие головки зонтичных. Иногда и путь, и сопровождающая его зелень отступают от озера и ныряют в небольшую выемку между скал, обнажающих свою неровную трещиноватую фактуру. Вдруг за очередным поворотом открывается первое монументальное сооружение – противообвальная галерея с яйцевидной нишей, явно широкой для одного пути (второй давно разобран). Какой восторг! Оды искусной каменной кладке слагаются сами собой, а каждый ракурс внутри и снаружи смакуется с уважительным замиранием. На освещенном солнцем кусочке стены безмятежно роятся пурпурные бабочки, по какой-то неведомой причине облюбовавшие этот грубый и безжизненный материал для своих полуденных забав. Больше живности здесь нет – только глубокая тишина, будто весь мир состоит из ароматных дегтярных шпал и не знающего треска триммеров разнотравья. Если бы весь Байкал был окружен такой железной дорогой, я бы, пожалуй, превратился в одну из этих бабочек и веками порхал от тоннеля к тоннелю в несбыточной мечте пролететь весь круг до конца.
Но даже имеющейся длины дороги достаточно, чтобы вместить несколько обитаемых мест, живущих не только в отрыве от большой земли, но и друг от друга. Через несколько часов ходьбы мы попадаем в одно из них – падь Большой Баранчик, в которой приютились несколько нелепо раскиданных по склонам реплик исторических построек КБЖД. Оригинальные деревянные здания сохранились плохо, и значительная доля сооружений, что напоминают оригинальный архитектурный стиль, на самом деле были воссозданы в 1990-е годы. Здесь, у бывшего блокпоста Лиственничный, в них разместилась база отдыха, в которой мы застали выездное алкозастолье. Но все это происходило в стороне от путей, у которых нас встретил удивительной красоты пейзаж с коротенькой деревянной платформой, длины которой тем не менее с лихвой хватало для обустройства уютного привального очага. На этой остановке поместилась и ведущая на два шага вверх лестница, и перильца, и стойка с расписанием, над которой оду деревянному уюту венчает подвешенный кое-как ностальгический фонарь.
Решено: остаемся здесь жить. Ненадолго, до ночного рейса «Мотани». Для нескольких часов обитания на платформе была обустроена кухня, столовая и спальные места. Роскошный ужин с красным вином и консервами сменился быстро сгустившимися сумерками и созерцанием яркого звездного неба над озерной гладью. Из пади то и дело доносились мирные вопли отдыхающих, напоминая хор лягушек из заболоченной низины. Постепенно береговое умиротворение переросло в томную сонливость. Опустилась холодная ночь, то и дело выдергивавшая из теплых сновидений. Фонарь, увы, так и не зажегся, но в голове все равно царил восторг от осознания момента – когда еще будешь ночевать на уютном деревянном полустанке на берегу великого озера под звездами?
Глубокой ночью нас разбудил далекий и ожидаемый шум – вдоль берега медленно скользил свет прожектора. «Мотаня» едет! Она долго вихляла по всем тем кривым, что мы прошли днем. Пучок света дергался то туда, то сюда, как будто поезд выискивал дорогу между скалами и водой. Затем он и вовсе пропал, но через несколько минут снова задребезжал уже вблизи от нас. Становясь все ярче и ярче, поезд с ровным дизельным рокотом наконец-то подъехал к платформе, и мы попрощались с уже обжитым домом, чтобы вместе с «Мотаней» искать наш путь вдоль Байкала.
В окне царит кромешная темнота, и единственными признаками движения становятся более глухой звук в тоннелях и извивание состава на кривых. Так проходит целый час, напоминавший замедленную поездку на последнем поезде московского метро. В салоне кроме нас и кондуктора – еще несколько случайных фигур, и в голове вновь всплывают ассоциации со сценой из «Унесенных призраками» Миядзаки. Как все похоже! И остановки с бесконечной водной гладью за ними; и эти фигуры в салоне, и поездка неизвестно куда. Происходит ли во мне некая масштабная трансформация, какая охватила главную героиню мультфильма? Сложно сказать в моменте, но в голове пробегает целая вереница ночных мыслей; некоторые из них цепляются за углы разума, другие безвозвратно уносятся в реку забытых мгновений.
Поезд издает натужный пых и замирает у платформы с блеклыми фонарями. Мы выходим на бодрящий воздух и провожаем в ночную даль «Мотаню», быстро превращающуюся в мираж. Она оставляет нас наедине с пронзающими ночной сумрак красными огнями светофоров. Вскоре мы уже укутываемся в ловко разложенные спальники в палатках и продолжаем прерванный лунатическим путешествием сон. Ни шум поезда, ни вопли из падей уже не тревожат его в этом сказочном уединенном месте на станции Уланово.
