Старика Пителимова знали не только в селе, но и во многих близлежащих деревнях. Столь широкую известность приобрел он благодаря исключительному мастерству класть печи. В этом он был непревзойденным мастером. Печи хорошо топились, не дымили и долго держали жар.

Но шли годы. Подступила старость, пришлось забросить любимое и доходное ремесло. Попробуй-ка в такие годы помеси раствор, да посиди на корточках у кладки. Суставы начинают скрипеть, а поясница, словно гвоздей в нее насовали — не распрямишься. Занялся бы чем-нибудь другим, да за печным делом ничего больше не постиг, вот разве только плести корзины, да мастерить туески из бересты. Тем и жили вдвоем с сестрой, такой же старой и немощной. Он делал корзины и туески, а Аграфена продавала их на сельском рынке.

С давних времен жил у стариков грязный лохматый кот по прозванию Самурай. За озорство в избе, да пакостничание в подполе Аграфена постоянно грозилась отдать его татарам на мыло, да, видать, не простое это дело вынести приговор существу, с которым прожил столько лет. Одолевала жалость. Самурай, похоже, это понимал и пакостил еще больше.

Жена Ильи Семеновича умерла давно. Двое сыновей погибли на германской. Третий вместе с Мужем сестры был расстрелян белыми в гражданскую, и совсем по пустяковому случаю.

Село несколько раз переходило из рук в руки. То появлялись в нем красные, то снова налетали белые. Дом Аграфениного мужа стоял на возвышенном месте, и белые всякий раз занимали его под штаб. Вот и случилось, что после одного из сражений в село снова вернулись белые. Аграфенин мужик не то, чтобы польстить офицеру, не то ради красного словца взял да и сказал:

— Я думал свежи, а они все те же.

Офицер побагровел, заорал, что, дескать, свежих захотелось, может красных? И приказал расстрелять вместе с оказавшимся в ту минуту в доме пятнадцатилетним мальчишкой — сыном Ильи Семеновича.

С тех пор и стали замечать односельчане за старым Пителимовым странности. Начал он подбирать одиноких бездомных старух и жили они в его доме, как самые ближайшие родственницы. Говорили даже, будто рехнулся старик на склоне лет, из ума выжил от горя. Но мало кто знал истину. Потеряв семью, Илья Семенович сделался особенно чувствительным к человеческому несчастью и всеми силами старался скрасить чужое горе, чужое одиночество, чужую беду.

Рассказывали еще, будто в голодные двадцатые годы, когда тысячи людей отправлялись из городов в деревни, чтобы выменять на вещи хоть немного продуктов, подобрал Илья Семенович на дороге в село окоченевшего, замерзающего человека с черным футляром в руках, привез его к себе в дом, да так и оставил у себя. Человек этот будто бы очень хорошо играл на скрипке. В долгие зимние вечера, да и не только в зимние, собирались в доме Пителимова соседи послушать жалостливую, пробирающую до слез, игру спасенного музыканта. До сих пор старожилы села вспоминают музыканта, а вспомнив, пригорюниваются, будто снова слышат стоны скрипки.

Но годы не стоят на месте. Со временем постояльцы перемерли, и опять остался старый вдвоем с сестрой. Свой большой крестовый дом обменял на маленький, и как знать, быть может, закончили бы старики свои дни забытыми, на отшибе у жизни, если бы однажды у окон их хибарки не остановился всадник — председатель местного колхоза Прохор Петрович Буров, и предложил перебраться в свой прежний дом и присматривать за ребятами.

В свой прежний дом перебраться, понятно, неплохо. Интернат тоже название громкое. Но не слишком ли стары для такого дела? Потом и годы не те, и где им неграмотным помогать целой ораве ребятишек? Вот разве только позаботиться о них, да еду сготовить. Это, пожалуй, можно. Голодом не останутся.

И стал с этого дня дед заведующим интернатом, а попросту общежитием. Дед ожил, повеселел. Заскорузлую свою бороденку расчесывать стал, как в былые времена. И сделалась она кудлатой, пушистой. Не забывал и на сестру покрикивать, если замечал что неладное. Обежал районные организации — доставал то доски, то кирпич, то еще чего. Аграфена тоже не сидела без дел. Побелила избу, выскоблила до желтизны полы, отмыла стекла в оконных рамах — их и не видно стало. А как привезли деревянные топчаны, да расставили их по комнатам, принялись за двор. Через неделю все блестело. Ну, а новоселов ждать пришлось не долго. Нагрянули с последним днем августа, сразу из нескольких деревень, и завертелось колесо.

О знаменитом печнике Пителимове Санька знал и раньше. Когда-то давно, когда Санька был еще маленьким, клал старик у них печь. Но каков этот печник в лицо не запомнил. В воображении рисовался могутной да широкоплечий старичина, которому подкову перегнуть ничего не стоит. Разочароваться пришлось при первой же встрече. Дверь открыл щупленький, долгоносенький старичок с лысой островерхой головой, с обвислыми плечами. Не сразу и поверил, что это и есть тот самый Илья Семенович, знаменитый печных дел мастер.

— Что скажешь, добрый молодец? — певуче спросил старик. — Ай, разыскиваешь кого?

Санька от неожиданности разинул рот и остался стоять в притворе, разглядывая деда.

— Гм, — промычал дед. — Да ты никак язык проглотил. Аль чего испугался?

«И в самом деле, чего это я?» — опомнился Санька.

— Да, вот, — пролепетал он наконец. — К вам вот. То есть в интернат хочу, — и заторопился, чтобы высказать сразу все. — Я не здешний. У людей жил. Вот ушел. Сюда. Вот.

— Уразумел, — понимающе кивнул головой дед. — Значить, вот, ушел. Это что же, поперли тебя, али как?

— Да, нет, — поморщился Санька. — Сам ушел. Мы с Мишкой из одного поселка.

— Так, так, так, — задергал дед бородой. — И кто же ты такой будешь?

— Да это Санька, председателев сын, — крикнул, высунувшись из двери, Мишка.

— Цыц, ты! Варначья душа! — притопнул на Мишку дед.

Мишка так быстро захлопнул за собой дверь, что Санька даже испугался — не прищемил ли он носа.

— Значит, вот кто ты таков? — проговорил старик. — Это Федора, что ли, сын?

— Ага.

— Знаю, знаю, — склонив голову к плечу, проговорил дед. — А как же! Ведь он мне помог пенсию выхлопотать. Ну, а печь-то как? Не дымит?

— Нет.

— Ну, ну. Да чего это мы с тобой в дверях разговорились. Заходи, мил человек, заходи, — уступая дорогу, попятился дед. — А твой дед жив еще?

Санька подивился: как это еще жив? Ясно дело, жив. Однако ответил односложно: дескать, ага и все.

Старый искоса поглядел на Саньку и в раздумье произнес:

— Давненько мы с ним не виделись. Давненько. А ты, стало быть, здесь жить хочешь?

— Здесь.

— Ну, куда тебя девать? Вот только спросим еще об этом сестру. Графена! — крикнул он. — Подь сюда!

Из комнаты вышла морщинистая, худющая бабка с легким пушком на выступающих скулах. Спрятав руки под фартук, она остановилась подле деда и принялась разглядывать Саньку.

— Ну, как? — спросил старик. — Возьмем еще одного?

Пожевав губами, бабка не очень приветливо ответила:

— Худа бы не было. А так, что? Харч на него отпустят. Котла хватит. Гляди.

Санька исподволь разглядывал дедову каморку. На стенах, в деревянных рамках под стеклом, развешаны поблекшие фотографии и цветные картинки из журналов. А в самом углу, на гвоздике, висела старенькая скрипка. Должно быть, того самого музыканта, что у них здесь жил. Выходит и правда был такой музыкант.

— Ну что же? — завершил разговор дед. — Стало быть, по рукам. Только сперва поспишь на полу, а там и тебе лежанку скумекаем.

