За сотни верст от городов, в стороне от больших дорог, там где горные кряжи улеглись тяжелыми волнами, где прозрачные ручейки, речушки и реки торопливо сбегают в широкие долины и, распластавшись на просторе, спокойно текут к океану, в узкой лощине, на берегу небольшой речушки, вытянулись в одну линию полтора десятка домов и образовали поселок. Санькин поселок.

В километре, вверх по течению, в самой гуще леса — барак для сезонных рабочих. А ниже по реке, в том месте, где горы несколько расступаются, образуя небольшую равнину, подле самой подошвы горы — зимовье с крепким забором. Здесь останавливаются все, начиная от заготовителей леса до сплавщиков.

Вот и все владения артели.

Летом рабочие занимаются сбором сосновой смолы-живицы, заливают ее в бочки и на подводах отправляют в райцентр или прямо в город, который где-то совсем далеко.

Зимой работы не меньше. Рабочие валят лес, спускают его с круч, поближе к реке, чтобы весной с талыми водами сплавить вниз, опять же к райцентру, на лесопильный завод, где ровные толстые сутунки превращаются в штабеля пахнущих смолой и свежей древесиной досок.

Обо всем этом Санька знает уже давно и постоянно дивится, до чего же много надо этому городу и селу. Круглый год, изо дня в день, трудятся артельщики и не могут до конца насытить эту прорву.

Народ в поселке не буйный. Обычно в рабочие дни здесь всегда тихо. Только в воскресные или праздничные горланят пьяные, но и то не долго и безобидно. А погорланив, расходятся по домам. И снова на целую неделю наступает тишина. Скучно. Да и где взять веселье, если на всю артель одна гармошка-тальянка, у Семена Юдина, подаренная ему правлением за хорошую работу. Правда, есть еще патефон, у которого так много раз ломалась пружина, что теперь ее хватает лишь на полпластинки. Ну и балалайка, но на ней и играть-то толком никто не умеет. Так, камаринскую, две плясовых и все.

И вот пристали как-то артельщики к председателю — Санькиному отцу. Давай радио! Выписывай, или еще как, хоть из-под земли, но доставай! Ведь вон, уж во многих поселках оно есть, а мы чем хуже? Нешто мы Семены безродные или годы теперь не те? Слава богу, уж тридцатые идут. Тракторы на полях работать начинают.

Идея отцу понравилась. Съездил в районное село. Договорился с кем надо и где надо и выписал радиста.

Ждать пришлось недолго. Радист приехал, и не один, а с женой. Помимо небольшого чемоданчика, на дрожках стоял внушительный деревянный сундук, в котором и находилась вся радиотехника.

Ираида, жена радиста, молоденькая бойкая женщина, оказалась на диво общительной, быстро перезнакомилась со всеми обитателями поселка и тут же, с первого вечера, собрала в конторе людей.

Покамест радист готовил аппаратуру, она успела прочесть лекцию и под конец объявила, что сейчас будет говорить Москва. Народ так и ахнул, а тетка Серафима, та, что велосипед называет бесогоном, усмехнулась и ядовито спросила:

— Это ты что же, бабонька, над людьми смеешься? Да виданное ли дело, чтобы деревянный ящик без пластинок разговаривать стал?

Сказала и подбоченилась: дескать, знай наших. Не очень-то обманешь.

Ираида спорить с ней не стала, начала отвечать на вопросы. А вопросов ей задавали много, и видно было, что по душе пришлась новая жиличка женщинам поселка.

Санька с Мишкой пришли в контору раньше всех и заняли места поближе, в самом первом ряду, у того таинственного ящика, что привез радист.

Народу набилось битком. Некоторые женщины пришли с грудными младенцами. И когда у Ираиды иссяк запас новостей, черный круглый громкоговоритель, подвешенный на стенку, вдруг завизжал, визг перешел в завывание и, наконец, откуда-то из непонятного далека появился голос.

Люди замерли. Но голос внезапно пропал и зазвучала музыка.

— Ну, что я говорила! — воскликнула бабка Серафима и оглядела сидящих — То ж патефон!

На нее зашикали, а Мишка пробубнил в самое Санькино ухо:

— Вот, да! Как хошь, а я радистом стану, чтобы музыку слушать. Целыми днями.

Санька не ответил. Уж если раньше он готов был слушать тальянку хоть до утра, то теперь эта удивительная мелодия полонила его сердце, захлестнула радостью. Окруженный людьми, он сейчас забыл о людях и слушал, весь превратившись в слух.

