Дрезина дает свой гудок, машинист переставляет длинную палку коробки передач вперед, и мы трогаемся в далекий путь. Слева проносится очередной грузовой состав на «большой» железной дороге, но вскоре скрывается за вереницей цехов главного предприятия Вохтоги – Монзенского комбината. Этот гигант деревообработки стал крупнейшим подобным производством в европейской части России; здесь собирали тысячи щитовых домов для поселков Нечерноземья.

За комбинатом над рельсами нависает балка габаритных ворот в форме буквы П. Ее формальная задача – обозначать допустимый на сети РЖД габарит вагона и не давать проезда перегруженным поездам. Но тривиальный ограничитель на самом деле еще и разделяет мир на до и после. Сразу за воротами железная дорога погружается в густую зелень, в которой спрятан первый разъезд – Таежный. Три пути, буйные заросли травы и умиляющий своей грустной простотой домик дежурного по станции. Четыре стены, прильнувший к крыльцу велосипед, печная труба да табличка с выцветшим названием. Примерно такую картину наверняка видел и Кафка, описывая вымышленный быт на сибирской узкоколейке.

У нашей дрезины всего две пары колес, поэтому вместо привычного «ту-дух-ту-дух» она издает лишь два звонких перестука: «тух… тух». Практически как в нотах: две половинных вместо четырех четвертей. Эргономика самодельного салона вынуждает машиниста сидеть вполоборота, что не мешает ему держать скорость безо всякого напряжения. На его лице непоколебимое спокойствие, он развлекает нас рассказами про лесную живность. Сколько раз он проезжал эти бесконечные лесные километры…

Мотовоз

Преодолев первый существенный перегон длиной около 15 километров, мы делаем остановку у домика уже знакомой архитектуры с табличкой «Монза». Давший название и станции, и всей железной дороге, и даже местному святому речной топоним уходит корнями в язык то ли саамов, то ли мери, то ли даже китайский. Станция служит лишь для разъезда поездов, чего мы и ждем в резко наступившей тишине летнего дня. Один из путей занят какими-то забытыми всеми вагонами, вокруг которых буйно цветут белоснежным ковром растения семейства зонтичных. Из станционного домика неспешно выходит дежурная, переводит стрелку и перекидывается парой фраз с машинистом. Куда жизнерадостнее местный пес, окрашенный в черно-палевую гамму. Он бодро носится по самому расчищенному от травы пути и охотно позирует редким гостям. Вдали виднеются главные раритеты Монзы – покосившиеся нерабочие семафоры, придающие законченность художественному ансамблю станции даже в своем заброшенном положении.

Наш мотовоз заехал на более заросший путь, а по главному пути на станцию торжественно въехала другая дрезина с капотом от какого-то грузовика. Кажется, главное требованием к любой дрезине на Монзе – наличие колес и печки, все остальные детали собираются на вкус конкретного мастера. Когда два экземпляра дрезин встречаются у домика дежурного, я ощущаю себя героем фильмов «Кин-дза-дза» или «Водный мир», наполненных самодельными средствами передвижения. Ку – и мы трогаемся дальше, вскоре переезжая ту самую речку Монзу.

За ней начинается однообразный и скудный пейзаж околомонзенских лесов, прорезанных многочисленными делянками старых и новых лесозаготовок. То тут, то там встречаются поросли молодых деревьев, по высоте которых можно судить о давности вырубки. Это в пылком воображении костромские леса состоят из шишкинских елок-великанов в снежных шапках; в реальности же тощие березки перемежаются с подрастающими хвойными деревьями.

За мыслями об утерянной красоте девственных лесов мы проезжаем сарай с платформой у ставшего хутором поселка Восья, а еще через некоторое время прибываем на узловую станцию Истопная, хранящую память о временах Мосгортопа и окутанной едковатым запахом печного дыма Москве. Именно сюда в 1930-е годы пришла новая железная дорога. И по сей день впечатляющие штабеля леса и козловой кран над ними доминируют в пейзаже лесного поселка. О более существенной роли станции говорит и массивный, слегка гуляющий сруб станционного здания, вмещающий в себя и поселковый магазин. Все пространство перед ним занято загромождением предметов из дерева, видимо копившихся здесь десятилетиями, а теперь придающих станции трудовую солидность. Даже истопной пес наполнен осознанием собственного достоинства, а посему не резвится на путях, аки его монзенский собрат, а размеренно чешется на парадной дорожке от вокзала к путям. В конце станции пути сходятся у аккуратного сруба стрелочника, от которого тут же вдаль расходятся две просеки: одна на изолированный поселок Каменка, другая – дальше на Иду. Мы сворачиваем направо, на магистраль, а прямо чуть позже поедет по расписанию пассажирская дрезина, наполненная продуктами, почтой и новостями из большого мира.