* * *

Обычно большую часть дня мальчишки проводили на улице. Санька в играх почти не участвовал. Еще не совсем зажило плечо. Мальчишки его не очень и беспокоили, относились настороженно. Правда, в этом был повинен и сам Санька — не старался подружиться, держался обиняком, читал книги и радовался своей свободе и независимости. Но вскоре этому пришел конец.

Как-то раз непогодь загнала ребят в избу рано. Чтобы не изнывать от скуки, занимались кому чем вздумается. Филька-скворешня, долговязый болезненно-бледный мальчишка, со светлыми, почти белыми глазами, мастерил из куска дерева пистолет, из которого можно будет стрелять горошинами. Орудуя складным ножом, он сильно открывал рот и двигал челюстями то в одну, то в другую сторону. Возле него увивался щупленький, остроносый Егорка, забегал то спереди, то сбоку.

— Филь, — ныл он. — А мне сделаешь?

Филька на вытянутую руку отстранял поделку, щурился и, сгибаясь в три погибели, резал снова.

— Вырежешь? А? — тянул Егорка.

— Вот язва! — беззлобно ругался Филька. — Ну и мозоль! Подь к черту!

— Ну, Филь! — не унимался Егорка.

— Эх, чтоб те! Вот ведь прилип! Ладно! Вырежу! Отстань!

Долгоносое лицо Егорки сморщилось, изображая улыбку.

На угловом топчане сидели Мишка и Вадька Лысый. У Вадьки на голове густая копна черных смоляных волос. Прозвали же его так за то, что приехал в интернат начисто выбритым. Отец, перед тем как отправить сына сюда, хотел постричь, но не то ножницы оказались негодными, не то расческа плохой, только стрижка вышла под барана, ступеньками. Плюнув с досады, отец взбил в кружке мыльную пену, намылил голову и сбрил начисто.

Сидя один против другого, Вадька и Мишка соревновались, кто дольше пробудет без дыхания. Лица у них посинели, глаза сделались мутными, а они и не помышляли бросить свое занятие. По уговору у них за то, что раньше вздохнул, полагалось наказание: скрученным в жгут полотенцем по спине.

Глядя на них, Санька тоже невольно задерживал дыхание и обнаружил, что может выдержать больше их. Появилось даже желание присоединиться к ним, но боялся, вдруг проиграешь — огреют по плечу.

В противоположном углу, забравшись с ногами на постель, читал затрепанную толстую книгу Николай. Он близорук, и читая, водил носом по самым строчкам. Еще он заикался. Мальчишки звали его Ник-кола. Ходил Николай, всегда ссутулясь, глядя себе под ноги, словно постоянно что-то искал. Нередко озорники подшучивали над ним, кричали — какого цвета небо? Николай поднимал голову, пожимал плечами и равнодушно отвечал, что голубое.

Соседний с ним топчан занимал Борька, ленивый и неповоротливый мальчишка. Щеки у него всегда румяные, как у спелого яблока. Лежа на спине, Борька закинул ногу на ногу и болтал ею в воздухе, будто подбрасывал невидимый мяч. Он страшно скучал и донимал Николая вопросами.

— Коль! А дальше что?

Николай отрывался от книги, соображал, чего от него хотят, и, заикаясь, отвечал:

— П-понимаешь. О-о-они в подземелье. З-заблудились. Д-да ты лучше сам п-прочти. З-здорово интересно.

— А тебе уж лень рассказать? Да? Друг еще называешься!

— Не лень. Но ч-читать лучше.

Посреди избы на низенькой скамье, возле чугунной печурки, сидели остальные жильцы первой комнаты — Кешка, Витька и Ленька.

Лицо Кешки в царапинах. Глаза с припухшими веками делают его на вид нелюдимым. Нервные тонкие губы, которые он постоянно облизывает, блестят, будто смазанные маслом. Говорят, он любит драться, ни одна драка без него не обходится.

Витька, что сидит рядом, медлительный и спокойный. В нем уже сейчас намечаются широкие крепкие плечи и крупные с короткими пальцами кулаки. У него светлые, цвета ржаной соломы, волосы, а лицо усыпано веснушками, похожими на отруби. Мальчишка, казалось бы крепкий, сильный, а вот подпал под власть Кешки и исполняет его прихоти, дерется с теми, на кого укажет Кешка.

Во внешности Леньки не было ничего примечательного. Серенький, тускленький. Постоянно вертится возле Кешки и делает все, что тот заставит. Даже иногда смеется за него. Прихвостнем называли его ребята, но при Кешке обижать не решались.

В соседней комнате жили такие же мальчишки, из разных других деревень. Они редко заходили сюда. Жили не, враждуя, но и не дружа.

Энергично жестикулируя, Кешка что-то рассказывал своим дружкам. Санька прислушался.

— Вот тебе и ну! — доказывал Кешка. — Цветет папоротник. Если не струсишь, валяй в лес ночью.

— Врешь! — вяло отмахнулся Витька. — Мне тоже говорила бабка. Я ходил и не видел.

— Можно и десять раз сходить, а без толку. Я с первого разу увидел.

— Точно! — поддакнул Ленька. — Мы вместе ходили.

Витька фыркнул носом.

— Ты-то уж помолчал бы, хвостик!

— Не трожь его! — прикрикнул Кешка.

Ленька хихикнул и, присев на корточки, заглянул Витьке в глаза.

— Съел!

Кешка облизнул губы и пихнул Леньку в бок.

— Ну, чего расплылся! Спляши лучше! Живо!

Ленька вскочил и пустился вокруг печурки. Он выставлял в присядке тощие ноги, хлопал себя по бедрам и присвистывал.

Ленькино угодничество производило на Саньку тягостное впечатление. И жаль было мальчишку, и брало зло, что он так распинается. А мальчишки тоже хороши, словно и не замечают этого.

— Хватит! — крикнул Кешка. — Надоело! Зарядил одно и то же! Нет чтобы новое придумать! И не раскисай! Улыбнись! Вот так. А теперь можешь сесть.

Заглядывая Кешке в глаза, Ленька попросил:

— Расскажи еще что-нибудь, Кеш!

— Про кого? — самодовольно улыбнулся Кешка.

— Не знаю. Про страшное.

Но Кешка ждал, когда попросят подольше. Для важности он любил поломаться. Тогда Ленька задал новый вопрос:

— Кеш! А ты гранату видел?

— Ясно! В руках держал! У нас, дома, в подполе, две спрятаны.

— Трепло! — рассмеялся Витька. — Вот брешет!

— Не веришь? — вспылил Кешка и облизнул губы. — Есть!

— А я вот пойду и заявлю в милицию, — заметил Витька. — Что тогда будет?

— Не пойдешь!

— А если?

— Ах, так!

Столкнув со скамьи Леньку, Кешка размахнулся и хватил Витьку в лицо.

— Пойдешь?

— А не ври! — щупая губы, проворчал Витька. — Дурак! Нашел, чем хвалиться. За это твоего же отца посадят.

— Верно, Кеш, — тоскливо простонал Ленька. — Нету же.

— Ну и нету. А, что, теперь и соврать нельзя?

Заспорили в другом углу. Это Мишка с Вадькой.

— Ты плохо зажимаешь нос! — кричал Вадька.

— Хорошо зажимаю. Если не веришь, давай будем держать носы, ты мне, а я тебе.

— Хлюзда! — проворчал Вадька. Сейчас, наверное, врезал ему по спине Мишка. — Ну, давай. Теперь-то уж не смухлюешь.

И они подставили свои носы. Дураки! Нашли развлечение, будто другим заняться нельзя.

— Н-ненормальные! — оторвавшись от книги, проворчал Николай. — Как сдурели!

— А тебе-то что? — огрызнулся Мишка. — Тоже доктор кислых щей!