С этого вечера так и повелось собираться в конторе, поговорить, послушать невидимого диктора, погрустить под музыку. Бывало зайдется чей-нибудь младенец в крике, так тут же со всех сторон зацыкают на бедную женщину и та, обозленная, подхватив своего ребенка, протиснется к выходу и недовольно проворчит:

— У, идол! Не мог уж повременить.

Радиста с женой поселили прямо в конторе, в маленькой комнатке. Сердобольные жены артельщиков помогли им устроиться, даже занавески на окна притащили.

Но не всем нравилось вторжение в контору молодой пары. Санька слышал однажды, как жена бухгалтера Степанида жаловалась матери:

— Как бы эта язва мужикам нашим головы не заморочила. Ишь, веретено какое!

— Ну, что вы, — успокаивала мать. — Она ведь замужем. Да и не похоже, чтобы была порченой.

— Как же! Знаем мы этих, городских, крученых. Это с виду они славные да бескорыстные.

Сильно разозлился тогда на Степаниду Санька. Вот ведь напраслину на человека несет и не краснеет. Хоть бы мужик у нее был хороший. А то поглядеть не на что. Нос как картошка, а глаза маленькие, как у крота.

* * *

Вскоре Ираиду стали называть Ираидой Акимовной. А все потому, что она стала учительницей. Везти ребят в районное село родители не решались. Таких малышей — и вдруг оставить одних. Боязно. И обидеть могут, и мало ли что еще. А здесь лучше. Прямо под боком. И приглядишь в любое время, и в обиду не дашь. Да и Ираиде делать нечего, какое у нее хозяйство! Даже кошки нет. Потом у нее и грамоты поболе, чем у кого другого.

В большой комнате конторы поставили столы, скамьи, а чтобы малышам было удобней сидеть, ножки у столов подрезали. Все остались довольны, кроме бухгалтера. Ему пришлось перебираться со своими шкафами в коридор. Но не прошло и недели, как бухгалтер смирился со своей участью, и едва ребятня высыпала в коридор из комнаты, он оттягивал на самый кончик носа подвязанные засаленными шнурочками очки и, глядя поверх их, лукаво улыбался:

— На перекур? — протяжно спрашивал он и косил поблескивающими глазами на Ираиду.

— На перекур, — отвечала она и покрикивала на ребят. — А ну, сыпь на улицу, мальчишки!

Бухгалтер провожал ее глазами до дверей, вздыхал, натягивал под брови очки и утыкался носом в бумаги.

А однажды, замешкавшись в классе, Санька услышал разговор уборщицы тетки Лизаветы с бухгалтером.

— Родятся же на свет этакие чародейки, — печально говорил бухгалтер.

— И не говори! — охотно отозвалась Лизавета. — Ну и баба! Ну и баба! — повторяла она и причмокивала толстыми мясистыми губами.

Раньше, пока Ираида еще не была учительницей, Санька не обратил бы внимания на такие слова. Но теперь обиделся за учительницу. Какая же баба Ираида Акимовна? Да ведь она учительница! Да ведь она умная, веселая и… В общем она умела быть и хорошим, внимательным товарищем, и другом, которому можно доверить самую сокровенную тайну, и вместе с пацанами лазила по скалам, никого в тайге не боялась, а самое главное, мастерски умела свистеть в два пальца.

Учиться у нее было легко и интересно. Каждый день перед уроками она рассказывала новую интересную историю, а их у нее в памяти бесчисленное множество.

Иногда, после какой-нибудь смешной истории, мальчишки забывали про урок, начинали баловать. Ираида Акимовна делала сердитое лицо, стучала по столу карандашом. Когда восстанавливалась тишина, строго говорила:

— Если так будете себя вести — нарву уши!

И все верили — так оно И будет. Но это нисколечко не пугало. Такая игра даже нравилась. Потому-то с большой неохотой расходились на летние каникулы, после первого года учебы. Да и Ираиде Акимовне не очень хотелось расставаться с ребятами. Так все лето и провела с ними, на реке да в горах.

А потом начался новый учебный год, и никто не предполагал ничего плохого. Беда нагрянула внезапно и совсем с неожиданной стороны.

Вовсю журчали мутные ручьи талой воды. Весна дружно сгоняла снег. Приближалось беззаботное лето и конец учебы, когда Ираида Акимовна вдруг присмирела. Ее словно подменили. Всегда свежее, румяное ее лицо стало бледным. Под глазами появились темные тени. Часто, ведя урок, она останавливалась у окна, долго стояла перед ним и молчала.

Рассказывали, будто недавно ее бил муж, а потом к ней заходила жена бухгалтера. О чем она там говорила целых полчаса, никто так и не узнал. Только сразу после этого Ираида Акимовна засобиралась в дорогу и, кое-как закончив занятия, в день, когда ее муж уехал в райцентр за батареями к приемнику, объявила о своем отъезде.