В первый день создал Бог города с роскошными вокзалами, а в городах – кирпичные фабрики и промышленные подъездные пути с уютными переездами и маневровыми тепловозами. Пару дней спустя Бог занялся поселениями поменьше: построил там деревянные вокзалы третьего класса, паровозные депо, жилые полуказармы и отапливаемые ретирады в едином архитектурном стиле. На пятый день Бог занялся узкоколейками, сенокосными поездами и вагонами с печкой – словом, наполнил мир щемящей железнодорожной красотой. Но нужна была вишенка на торте. Такое место, где умиротворение и гармония на железной дороге достигают своей кульминации, где хочется сидеть у путей… вечно. Тогда на шестой день Бог сошел на станции Слюдянка и сел на «Мотаню», долго ехал на ней вдоль Байкала, пока не воскликнул в радостном порыве: «Здесь!» Так в тенистом еловом перелеске возникла станция Уланово, или Хвойная, где Бог и остался отдыхать на седьмой день. Там же проснулись и мы ясным и свежим утром.
За рядочком берез и лиственниц прячется небольшой деревянный вокзал, а перед ним лежит деревянная же платформа между двух путей. Стоит ли говорить, как ароматна шпалопропитка, испаряемая поднимающимся летним солнцем? В тени деревьев скрылась просторная станционная уборная и шатер для посиделок. От бровки склона в воду спускается магнетический пирс, словно уносящий в нескончаемую гладь Байкала. Здесь нет ни поселка, ни алконавтов – есть только единство с летним днем и разомляющее блаженство пребывания в сказочном безвременье. Посидишь на пирсе, покружишь меж лиственниц – и через мгновение обнаружишь себя на прогретой солнцем платформе со свежезаваренным чаем. Как не поверить, что Бог и правда остался здесь, завершив все созидательные дела? Слишком уж идеальна станция Хвойная. А как гармонично на горизонте появляются путевые рабочие, катающие туда-сюда свою хозяйственную тележку! Они вроде бы и присутствуют, привнося какие-то выверенные звуки, но немного поодаль, так что кажутся частью хвойного божьего замысла. Через какое-то время мы уже чувствуем себя прикованными к солнечной платформе… Как вообще можно здесь не остаться? Зачем расписания, дороги, вообще всякое желание? Всё, абсолютное счастье найдено здесь, в Хвойной.
Но, одухотворенные и разморенные, мы все же отправляемся дальше. Путь снова вьется змейкой вдоль берега, оставляя место для пышных луговых трав, завораживающе колышущихся на легком бризе. Куда более зловещий и даже леденящий ветер дует из очередного тоннеля, что огибает по кривой выдающийся в воду мыс Березовый. Построенный в обход одноименной бухты тоннель эпохи прокладки второго пути погружает почти в полный мрак, но вдруг удивляет маленьким выходом на свет в самой середине; небольшая штольня выводит к обрывистой полке с видом на сказочную лагуну, через которую в период строительства дороги был перекинут монументальный мост. Затем его разобрали, и теперь по обоим концам бухты из скал обрываются пустующие порталы противообвальных галерей.
Не менее впечатляющее по динамике место возникает вскоре после Березового. Сразу после очередного тоннеля мы выходим к местечку Шумиха, где по одну сторону насыпи с платформой в пади живут смотрители базы отдыха, а по другую сторону озеро обрамляет небольшой галечный пляж. С пляжами на Байкале каждый раз выходит странный трюк: разморенный солнцем и святой верой в благодатную воду ты раздеваешься и заходишь… чтобы выскочить с криками обратно. Почти ледяная вода рассеивает обманчивые чары притягательной голубизны озера. Шумиха – это от шумных купающихся.
Где-то здесь приходит понимание магической сущности Кругобайкалки, создающей настоящий квест для пешеходных путешественников. Пресыщенные тысячами километров однообразных лесных да степных пейзажей строители Транссиба решили создать идеальный, разнообразный и гармоничный железнодорожный мир. Для этого они выбрали живописнейшее место на берегу Байкала, равномерно расставили по линии лучшие образцы инженерных сооружений, приправили результат уютными поселками и, наконец, запустили между ними «Мотаню» – тепловоз с пассажирскими и почтово-багажными вагонами, которые потомки зачем-то стали заменять на пластиковое новье. Расстояния между двумя ближайшими изумляющими точками достаточно для созерцания озерной глади, но не так много, чтобы заскучать и дать взгляду замылиться. Если на таежных узкоколейках чувствуешь, что попал в заколдованное безвременье, то на Кругобайкалке ощущаешь себя героем фантастического Средиземья.