— Ага! Ты первым вздохнул! — обрадовался Вадька и потянул к себе полотенце.

— Это не в счет! — возразил Мишка. — Я Кольке отвечал.

— А мне наплевать! Вздохнул и все.

— Ну и бей! Только в следующий раз я тебе так врежу, кожа облезет.

— Не облезет! А у тебя уже облазила?

— Уж не от тебя ли?

— Тоже мне герой! А вот давай, кто дольше на улице простоит босиком и в нижнем белье?

— Давай! Погляжу, как ты драпанешь в избу первым.

— Не дождешься!

«Дураки, — подумал Санька. — Простудятся!»

А мальчишки уже раздевались.

— Пацаны! — закричал Кешка. — Айда все! Вот потеха! Хвостик, скидовай обутки!

Санька считал, что его это не касается, и продолжал сидеть.

— А ты чего, принцесса кисельная? — ухмыльнулся Кешка. — Может, помочь? Все-таки принцесса. Хвостик, помоги!

— Не цапай! — огрызнулся Санька. — Без тебя обойдусь, — и потянул через голову рубаху.

— То-то же! — снисходительно усмехнулся Кешка.

Босые ступни липли к оледенелому снегу, зубы начинали выстукивать мелкую дробь, а пацаны только переглядывались, ждали, кто первым сиганет в избу. Вот уж там над ним можно будет позубоскалить.

Шло время. Санька замерз, но держался, ждал, что кто-нибудь другой не выдержит. С него хватит и этого дурацкого прозвища.

Еще немного, и кто-нибудь из мальчишек обморозил бы ноги. Но на улицу выскочила бабка Аграфена с ухватом и закричала:

— Это что же такое? А? Это чего еще выдумали, бесово отродье! Да я вам сейчас такую состязанию устрою — всю жизнь поминать будете!

И погналась за мальчишками, размахивая ухватом.

Ударить она, пожалуй, никого бы не ударила, но то, что вступила в игру, привело мальчишек в восторг. Как козлята, с визгом и криками сорвались они с места и запрыгали через порог.

Смех еще долго не смолкал в комнате.

Дед вздыхал, прислушивался и ворчал:

— Ишь, балазята! Развеселились как.

А бабка долго потом не могла уснуть, ворочалась на своей лежанке и вздыхала. Много принесло ей это командование мальчишками и хорошего и плохого. Но она была довольна. Воевать с этой оравой ей нравилось. С ними и старость стала не столь заметной.

* * *

Медленно, совсем не грея, скользило над самыми вершинами гор солнце. Подернутый легкой дымкой воздух был тих и неподвижен. Выпавший за ночь снег принес оттепель, поубавив у мороза силу.

Санька возвращался от Игорька в хорошем настроении. Там встречали его как родного, не знали куда усадить. Называли храбрым мальчиком и верным товарищем. Приписывали, будто он спас Игоря от верной смерти в схватке с псом. Это, конечно, ерунда, но находиться в центре внимания было приятно. Надо бы было остаться у них жить, только теперь поздно об этом говорить. Раз ушел, значит ушел.

Привязав к своей деревянной сумке бечевку, Санька волоком тащил ее по накатанной дороге и, выписывая зигзаги, пинал кусок льда. Подпрыгивая на неровностях, льдинка позванивала: дзинь, дзинь, дзинь. Остановившись, она еще немного крутилась на месте и снова летела дальше.

Недалеко от интерната, у углового дома пацаны играли в снежки. Санька подобрал сумку, перешел на противоположную сторону улицы: как бы не попасть под обстрел. Но мальчишки были увлечены, не обратили на него внимания.

Снежки ударялись в забор, где было намалевано углем черное пятно, разбивались, оставляя конусные белые бугорки.

«Покидать бы!» — вздохнул Санька, но как тут решишься? Вон двое братьев Собакиных. А с ними у интернатских постоянная вражда. И Санька постарался поскорее миновать это опасное место.

— Принцесса идет! — услышал вдруг он голос Кешки. — Рота, пли!

Дюжина намороженных снежков полетела в Саньку.

Он едва успел отвернуться, чтобы уберечь лицо.

— Боится! — горланил Кешка. — Давай, ребята!

Убегать Санька не стал. Втянув голову в плечи, упрямо пробирался к дверям избы. А пацаны словно взбесились. Горланя, сыпали снежками.

— Перестаньте! — обозлясь, заорал Санька.

Но это лишь развеселило мальчишек, и они принялись кидать с еще большим азартом.

— Вот, гады! — стиснув зубы, прошептал Санька.

Что мог он сделать один против такой оравы? Конечно ничего. Он даже не знал, как поступить, чтобы его хотя бы перестали обзывать. В голову приходили и такие мысли: бросить школу и уехать домой.

Неожиданно перед ним в расстегнутом полушубке появился Кешка. Взмахнув рукой, он швырнул снежком прямо Саньке в лицо.

— Поймал, принцесса! — крикнул Кешка и побежал к мальчишкам.

На Саньку нахлынула ярость, он весь задрожал. Схватив льдинку, он погнался за Кешкой, шепча все знакомые ему ругательства.

Кешка понял, что дело худо, и, перемахнув через забор, удрал. От Кешкиной трусости сразу поутихла злость. Санька отшвырнул льдинку и поглядел на ребят. Они больше не кидались. Глядели на Саньку как-то странно и молчали.

— Эх, вы! Храбрецы! — сказал Санька и зашагал к избе.

Бабка всплеснула руками, запричитала:

— Да кто же это тебя так? Ах ты господи!

Санька перепугался, что это бабка вдруг заохала? Подошел к умывальнику, над которым висело старенькое зеркало в деревянной рамке, и заглянул в него. Сквозь дымку увидел свое лицо с распухшими губами. Из уголка рта текла кровь. И опять к горлу подступила ярость. Ну, погоди!

Чтобы не выслушивать бабкиных вздохов, наспех обмыл лицо и убрался в комнату. Но бабка не собиралась оставлять его в покое. Через минуту подала ему смоченную водой тряпицу.

— На-ка вот, приложи. Опухоль и опадет.

Взял, чтобы только не огорчать старушку. Потом лег, закинув руки под голову. Однако не лежалось. Слишком был возбужден. Слишком хотелось рассчитаться с Кешкой. Он стискивал до боли кулаки, ударял ими по подушке, как будто это была не подушка, а сам ненавистный Кешка.

Вскоре вернулись ребята. Кешка, как ни в чем не бывало, бойко прошелся по комнате и, остановившись возле Саньки, хвастливо заявил:

— Видали, как я его? Ненавижу трусов!

Санька задыхался от ярости, однако сдерживался. Но Кешкина наглость вывела его из себя.

— Ты сам трус! — крикнул ему. — Ты убежал, а не я!

— Ха-ха-ха! — фальшиво рассмеялся Кешка. — Видали мы таких героев! Стал бы я от тебя бегать! Как же! Просто, пошел к пацанам. Помалкивал бы уж, принцесса!

Санька готов был ринуться на обидчика, но он еще никогда не дрался и не знал, как это делается. А Кешка, принимая молчание мальчишек за поддержку, обнаглел совсем. Засунув руки в карманы, демонстративно прошелся мимо. Туда, обратно и заметил:

— Эх, еще бы со второй стороны добавить, совсем бы здорово. За хомяка бы принять можно.

— Не лезь! — отстранил его руку Санька. — Тебе говорят!

— Ух, ух, ух! Напугал, спасу нет!

У Саньки напряглось все. Он хрипло выдохнул:

— Уйди! Худо будет!

— Мне? — удивился Кешка. — От тебя? На вот, выкуси!

И подсунул кулак к самому Санькиному носу.

Дальнейшее Санька помнит смутно. Он даже удивился, когда увидел Кешку прижатым к полу. И откуда только взялись силы. Руки сделались хваткими как клещи. Кешка сопел, ворочался, но вывернуться не мог.