Прощание было коротким и грустным. С небольшим чемоданчиком, на дрожках, она уезжала навсегда куда-то далеко-далеко, к самой реке Волге, где жили ее родственники.

— Будьте счастливей меня, ребята! — крикнула она мальчишкам, когда повозка покатила по дороге.

И то, что назвала она их не пацанами, как обычно, а ребятами и что в голосе ее не было веселья, заставило сжаться Санькино сердце. Ох, как переживал он этот отъезд! Ему казалось, что потерян самый лучший, самый настоящий друг, какого уж никогда не будет.

Вернувшись из районного села, муж Ираиды Акимовны тут же кинулся нагнать ее, вернуть. Но вернулся лишь через несколько дней, один и вдребезги пьяный. Говорили, что, протрезвев, он долго ругался с бухгалтером, а потом избил его жену и исчез сам.

Прошло лето. Приближался новый учебный год, а учительницы найти не могли. И решили тогда артельщики отправить своих подросших ребят учиться в село, где имелась настоящая школа.

Санькин отец оседлал своего любимого коня — Красавчика и отправился на разведку. Санька провожал его до моста, все еще не теряя надежды уговорить.

— Пап, — просительно говорил он. — Мог же ты выписать радиста. Выпиши и учительницу.

— Ну, уж нет. Хватит с меня этих выписываний, — рассеянно ответил отец и поглядел на Саньку. — Да ты не бойся. Будешь жить у моих знакомых, а Мишку с ребятами определим в общежитие. И потом надо же когда-то и тебе начинать жить самостоятельно. Как думаешь?

— Здесь лучше, — упрямо ответил Санька.

— Не спорю. Жизнь, она и закалить может и сломать… Но второе тебе по-моему не грозит. Таежное испытание ты перенес по-мужски. — Отец поглядел на сына со своего высока и, перегнувшись в седле, потрепал за вихор. — Ну нечего расстраиваться. Я же буду приезжать каждую субботу. За тобой.

Возразить отцу нечем. Он прав. А на сердце такое тревожное беспокойство.

Мать весь вечер рассказывала про знакомых, с которыми должен договориться отец.

— Это интеллигентные и очень хорошие люди, — говорила она. — Аркадий Николаевич имеет высшее образование, работает начальником финансовой конторы. Анна Прокопьевна тоже не чета нам. Она из культурной городской семьи. И потом у них есть мальчик — Игорь. Он тебе ровесник. Будет с кем провести время. И дом рядом со школой, и покормят тебя вовремя, и помогут в учебе. А главное, сделают из тебя культурного, интеллигентного человека.

Уговаривать-то уговаривала, а сама с тревогой вглядывалась в лицо сына. Так бы душой-то не отпустила от себя. Что там ни говори, а сама, если и обидишь, сама и приласкаешь.

* * *

В раскинувшейся среди гор долине, стиснутой с одной стороны высоким обрывистым плато, прижимаясь к которому несла свои воды река, с другой — круто падающей каменистой сопкой, вытянулось на добрых пять километров село. В самом его центре, на возвышенном месте стоит двуглавая старинная церковь. Неподалеку сгрудились основные учреждения района и средняя школа. Школа начальная, где предстояло учиться Саньке, находилась ближе к окраине. Это было одноэтажное деревянное здание, построенное в форме буквы П. Площадка перед зданием засажена молодыми тополями, а вокруг — дома. Маленькие и большие. Старые, почти до окон вросшие в землю, и совсем новенькие, желтеющие тесом и бревнами. К одному из домов, не очень новых, и подъехала пролетка, в которой сидел ученик будущего третьего класса Санька.

— Ну, вот, — остановив возле ворот коня, проговорил отец. — Вот и приехали. Здесь будешь жить.

В доме заканчивали обед — пили чай.

Отец поставил в уголок у двери сундучок. Санька бросил поверх него шубейку и сколоченную накануне отъезда плотником Захаром деревянную сумку под учебники.

— Здравствуйте! — сказал отец. — Принимайте квартиранта.

Из-за стола поднялась полная широколицая женщина, улыбаясь, пошла навстречу.

«Анна Прокопьевна», — отметил про себя Санька.

Следом за ней подошел ее муж Аркадий Николаевич.

— Вы уж нас извините, — пожимая руки, стал оправдываться отец. — Оторвали вас от обеда.

— Ничего. Извиняем, — голосом немного скрипучим ответил Аркадий Николаевич. — Напротив. Это даже преотлично. С нами по чашке чайку.