Вскоре наш поезд проезжает еле обитаемое местечко Прудовица, после которого начинается тянущаяся на многие километры лесная глушь. Ни одной деревни, магазина или даже поляны – только лес, делянки и редкие разъезды. Эти станции разбавляют гегемонию хмурой лесной стены уютными домиками и встречей очередного пса с хвостом-колечком. Поодаль снова возвышается старинный семафор, словно подающий свысока знак: «Здесь есть жизнь». Обитатели станционных зданий приезжают на вахту на дежурной дрезине, и кажется, что их главная задача – поддерживать посреди безлюдного леса маленький очаг уюта с чайником на печке.

Стеклянка, Побоичная, 76-й километр… Машинист так и сидит вполоборота, иногда переключая передачи и поддавая оборотов на подъемах. Зимой можно отвлечься поддержанием огня в мотовозной печи, а летом – выйти на уличную площадку мотовоза и прилечь на лавку. Если на спину, то под стук колес будет проплывать небо в узкой полосе между норовящими сомкнуться над просекой кронами деревьев. Если на живот, под тебя будут уплывать два сверкающих рельса и взъерошенная трава между ними. Раз-другой мотовоз затормозит перед упавшим на пути деревом, и все пассажиры мужского пола начнут весело его оттаскивать в дренажную канаву.

Стеклянка

Чем дальше, тем больше нарастает ощущение, что ты попал в бесконечный круговорот леса и ехать куда-то на дрезине тщетно, потому что у железной дороги нет ни конца, ни начала. Но все страхи развеивает прибытие в Ламсу. Мотовоз замирает у ручной стрелки, у которой уютно пристроилась маленькая деревянная платформа и традиционный домик стрелочника. Здесь же – стол с лавками и кладка дров напротив. Вдруг наступает такая благодатная тишина! От нее совсем не тревожно, ведь вот он, домик, а в нем – натопленная печь, кошка и занавесочки на окнах. Так и хочется сесть у этого окошка, гладить пушистое создание и смотреть на лесную станцию. Какое-то дежавю… Те же самые желания были на каждой предыдущей остановке! Чуть только я начинаю пропитываться теплыми чувствами к хрупкому уюту новой станции, как нам пора снова в путь.

Нет, и на Ламсе нам тоже не довелось остаться жить в печном раю; мы снова на борту, проезжаем ряды вагонов, оставленных на боковых путях, и оказываемся у развилки с двумя могучими семафорами: прямо продолжается магистраль на Иду, а направо – 13 километров до Солигалича, куда мы и держим путь.

Как и другие соляные города севера, Солигалич знавал времена расцвета, когда на берегах реки Костромы выросли роскошные соборы. Но в XIX веке более дешевая соль из южных губерний положила конец трудоемкому процессу соледобычи с помощью деревянных скважин. Солигалич стал обычным уездным городом, а местные жители занялись сплавом леса по реке и строительством затейливых теремов, украшенных искусной резьбой.

Большая часть путешествующих в Солигалич попадает в него по шоссе, подходящему с юга; по пути из Галича колоритная дорога проходит по берегу Галичского озера, через Чухлому и ее высокие берега озера Чухломского, Авраамиев-Городецкий монастырь. Наконец дорога подходит к Красной площади, в самый центр радиальной структуры города. Отсюда начинаются несколько местных шоссе, простирающихся по Солигаличскому району и теряющихся в опустевающих кустах деревень. Одна из этих улиц поднимается на холм, минуя удаленную от центра автостанцию и памятник Лермонтову, и приходит к тупиковой станции Солигалич, куда и приехала наша дрезина. За пристанционным поселком возвышается впечатляющая гора палевого цвета – именно там работает построенный после войны известковый комбинат. Он поставляет по Монзе доломитовую муку в Череповец, где из нее производят удобрения. На станции все покрыто белесой присыпкой от вагонов с этой мукой. Здесь же покоится ржавый вагон электрички, на котором когда-то в лес ездили грибники. Поодаль шумит погрузка леса и сам известковый комбинат. Лишенная всякой связи с многовековой историей города станция деликатно отстоит от него на три километра, поэтому о наличии в Солигаличе железной дороги почти ничто не напоминает.