— Отпусти! — брызгая слюной, кричал он. — Говорят, отпусти!

Санька молча продолжал стискивать Кешку.

Вокруг стояли мальчишки и с любопытством наблюдали за схваткой.

В дверь просунулась голова деда Ильи. Надо же поглядеть, чего там вытворяют ребята. Однако, увидя Саньку, сидящим верхом на самом зловредном мальчишке, осторожно прикрыл дверь.

— Бей его! — орали мальчишки. — Бей, Санька!

И словно повинуясь их настойчивому требованию, Санька размахнулся и ударил. Раз, другой, третий.

Неожиданно Кешка перестал сопротивляться и заплакал. Тело его обмякло. Санька перепугался. Что наделал? Ведь ударял-то совсем не в полную силу, боялся как бы не убить.

Наступила тишина. Мальчишки тоже оробели. И вдруг их снова прорвало. Заговорили разом.

— П-правильно! — кричал Николай. — Давно пора проучить! П-по-кулацки себя ведет.

Санька вытер мокрый, должно быть, от Кешкиных слюней кулак и зло поглядел на Николу.

— Чего же не проучили?

— Рук марать не хотелось, — ответил Вадька.

— Марать! — передразнил Санька. — Ждали, когда я замараю?

Кешка поднялся с пола и, ни на кого не глядя, забрался к себе под одеяло, укрывшись с головой.

Мальчишки долго еще обсуждали случившееся, только Санька не принимал в этом участия.

А вечером, когда легли спать, Санька долго ворочался, лежал с раскрытыми глазами, стараясь понять, почему заплакал всегда драчливый, никому ни в чем не спускавший Кешка. Но так ничего и не понял.

Уже засыпая, почувствовал, что чья-то рука прикоснулась к его плечу. Не Кешка ли? Хотел вскочить, но услышал тихий шепот Мишки.

— Не вставай. Это я. Ух, и молодчага ты! Точно!

Санька пожал Мишкину руку и улыбнулся. Но чего это Мишка пробрался к нему тайком? Неужто боится Кешки? Странно…

* * *

Мальчишки в классе знали уже все. Разглядывали Санькину распухшую губу и сочувствовали:

— Ничего. Заживет. Зато ты ему дал!

Санька отмалчивался, но в душе был рад, что мальчишки одобряют его драку, что признали его. Может, теперь перестанут дразнить. А если даже и не перестанут, заставит! Теперь ему все нипочем. За ночь многое успел передумать и понять. Кто сильный, того боятся трогать. Взять хотя бы братьев Собакиных, Костю и Осипа, или как их по-иному, называют мальчишки Коську и Оську. Почему их никто не решается тронуть? Потому что они могут дать сдачи. Этим и держался Кешка. Ведь он, что делал! Если кто ему досаждал — подкарауливал с дружками и избивал.

Мальчишки, собравшись возле Саньки, рассуждали:

— Трусы мы, самые настоящие.

— Ну, да. Просто жили не дружно.

— И боялись.

— Но теперь мы ему покажем!

— Не хвастайся. Первым подожмешь хвост.

— Один — может быть. А все?

Санька видел, как ежились, сидя за своими партами, Ленька и Витька. Им было страшно.

В разгар спора появился Кешка. Мальчишки сразу умолкли. А он, ни слова не сказав, прошел к своему месту и сел рядом с Ленькой.

Неуверенно, подталкивая друг друга, мальчишки стали собираться возле него. Однако в коридоре прозвенел звонок и все рассыпались по своим местам.

Учительница рассказывала новое правило по арифметике, писала на доске, потом спросила, все ли понятно, и вызвала к доске Саньку. Занятый наблюдениями за Кешкой и Ленькой, он не слушал, о чем шла речь, и отвечать отказался. Да и как он мог пойти отвечать, если Ленька шепотом рассказывает Кешке о том, что здесь говорили ребята.

Учительница удивленно поглядела на Саньку.

— Странно. Ты всегда хорошо занимался.

— А сегодня нехорошо, — упрямо ответил он и сел без разрешения.

Это еще больше удивило учительницу.

— Что это с тобой? Ну что же, ставлю тебе двойку.

Она вызывала к доске еще нескольких ребят, но все, словно сговорились, молчали. Тогда она стала рассказывать все сначала.

Может быть, в перемену мальчишки и не стали бы нападать на Кешку. Но он сам привлек к себе внимание. Едва учительница вышла, как он стремглав кинулся к двери.

— Держи его! — крикнул кто-то из ребят.

У самой двери Кешка упал, налетев на подставленную ногу, и сразу же оказался под грудой тел. Каждый старался добраться до Кешки и отомстить за старое.

Саньке это не понравилось. Зачем же так? Это нечестно.

— Стой! — закричал он.

Но его голос утонул в гвалте. Тогда он кинулся сам в самую гущу свалки и стал раскидывать мальчишек, продолжая повторять:

— Погодите! Погодите!

Мальчишки отступили. Кешка поднялся с пола и, всхлипывая, побрел к своей парте.

Санька оглядел ребят и со злостью сказал:

— Эх, вы! Так и убить можно.

— Туда ему и дорога, живодеру! — высказался кто-то из ребят.

Пропуская мимо себя мальчишек, Санька увидел сбившихся в кучку девочек. Они глядели на драку большими перепуганными глазами.

— Ну, чего уставились! — крикнул Санька и выбежал в коридор.

В коридоре шумно. Мальчишки носятся, как угорелые, барахтаются на полу. И Санька вдруг впервые за время учебы почувствовал себя среди них равным. Ведь пацаны послушались его. А могли и ему под горячую руку всыпать. Его окрылило, что не побоялся вступиться за своего недавнего ненавистного врага, вселило веру в свои силы.

— Санька! — донеслось из конца коридора. — Иди-ка сюда!

Пристроившись спинами к теплой стене печи, стояли несколько мальчишек. Среди них братья Собакины.

— Слышь, — обратился к нему Оська. — Вот эти говорят, будто с белок шкурку снимают мешком, а не разрезают вдоль живота. Брешут, правда?

— Нет не брешут. Ее так и снимают. Тулункой называется.

— Ну, что я говорил!

— Да вы сговорились!

И заспорили. Мальчишки не могли понять, почему же тогда не снимают тулункой шкурок с других зверьков, раз уж это так просто. Толком никто не мог объяснить, и Оська торжествовал победу.

Даже на уроке не перестали спорить. Решили спросить у учительницы. Ведь она должна знать все.

— Фу, какая гадость! — брезгливо поморщилась она. — И охота вам об этом говорить? Нет, чтобы думать об уроках.

— Съели! — сморщив нос, прошептал Оська. — А у самой воротник из соболей!

* * *

В конце последнего урока учительница задала домашние задания и, вместо того чтобы распустить класс, зачитала список, ребят, кто должен остаться без обеда.

— За что? — послышались недовольные голоса. — У нас двоек нет.

Вскоре все разъяснилось. Кто-то наябедничал, что в классе была драка.

— Кто начал драку? — строго спрашивала учительница и медленно останавливала взгляд то на одном ученике, то на другом. — Так что же, будем сидеть и молчать?

В числе оставленных все, кто действительно дрался. Из интернатских только Санька и Вадька Лысый. Мальчишки с тоской поглядывали в окна. Поскорее бы вырваться на волю.

— Ну, так что? Не хватает смелости признаться? — заговорила после долгой паузы учительница. — Вот ты, Саша, скажи. Кто затеял драку?

Санька удивленно вытаращил глаза. Почему спрашивают у него. Других нет, что ли? Да и как сказать? Чтобы потом прозвали еще и ябедой? Нет уж, дудки!