Внезапно мы уже у следующего пункта квеста – знаменитой подпорной стенки «Итальянской». Из ниоткуда возникает поезд и высыпает к ней толпу туристов и гидов, сравнивающих стенку с древнеримской архитектурой. Ровный ряд арок из необработанных камней и правда напоминает крепость, вот только второго пути у нее уже давно нет. Справились со стенкой? Теперь вас ждет стена природного происхождения, белая и обнаженная, открывающая целую россыпь древних пород и минералов. «Срытое» строителями обнажение напоминает о том, что Байкал лежит в особой геологической зоне на стыке двух литосферных плит. Это сейчас мы просто любуемся склоном цвета мела, а когда-то вокруг озера был настоящий тектонический чад и угар с вулканами и землетрясениями. Впрочем, сейсмическая активность возможна и в наши дни. Вспомнился рассказ профессора географического факультета о том, как он вписал в авансовый отчет строку «5 рублей бабе за обнажение», что означало оплату услуг местной проводницы до геологических красот.
Итальянская стенка
От науки геологической мы плавно переходим к науке физической – открытию, сделанному совершенно случайно и безо всякой проводницы. В таких незапланированных открытиях ощущается прелесть путешествий, не замусоренных ворохом ожиданий, набранных из бесконечных фотоотчетов и отзывов в интернете. Мы просто-напросто обрадовались очередной платформе, сложенной из кривоватых некрашеных досок, и устроили на ней добротный привал. Наше внимание не могла не привлечь насыщенная деталями композиция вокруг исторического дома при бывшем разъезде. Утомленного вида кран МАЗ, какие-то вышки, шкафы, бобины и прочие не поддающиеся описанию предметы человеческой культуры, которые были бог знает зачем созданы и, что еще изумительнее, свезены сюда. Так бы и осталась неразгаданной эта загадка, если бы не бытовая нужда: у нас закончилась соль. В не затронутом сомнительными ремонтами историческом домике открылось целое нагромождение приборов и проводов между ними, а в одной из комнат был найден слегка скучающий сотрудник ядерного стационара при телескопе для ловли нейтрино. Сам телескоп покоится на глубине Байкала, а ученые собирают и обрабатывают данные в этом царстве замысловатых предметов. В детстве папин знакомый-изобретатель свозил к нам в старый дом похожие приборы, которые складировались на чердаке. Туда вела срубленная папой лестница, по которой я любил из кухни залезть в темный мир осциллографов и прочих увесистых советских хреновин. Игрушки в детстве у всех были разные…
Институтской соли нам было отсыпано от души, и мы, довольные, завершили этот этап квеста. Не так давно проезжала «Мотаня», чем ознаменовала начало долгого летнего вечера. Местами к полотну подходили отроги лиственничного леса, как будто осторожно знакомясь с нами, но потом резко уступая место скалам и березовым рощицам. В падях встречаются заброшенные добротные клепаные мосты, оставшиеся безработными свидетели времен, когда Кругобайкалка была двухпутной и служила основной ветвью Транссиба.
Вскоре мы выходим к довольно большой поляне, где когда-то располагался разъезд Пономаревка. Теперь это удивительно минималистичный поселок из двух домов, сарая с расписанием и деревянной платформы уже хорошо знакомого нам стиля. Больший из жилых домов занимает бывшую железнодорожную казарму, выстроенную прямо у берега Байкала. Объемные окна с филигранной расстекловкой, многочисленные печные трубы и характерная пропильная резьба напоминают о добротном подходе к строительству и оформлению зданий в то время. Теперь дом несет на себе отпечаток десятилетий с минимальными ремонтами, но все еще внушает ощущение крепости и долговечности. На небольшом пятачке земли у воды ютятся сараи с лодками и незыблемая основа быта загородной жизни – огород. Кто здесь живет? Какая она, жизнь в таком уединении, с лодкой, сараем и единственным соседом через железку? Много вопросов, но задать их некому: Пономаревка провожает нас непоколебимой тишиной. Еще несколько поворотов, и перед нами замаячит портал самого длинного тоннеля Кругобайкалки и грузный силуэт одноименного мыса Половинный.