— С удовольствием, — отозвался отец и повернулся к Саньке. — Примем приглашение, сынок?

— Я не хочу, пап, — едва пролепетал Санька.

— Стесняется, — нараспев проговорила Анна Прокопьевна и улыбнулась. — Ну, мы его в таком случае сразу в компанию. Игорек! Иди знакомься со своим новым товарищем.

— Сейчас! — отозвался за столом Игорек. — Чай допью.

— Игорь! — строго прикрикнул Аркадий Николаевич. — Не безобразничай!

— А, что я? — недовольно проворчал Игорек. — Скорей уж и не безобразничай. Будто я…

— Да замолчишь ты или нет!

Санька с удивлением и опаской поглядел на Аркадия Николаевича. Ишь, как покрикивает! Поди, станет кричать и на него? И вообще он какой-то не очень… Вот, например, глаза. Большие и выпуклые, рост наоборот маленький, почти как у карлика. Узенькие усики над верхней губой совсем не идут к его розовому лицу. И так вдруг расхотелось оставаться в этом доме! Так расхотелось!

— Здравствуй, что ли!

Санька повернул голову. Рядом стоял Игорек с протянутой рукой.

— Здравствуй!

— Идем, покажу, где жить будешь.

Санька взглянул на отца, тот улыбнулся и утвердительно кивнул головой.

Комната была очень хорошей. У окна небольшой письменный стол с выдвижными ящиками. Слева и справа у стен одинаковые металлические кровати. Над кроватями одинаковые коврики с оленем и лесом. На полу домотканые пестрые половички.

«Ишь, не поскупились, — подумал Санька. — Наверное, хорошие люди, добрые, хоть и некрасивые».

На Игорьке вельветовая светло-коричневая толстовка и короткие штанишки. Светлые вьющиеся волосы пострижены под польку. Под широким лбом поблескивают внимательные серые глаза.

— Что молчишь? — спросил Игорек. — Чего-нибудь расскажи. Смешное.

Санька удивленно поднял брови, стал соображать, о чем бы это рассказать, но в голову решительно ничего не лезло. Так, всякие пустяки, о которых и говорить-то не хочется.

Игорек подождал и улыбнулся.

— У тебя нет языка? Да?

— Есть! — обиделся Санька.

— Почему же тогда молчишь?

— Думаю.

— А ты не думай.

Санька усмехнулся. Как это можно не думать. Вот чудак!

— Да, нет. Ты меня не так понял, — поправился Игорек. — Я ведь не то, чтобы совсем не думать, а просто разговаривать и все.

Санька согласился с ним и спросил первое, что пришло в голову:

— А рыба у вас ловится?

— Больно я знаю, — разочарованно ответил Игорек. — А ты, что, рыбак?

— Нет.

— Зачем же спрашивал?

— Обыкновенно. Может когда и порыбачим.

— А ты умеешь?

— Маленько. Пескарей. Хариусы, они хитрые. На них нужна жилка.

— Какая жилка?

— Не знаю. Жилка и все. А у меня ее нет. А хариус, если леску видит, ни в жисть не возьмет. Другое дело пескарь. Ему лишь бы червяком пахло. Хватает как сумасшедший.

— Вот здорово! — восторженно сказал Игорек. — Меня научишь?

Разговор наладился. Игорь расспрашивал про поселок, про реку, про школу. И Санька, почувствовав себя бывалым, рассказывал и рассказывал, удивляясь собственной словоохотливости и тому любопытству, которое горело в глазах его нового друга.

— Ух, ты! — восклицал он. — Вот бы к вам!

— Это раз плюнуть! — разошелся Санька.

— Вот только не пустят, — вздохнул Игорек. — Трясутся надо мной, как над… Ну, над кем можно трястись?

— Как над кисельной принцессой, — подсказал Санька.

— Точно! Даже еще сильней!

— А надо мной не трясутся, после того как я заблудился в тайге, — с гордостью заметил Санька.

— Врешь! — недоверчиво прищурился Игорек. — Так и заблудился, по-настоящему.

— По-настоящему. Только через три дня нашли.

— Эх, мне бы. Чтобы не тряслись.

Скрипнув, отворилась дверь.

— Ну, вот видите. Они уже подружились, — приветливо улыбаясь, сказала Анна Прокопьевна.

— Тогда я спокоен, — проговорил отец. — Ну, до свиданья, сынок, до свиданья Игорь. В субботу приеду. Как договорились.