— А что я? — поднимаясь ответил он. И сцена в классе вспыхнула в сознании. Ведь никто не начинал драки. Кешка побежал, и отсюда все началось. Нет, не отсюда. Если бы не побил его вчера, не было бы никакой драки. Значит, виноват в ней сам? Так и скажу!

— Я начал драку!

Мальчишки заерзали на скамьях.

— Так, — постучала по столу карандашом учительница. — От тебя я этого никак не ожидала. Нечего сказать, порадовал. Ну, что же. Ребята пусть идут по домам, а ты пойдешь со мной к директору.

— А директор уже ушел! — крикнул Вадька. — Вон идет по улице!

— Жаль, — сказала учительница и повернулась к Саньке. — Твое счастье. Но учти, в следующий раз так дешево не отделаешься. Понял?

— Понял! — буркнул Санька.

Собравшаяся было уходить учительница с любопытством поглядела на него и усмехнулась.

— Ты, кажется, и не раскаиваешься? Может быть, считаешь, что прав?

Санька глядел на вырезанные на парте буквы и с тоской думал о мальчишках. Теперь они уже пообедали и собираются на улицу.

— Смотри, Александр! Мне бы не хотелось огорчать твоего отца, сообщать ему, что ты становишься таким же хулиганом, как эти.

Хлопнув дверью, она поспешно вышла. Теперь усмехнулся Санька. Ишь, каждый день говорит: не портите мебель, не хлопайте дверями, а сама?..

— Ты почему соврал? — подошел к нему Вадька. — Отмолчались бы и все. Не станет же она сидеть с нами целый день. А теперь отцу скажет.

— Иди ты подальше! — разозлился Санька. — Тебе-то что за дело.

— Уф, уф! — фыркнул Вадька. — К нему по-хорошему. Раскипятился! Ну и сиди тут один. Тоже мне прин… — он хотел сказать принцесса, но осекся, увидя, как вспыхнули Санькины глаза.

— Лысый! — крикнул ему вслед Санька и стал собирать учебники.

* * *

Ленька замерз до костей. Приплясывая на скрипучем снегу, шваркал носом и, втянув голову в плечи, терпеливо ждал. При виде Саньки заулыбался и, прижимая к боку учебники, засеменил рядом.

— Сань! — позвал Ленька. — А ты здорово вчера! А? Теперь он к тебе не сунется! Правда! Я Кешку знаю.

Санька с удивлением поглядел на Леньку. С чего бы это Хвостик против своего дружка заговорил? Уж не затевают ли какой-нибудь пакости?

— Ну и что? — осторожно спросил Санька.

— Как что? — вытаращил глаза Ленька. — Теперь ты сам можешь любому надавать.

— А зачем?

— Чудной! Да чтобы тебя все боялись.

Санька молчал, стараясь понять, чего от него хочет Ленька. Чтобы боялись? А кому это нужно? И зачем? Решил выведать осторожно побольше.

— А дальше?

Ленька воровато огляделся и зашептал:

— Сильных всегда боятся. Против них никто не пойдет. Сильные всегда защитят.

— Кого?

— Других.

— А-а…

— Но, знаешь, по секрету. У Кешки есть брат. Старший. Он скоро должен приехать с грузом. И Кешка говорит, что тогда всю мысалу тебе расхлещут.

— Так, — пробормотал Санька и поежился. С Кешкиным братом ему не хотелось встречаться. Но что же знает еще Ленька? Спросил с независимым видом. — А тебе что за прок говорить это мне?

— Другом твоим хочу стать.

Санька рассмеялся.

— А я что враг?

— Нет, но… Плохо с Кешкой.

— А если я ему об этом расскажу?

Ленька остановился, испуганно заморгал глазами и, заикаясь, спросил:

— К-как расскажешь?

Санька не ответил, прибавил шагу. Ленька, сгорбившись, семенил рядом, старался заглянуть в глаза и жалобно упрашивал:

— Не надо, Сань. А? Он будет драться…

Одет Ленька бедно. Залатанное во многих местах пальто с короткими рукавами. Нет даже нижнего белья. Спит раздеваясь донага. Отец пропивает все деньги. А семья — семь ртов. Ленька старший, а за ним четверо малышей-заморышей. О какой уж одежде думать, когда дома единственная пища — картошка. А с нее разве станешь сильным?

— Ладно, — вздохнув, пообещал Санька. — Не скажу. Не бойся.

Ленька молча потряс головой, этим выражая благодарность.

Кешкиного брата Санька знал. Парень взрослый. Наезжая с грузом в село, останавливался на ночлег в общежитии и гонял мальчишек за водкой. А потом, немного выпив, заставлял пить и их, потешаясь над их неумением. Когда напивался изрядно, лез ко всем целоваться или колотил себя в грудь и доказывал:

— Ежели бы я умел грамоте, был бы сейчас… Ух, кем бы я был! — и мотал головой.

В воротах интернатской ограды мальчишки остановились. Посреди двора, кутаясь в одело, кто-то лежал на топчане и спал.

Санька взглянул на Леньку. Тот улыбался.

— Это Борьку пацаны хотят отучить дрыхнуть. Еще вчера собирались, да дед был дома.

— Дурак! — сказал Санька. — Чего здесь смешного. Он же простудится. Нашли потеху.

Ленька сразу посерьезнел, стал оправдываться.

— А что я? Они же.

В избе, столпившись у окна, мальчишки покатывались со смеху.

— Ворочается! — кричал Мишка.

— Видать, припекло! — Задыхался от хохота Вадька. — Гляди, гляди. Одеяло на голову стащил, а ноги… Ха-ха-ха!

Санька бросил сумку. Что же они делают с парнем? Может, он больной? Есть же такая болезнь, когда человека все время спать тянет.

— Соскочил! — вдруг разом закричали мальчишки и кинулись в рассыпную, по своим топчанам.

Хлопнула дверь. Борис не вошел, а влетел в комнату. Вид у него взъерошенный, заспанный. Зубы выстукивают мелкую дрожь.

— Д-дурачье! — дрожа всем телом, выкрикнул он. — Дурачье!

Мальчишки катались на топчанах, задирали вверх ноги и гоготали. Санька тоже не сдержался, прыснул в ладони. Борька почему-то обратил внимание именно на него и обозлился:

— А ты-то что, принцесса! Заткнулся бы!

Саньку передернуло. Опять принцесса? Ну, нет! Довольно! Спрыгнув с топчана, подскочил к Борьке и смазал его по лицу. Борькин подбородок задергался. Из глаз брызнули крупные слезы. Он съежился, стал маленьким, жалким. Сердце у Саньки заныло. Он понял, что поступил неправильно, и в то же время не мог поступить иначе. А все виноваты они! Додумались вытащить парня на мороз.

— Эх, вы! — крикнул он им. — Товарищи! Все из-за вас. Издеватели!

Мальчишки вытаращили глаза, уставились на Саньку. Вот, мол, обзывает издевателями, а сам? Кто ударил Борьку?

— М-мы же п-пошутили, — стал оправдываться Николай. — Д-для смеха. Без кулаков.

— Для смеха! — передразнил Санька. — Тебя бы на мороз!

Николай пожал плечами, поглядел на Борьку и виновато позвал:

— В самделе, ребята. Не складно вышло, — и решительно махнул рукой. — П-пошли з-за топчаном.

Покамест мальчишки втаскивали топчан, да устанавливали его на место, Санька с Ленькой забрались на кухню, нашли там краюху хлеба, разломили пополам и съели, запивая по очереди из железного ковшика холодной водой. Борька успел помириться с мальчишками и они засобирались на улицу, кататься с горки.

* * *

На каменистый обрыв намело толстый слой снега. Надо взобраться по пологому склону наверх и прыгнуть на кромку сугроба. Скорость спуска по почти отвесной стене такая, что дух захватывает и сладко-сладко замирает сердце.

А внизу рыхлый снег. В него как в пух врезаешься по шею и барахтаешься, выбираясь обратно.

Хорошо на горке. Интересно. Только сидит у Саньки в голове давняя затаенная мечта — раздобыть настоящие лыжи. С завистью поглядывает он на голый склон сопки, изрезанный лыжными следами вдоль и поперек. Там катаются мальчишки. Как вихри, летят они вниз с головокружительной высоты, оставляя позади две прямые синеватые полоски. Вот бы где хотел он быть. На лыжах, можно и домой на воскресенье бегать. Говорят, у лыжников здорово сила развивается.

Санька каждый день щупал свои мускулы и вздыхал. Так себе! Вот бы лыжи… А что если поговорить с отцом? Может, купит?..

С этой мыслью Санька и засыпал и просыпался всю неделю. Едва дождался субботы.

Еще не имея лыж, он уже рисовал в воображении, как мчится с кручи, как поворачивает на крутых поворотах, взметая фонтаны снежной пыли. А мальчишки глядят на него, разинув рты, и просят со слезами в голосе.

— Дай прокатиться, Сань!

Отец согласился сразу. Он даже посетовал, что не подумал об этом сам. Парень растет.

Однако мать и тут поторопилась со своими страхами. И разбиться, мол, может, и калекой стать, и ходить домой на лыжах далеко, еще замерзнет в пути. Отец посмеивался и стоял на своем.

— Экая ты трусиха, Танюша! Да мы с ним на лыжах теперь всю тайгу исколесим. Верно, сынок?

— Верно! — согласился Санька, замирая от радости. — Вместе!

— Значит решено! Будут у тебя лыжи! Самые настоящие, охотничьи!

Санька уточнять не стал — когда. Раз отец сказал — все! И незачем переспрашивать. Только не терпится. Нет на сердце покоя. Будто потерял что.

Отец оказался аккуратен, как всегда. Во вторник приехал в село специально за тем, чтобы привезти лыжи. Лыжи были настоящие, охотничьи, камусные, обтянутые снизу кожей с гладкой, короткой шерстью.

В тот же день, сопровождаемый мальчишками интерната, отправился Санька на сопку. Упираясь палками, он осторожно шагал по скрипучему снегу, а с обеих сторон сыпались советы:

— Ты не шагай, а скользи! — подсказывал один.

— Палками, палками отталкивайся! — убеждал другой.

— Куда же ты на лыжину наезжаешь! — возмущался третий. — Делай шире ноги!

Не успели дойти и до подножия, а Санька взмок и выбился из сил. Лыжи не подчинялись. Лезли одна на другую или разъезжались в стороны. А тут еще мальчишки галдели и только мешали. Так бы и турнул их палкой.

— Эх, ты! — поддразнивал Мишка. — Разве так ходят? Надо вот!

И размахивая руками, показывал как надо.

— Больно ты знаешь, — огрызнулся Санька. — Сам и на лыжах-то не стоял!

— А ну, дай! — возмутился Мишка. — Еще тебя поучу!

— На! — согласился Санька. — На!

Мишка не торопясь завязал шнурки, потопал лыжинами по снегу и, шибко оттолкнувшись палками, покатился, но сразу же потерял равновесие и, задрав одну ногу, повалился на бок.

— Ха-ха-ха! — загоготали мальчишки. — Научил!

Отряхивая снег, Мишка исподлобья глядел на развеселившихся ребят и ворчал:

— Ладно! Погодите! Это только спервоначалу. Больше ни за что не упаду.

Он снова оттолкнулся и опять упал.

— Лыжи кривые! — заявил Мишка. — Ну, точно, кривые! Самодельные!

— Сам ты кривой! — закричали мальчишки.

И началось. Каждому захотелось немедленно прокатиться. Заспорили, кто будет первым, кое-как договорились.

Пробовали все и падали все, кто нарочно для смеха, кто и по правде. Было много веселья и удовольствия.

Потом катались с горы. Не с самой вершины, а так, с холма. Сдерживая нетерпение, Санька пережидал, покамест подойдет его очередь и становился на лыжи. Однако с каждым разом убеждался, что научиться нелегко.

Увлеченные катанием, не заметили, как к ним, ловко затормозив, подъехал парень на самых настоящих лыжах.

— Эй, огольцы! — закричал он. — Вам не надоело кувыркаться?

Мальчишки умолкли, обступили парня, разглядывая его лыжи.

— Н-не получается, — робко пояснил Николай. — Хоть ты лопни.

— Зачем лопаться? — рассмеялся парень. — Надо держаться свободней, не напрягаясь.

Он дал еще несколько советов, и правда, меньше стали падать мальчишки, лыжи сделались послушнее, но первый пыл уже прошел, потом и одежда намокла, и ребята засобирались домой. Отказался идти один Санька. Ему хотелось во что бы то ни стало научиться именно сегодня, сейчас, чтобы завтра кататься, как этот парень.

С гамом и криками мальчишки отправились в поселок, а Санька стал взбираться на горку.

Однако, оставшись один, он вдруг почувствовал себя уставшим и очень одиноким. К катанью пропал интерес. Потянуло к ребятам. Только поднимут на смех, скажут, что пороху не хватило. Упрямо решил остаться. Но, как на беду, успехов не прибавилось. Наоборот, чем дальше, тем хуже получалось. Санькой стало овладевать отчаяние, да ко всему еще и застыли руки и ноги. Заплакал от горя и бессилья и, подхватив лыжи под мышки, пешком направился в интернат.

* * *

Замелькали однообразные, похожие один на другой, дни. Санька все больше входил в роль независимого человека. Его не решались не только обижать, но в его присутствии не трогали и других. Нередко к нему обращались за помощью или советом. Это было особенно приятно.

Казалось, что уж теперь-то можно сказать уверенно: все хорошо! Все замечательно! Но в голове сидела одна неотступная мысль и не давала покоя. В памяти остался тот злосчастный день, дергающиеся Борькины губы, полные слез глаза. Не мог себе простить, что ударил обиженного и слабого Борьку. Ну, подумаешь, обозвал принцессой. Мало ли чего не скажешь в таком состоянии. Не очень-то весело попадать в такую историю.

Однажды учительница заболела и весь класс распустили по домам раньше обычного. Мальчишки убежали кататься с обрыва, а Санька поленился и остался в избе один. Не прошло и нескольких минут, как стало скучно.

В комнате деда Ильи слышалось невнятное бормотание. На кухне стучала ножом бабка Аграфена, готовила обед. А в комнате пусто-пусто. Привык к компании и не мог теперь сидеть в одиночку. К деду, что ли, пойти?

Постучался.

— А! Это ты! — гостеприимно распахнул дверцу старик. — Ну, входи, входи. Гостем будешь. А вина купишь — хозяином станешь!

Санька знал, что это всего лишь поговорка, но ответить захотел тоже шутливо:

— Так ведь у меня, дедка Илья, карманы с дырками. Налить некуда.

Шутка деду пришлась по душе.

— Хе-хе-хе, — рассмеялся он. — А в тебе, оказывается, окромя этакой глазастости и смешинка есть. Это, парень, хорошо. Без смешинки трудно на свете жить. Ну-к, а теперь рассказывай, зачем пожаловал.

— Да, так просто, — смущенно ответил Санька.

Дед внимательно поглядел на него и засуетился, подставляя табуретку. Голова его на тонкой шее вертелась легко и свободно, как на веревочке.

— Ну, садись рядком, да потолкуем ладком, — певуче проговорил старик. — Только думается мне, что не просто ты пришел. А с делом. Вот и расскажи. А я послушаю. Глядишь, и дельное чего придумаем. Не зря же говорят, одна голова хорошо, а две лучше. Ась?

Санька разглядывал сухие неразгладимые морщинки на лице деда. А ведь и правда, может, старый и присоветует чего. Вон лет-то ему сколько! Немало на своем веку повидал всякого.

Повинуясь вопрошающему взгляду старика, Санька стал рассказывать. И про драку с Кешкой, и про Борькины заплаканные глаза, и вообще обо всем, что было на сердце. И по мере того, как изливал душу, легче становилось на сердце, будто сбрасывал с плеч тяжелый груз.

Старик слушал молча и внимательно. А когда Санька закончил, опустил голову и, как бы размышляя вслух, стал говорить.

— Вишь ты какая история. То-то я примечаю, ровно подменился ты. Хмурей тучи ходишь. А тут загвоздка. Ну, что пацанам спуску не даешь — правильно. Неча им потакать. А что совесть заговорила — дело сложней. Совесть, она внутри, ее водой с мылом не, отмоешь. Она, будь она неладна, и меня вон уж который год допекает. Как раздумаюсь — жить на свете нет охоты.

Дед вздохнул и некоторое время сидел молча, устремив взгляд куда-то далеко-далеко, сквозь разрисованное морозом окно. Потом, спохватившись, покачал головой и стал рассказывать:

— Был у меня такой случай. Навроде твоего. Так, может, со стороны и пустячный, а вот сидит в памяти, как кирпич в поде. До сих пор простить себе не могу. Не могу и все. Хоть ты тресни.

Было мне в ту пору годков двенадцать, может, маленько больше или маленько меньше, не в том суть. Это вроде присказки. Отец мой был крестьянин работящий, жил зажиточно. Хозяйство держал большое. Одних коров двенадцать штук, не считая лошадей и там всякой прочей живности. Вот и разумей, чем я мог заниматься летом. Не смекнул? Да где тебе смекнуть. Иные нонче времена, иные и люди. А занимался я все лето напролет тем, что пас скот на луговых пастбищах.

Имелись в нашем селе такие же как и я гаврики. Четверо. Мои самые, что ни на есть, закадычные друзья. Сгоняли мы коров в одно место, разводили костер и веселились, как умели. А чтобы коровы далеко не разбредались, караулили их по очереди.

Еды отпускали нам не густо. Краюху ржаного хлеба, да луковицу для аппетита. И все. Считали, что на свежем воздухе, да у реки это самое распрекрасное кушанье. Так оно и было на самом деле. Сам, поди, едал этак не раз. А если набегаешься, да промнешься, вкусней пищи и не придумаешь.

Все было хорошо и спокойно, да, должно быть, бес попутал однажды. Размечтались как-то с мальчишками про разные вкусности. Про пряники медовые, про конфеты с начинками, которые и видели только по праздникам престольным. И так захотелось нам повкуснее чего-нибудь, спасу нет. Вот и взбрела мне в голову мысль домой сбегать.

— Яиц хотите? — спрашиваю у дружков.

— А где их возьмешь, — отвечают они.

— Если, — говорю, — коров моих постережете — принесу.

Мальчишки, ясно дело, согласились. Эка тяжесть — постеречь! Своих все равно караулить надо. А я через лесок, огородами, да прямиком в амбар. Прошмыгнул в дверь, а сердце как воробей. Так и стучит. Затаился, жду как бы кто не зашел. Маята на душе. Знаю, что неладно делаю, только на попятную нельзя, слово дал.

Стою, значит, и жду. В амбаре полумрак. По оба конца, у стен, сусеки для зерна. А посредине, на продольной балке, корзина-короб подвешена. В ней яйца. Накопилось их много, больше половины короба. На рынок собирались везти, продавать, а на вырученные деньги купить чего надобно.

Потянулся я к коробу. Высоко. Не достать. Да и висит шатко, а подставить нечего. Почесал в затылке да и полез по столбу, на котором балка лежит. А лезть неловко (ходили в ту пору без штанов, в длинных, до пят, рубахах). Вот и смекай, и лезть надо и рубаху придерживать. Ну, с грехом пополам добрался до кромки. Запустил одну руку в короб, другой держусь за столб. Взял два яйца, больше не ухватить. Положил их в подвернутый низ рубахи и опять потянулся, за очередными. Только чую, что уже взятые яйца того и гляди вывалятся. Плюнуть бы мне на них, да, видать жалко стало. Дернулся, чтобы подхватить, и зацепился рукавом за кромку короба. Что было дальше — страшно вспомнить. Сорвался я со столба и опрокинул на себя всю корзину…

Сперва перепугался, душа в пятки ушла. Потом чуть не завыл от горя. Да и как тут не завыть? Столько добра погубил! Такой разор устроил!

Но горюй не горюй, а и о себе подумать надо. Неровен час, кто зайдет. За такое по головке не погладят. Отряхнул с себя маленько жижу яичную да к двери. Выглянул из амбара — никого. Перекрестился и давай бог ноги. До самого пастбища летел как ополоумевший, не останавливаясь.

Мальчишки чуть не лопнули от смеха, как меня увидели. Оно и не мудрено, ежели похож я стал на пень, лишайниками обросший. Волосы слиплись, торчат шишом. Яичная жижа, подсыхая, начала стягиваться и тянуть кожу. Стою среди дружков, липкий да заскорузлый, и реву во всю головушку.

— Куда я пойду? Убьет тятька!

Ну, мальчишки тогда и посоветовали отмыть все, и полез я в реку. А потом весь день так и бегал голышом, пока рубаха не высохла. Ладно еще тепло было. Лето. А кабы осень?

Вечером, однако, надо и к дому. Согнали коров. Наказал мальчишкам, чтобы ни гугу, а у самого душа в пятках. Убьет ведь отец. Как есть убьет!

Сижу за ужином и чую на себе отцов взгляд. Пристально-пристально на меня смотрит, будто насквозь хочет меня разглядеть. А я что? Ем, да покрякиваю, всеми силами стараюсь вид делать, будто ничего мне не ведомо. Охота ли помирать не повидавши жизни.

Сидел, сидел отец, да этак-то ласково спрашивает:

— Илюш! Ты почто днем домой приходил? А?

Вытаращил я глаза, соображаю, на пушку меня берет, али уже все знает? А в голове тукает от напряжения. Тук-тук. Тук-тук. Нет, думаю, не должон знать. Ведь я следы свои убегая затер. Да и голос у отца больно ласковый, никогда так не разговаривал.

— А нашто, — спрашиваю, — мне домой? Разве бросишь коров?

Помолчал отец, сидит, подперши кулаком щеку, и глаз с меня не спускает.

— А ты, — говорит, — припомни. Может, зачем и приходил.

Только где уж там. Признайся, думаю, так сразу плетка по спине заходит. Запорет отец. Сижу, отпираюсь.

— Ну, ладно, — согласился отец. — А зачем рубаху стирал?

Между прочим, рубахи мы часто сами стирали, если измажешь, чтобы дома не попало.

— Так она грязная стала, — отвечаю, а у самого волосы на голове шевелятся.

Одним словом, не признался я. Нет. А вскоре беда приключилась. Захворал отец и помер.

Старик ссутулился, опустил голову и некоторое время сидел не шевелясь, а потом заговорил опять.

— Вот, парень. Много лет с той поры прошло, а нет-нет, да кольнет в сердце. А что если отец от горя помер?

Долго сидели молча. Вспомнил Санька разбитую посуду и свои скитания по тайге и неожиданно спросил:

— А вас бил отец?

— Хе! — усмехнулся старик. — Бывало. Но поделом. Зря не трогал. Справедлив был покойничек, царствие ему небесное. Да чего это я с тобой разговорился? Дел и без того полно. Беги, парень, погуляй, а мне недосуг.

Но Саньке уходить не хотелось. Умоляюще поглядев на деда, попросил:

— Можно еще немного? Я про скрипку хотел спросить. Это правда, что вы спасли музыканта?

— Кто это говорил? — насупился старик. — Ишь, языки-то без костей. Только бы и чесали их.

— Так хорошее же говорят, — не отступал Санька. — Говорят, будто он так играл, что плакали все кругом?

Дед перестал сердиться, вздохнул. Морщинки на его лице разгладились, лицо подобрело. Он любовно поглядел на скрипку и опустил голову. Наверное, больно вспоминать пережитое. Лучше уж не расспрашивать. Но дед распрямился и заговорил тихо и печально:

— Бывают, малец, в жизни такие зарубки, что ни время, ни годы не в силах их стереть. Вот и музыкант этот сидит в сердце крепко. Хороший это был человек. Умный. Вот годы только, будь они неладны, выпали на долю трудные. Голод был. Ты еще и не знаешь, что это за штука. И, дай бог, не узнать. В деревне оно еще ничего, жить было можно. А в городе? Там только тем и жив человек, что заработает. А когда заработка нет? Вот и шли горожане по деревням, чтобы выменять хотя бы отрубей. Пошел и он. А от города сюда путь не ближний, полторы сотни верст. Потом и зима стояла лютая. Ну и не дошел. Свалился возле самого села в голодном обмороке. Пока лежал, ноги и отморозил.

Дом мой в ту пору стоял в аккурат на краю села. Эвон, видишь в окнах маленькие форточки сделаны. Это чтобы, не выходя из избы, по волкам стрелять. Много их в те времена порасплодилось. По селу, как у себя дома, разгуливали.

Так вот. Возвращался я в тот раз домой. Смеркалось. Лошаденка моя вдруг метнулась с дороги в сторону, и увидел я человека. Вот, пожалуй, и все. Привез его к себе. Отогрел, оттер, да только ног не спас. Как стеклянные они у него сделались. Не помогли и в больнице. Так пониже колен и…

Дед махнул рукой и опять пригорюнился.

— Вот и прикинь, — сердито вдруг сказал старик. — Куда ему такому было теперь? На коленках ходить? Побираться? Так ведь человек же он! Живая душа! Был бы еще молодым. А в такие годы да после долгого голодания… Словом, оставил у себя. Мне что? С моим печным ремеслом и в неурожай жить можно. Сложил, к примеру, печь, а за это добрый мужик и мучки даст и мясца. Кто чем богат.

Недолго только после того прожил музыкант. Совсем мало. Но как, бывало, на скрипке играл! Как играл! Возьмет ее, голубушку, в руки, тронет смычком струны, и у тебя сразу сердце слезами и радостью наполняется. Все село собиралось под окнами. Бабы, так те, не стыдясь, ревели. Пронимало и меня. Да и как не проймет, если музыка в самое сердце проходит.

Старик покачал головой и вдруг уставился на Саньку.

— Ну, будет нутро-то из меня вытягивать! Иди, парень! Иди!

Не знал Санька, как дорого обходились деду такие воспоминания. После них по целой ночи не мог он смежить глаз. А наутро просыпался больным и разбитым.

* * *

Бывают в жизни такие отвратительные дни, когда с утра и до самого вечера преследуют сплошные неудачи. Началось с утра. Во время завтрака Санька уронил кружку с горячим чаем на колени. Ладно еще, чай успел поостыть, не ошпарил. Но ноги горели долго. В школе, на первом же уроке получил единицу за то, что во время диктанта заглянул в тетрадь соседа. После урока заторопился в коридор и, чтобы сократить путь, полез между партами. Но нечаянно зацепил рукавом чернильницу. Фиолетовый ручеек пробежал по парте через разложенную тетрадь Коськи Собакина, и расползся лужицей на скамейке. Братья тут же приперли Саньку к стене, но до драки дело не дошло. Ребята из общежития встали на защиту. Обозленные братья пригрозили рассчитаться потом.

Настроение было испорчено. Домой после уроков не хотелось, свернул к дому Игорька, узнать, почему он уже два дня не выходит на занятия.

Игорь лежал в постели с мокрой тряпицей на голове. Захворал.

Просидел у них почти до вечера. А когда засобирался уходить, вернулся с работы Аркадий Николаевич и заставил вместе с ним отужинать.

За столом разговаривали о разных разностях. Анна Прокопьевна угощала вареньем, расспрашивала о житье в интернате, а потом опять предложила, чтобы переходил жить обратно к ним. Санька не ответил ни да ни нет. Промолчал. И об этом больше не заговаривали.

К себе отправился затемно. Настроение хотя и улучшилось, но где-то в глубине души затаилось предчувствие чего-то нехорошего. Неужели еще что-то случится?

В полной темноте пришел в общежитие. Едва переступил порог, как увидел подвыпившего Кешкиного брата и вспомнил предостережение Леньки. Сам Кешка, подвернув под себя калачиком ноги, сидел на топчане и на его лице сияла нескрываемая злорадная усмешка.

Засовывая под топчан сумку, Санька краем глаз следил за длинной фигурой Семена, который, привалясь спиной к стене, держал в руках кожаные рукавицы и хлопал ими одна о другую, не спуская с Саньки осоловелых глаз.

Вот оно! — понял Санька. — Будет бить! Ну и пусть! Пусть!

Однако в глубине души рос протест. Ему совсем не хотелось оказаться с расхлестанным носом. Нет! Этого не будет! Он будет защищаться! Изо всех сил! Чего бы это не стоило!

Расстегнув шубу, прошел в угол, чтобы ее там повесить на гвоздик, но Семен перехватил на полпути, вцепился ручищей в воротник рубашки, передавил ее у шеи так, что трудно стало дышать.

— Ну, — приблизив свое лицо к Санькиному, прохрипел он.

В нос ударил запах винного перегара и табака.

— Понял? — заплетающимся языком прошипел Семен. — Еще не родился тот человек, кто наш род обидел!

И вдруг, отстранив Саньку на вытянутую руку, стал хлестать рукавицами по лицу. Хлопки, как выстрелы, отдавались в ушах. Санька попытался вывернуться, но не смог. Тогда, закипев злостью, он рванулся, увидел перед глазами побелевшую в суставах от напряжения руку Семена и впился в нее зубами.

Истошный вопль ударил в уши. Что-то теплое и соленое попало в рот. С трудом разомкнув судорожно стиснутые челюсти, Санька отпрыгнул к двери и замер в напряжении. Что делать дальше, он не знал. Ждал, как будут развиваться события.

Зажав руку между колен, Семен перегнулся пополам и охая завертелся по комнате.

— Звереныш! — Вдруг, распрямившись, заорал он. — Убью!

Санька знал, что бежать бесполезно, догонит. Надо было что-то придумывать. Может, на кухне взять железную кочергу, которой бабка Аграфена шурует в печи? Но в этот момент распахнулась дверь, кто-то оттолкнул Саньку в угол и стал между ним и Семеном.

— Не смей! — Санька узнал голос деда Ильи. — Не трожь!

Семен, обмякнув, попятился и сел на топчан.

— Эх, ты! — кричал дед. — Не стыдно, с мальчишкой связался! Большая Федора!

— Так он, смотри, гад, что сделал! — попробовал оправдаться Семен и показал окровавленную руку.

— Так тебе и надо! — жестко ответил старик. — Олух ты царя небесного. Мало тебе дураку! А теперь убирайся! Подобру-поздорову убирайся! И чтобы твоей ноги здесь больше не было!

Кешка глядел на Саньку со страхом, почти не моргая. Видать, считал, что уйдет брат, мальчишки опять изобьют его.

Перевязав какой-то тряпицей руку, Семен, ни на кого не глядя, оделся и хлопнул дверью.

Дед Илья взял Саньку за руку и повел за собой.

— Умойся, — посоветовал он. — А потом ложись и спи. Больше тебя никто не тронет.

— Спасибо, — потихоньку ответил Санька.

— Ничего.

Холодная вода освежила, перестали дрожать руки и ноги. Но сразу пришла усталость. Санька едва добрел до своей постели и, не раздеваясь, повалился, на нее. Ему что-то говорили мальчишки, но он не слышал — он спал.