Дрогнуло Санькино сердце. До самого последнего дня он надеялся, что найдется учительница. Даже едучи сюда, он все еще надеялся, что побудут они здесь недолго с отцом и вернутся обратно. Но теперь все надежды окончательно рухнули. Отец уезжает, а он, Санька, должен остаться. Держась изо всех сил, чтобы не расплакаться, он постарался улыбнуться. Пусть отец думает, что у него все хорошо.

За воротами стояли вдвоем с Игорьком, пока повозка, увозившая отца, не скрылась за домами. Тоскливо стало и одиноко.

— Идем в огород? — предложил Игорь.

Саньке было совершенно безразлично куда идти или не ходить совсем.

Через весь огород тянулись ровные грядки. Они были похожи на пестрые ковровые дорожки, склонившись над которыми возвышались долговязые, лопоухие подсолнухи. Многие были уже обезглавлены и кверху торчали голые, расщепленные наверху стебли, с клочьями белой ваты на концах.

Подбежав к первой грядке, Игорек захватил в горсть большой пучок стеблей и выдернул гирлянду оранжевых куцехвостых морковок.

— Каротельки! — радостно сообщил он, потом отделил из пучка четыре штуки покрупнее, а остальные засунул обратно в грядку. — Сладкие!

После моркови ели бобы, горох, репу. Рты у обоих стали грязные, будто заросли бурыми усами.

— А ты пробовал курить? — неожиданно спросил Игорек.

— Нет, — ответил Санька.

— А я пробовал. Горько и противно, зато здорово. Хочешь попробовать?

Зашли за сарайку, которая примыкала к дому, примяли, лебеду и уселись рядышком. Игорек раскопал у стены мох и достал что-то, завернутое в порыжелую газету.

— Вот, — разворачивая произнес он. — Махра. Самосад. Манжурский. У пацанов на ножичек выменял.

Он оторвал кусок газеты и протянул Саньке.

— На, закуривай.

Цигарка получилась кривая и толстая и никак не хотела склеиваться. Чуть не всю ее исслюнявил. Игорек подождал, пока Санька управится со своей, и зажег спичку.

Едкий дым щипал глаза, выдавливал слезы. Во рту стало до противного горько, будто лекарство выпил. Нечаянно дохнув в себя, Санька захлебнулся дымом и закашлялся. Цигарка развернулась, табак высыпался и в руке осталась пустая бумажка.

Протирая глаза, Санька почувствовал, что пахнет горелым тряпьем. От штанов поднималась тоненькая струйка дыма.

— Ух, ты! — испугался он. — Прожег. Дырка.

Игорек засмеялся. Но увидя огорченное лицо Саньки, успокоил:

— У меня в первый раз так же было. Привыкнешь. Вот только научиться бы как пацаны. В затяг. Знаешь, как здорово. Даже завидно. Но я все равно научусь!

Он закашлялся, рассердясь, швырнул цигарку на землю, придавил каблуком и сплюнул.

— Не выходит. Хоть ты лопни. Идем лучше в лес.

До околицы рукой подать. У последнего дома из-под низкой подворотни высунулась злая собачья морда и зарычала. Санька испуганно отскочил, а Игорек весело засмеялся и, став на четвереньки, передразнил пса:

— Р-р-р. Гав!

Пес залаял и стал прыгать на ворота.

— Идем, — позвал Санька. — Еще вырвется.

— Не вырвется, — успокоил Игорек. — Я с ним постоянно так переговариваюсь. И потом забавно. Пес. Зовут его Барс, а называют овчарка. Овчарка ведь она. Смешно, правда?

Зашагали дальше. Позади бесился пес. Его хриплый лай еще долго оглашал воздух, бухал как в бочку.

Лесок начинался у самой подошвы горы. Низкорослые чахлые березки с изуродованными стволами, осины. Между деревьев трава скошена, прокосы еще видны, так и выступают ровненькими желобками. Неподалеку стожок сена.

Играли в прятки, в догонялки, качались на упругих ветвях и много смеялись. Саньке нравился Игорек. С ним было легко и просто, потому что он не старался поставить себя над Санькой командиром. А когда возвращались, рассказал страшную историю.

Было это в прошлом году. Его мать с соседкой ходили за березовыми ветками для веников. (Вот оказывается почему березки все так изуродованы! Им не дают расти. Обламывают на веники.) Так вот, наломав побольше веток, соседка стала подсовывать под кучку ветвей веревку, чтобы обвязать, и вдруг закричала. На ее пальце, впившись в него зубами, извиваясь, висела гадюка.

Игорь замолчал, задумался, и Санька нетерпеливо спросил:

— А дальше?

— А что дальше? Умерла соседка.

— Почему же твоя мать не помогла ей?

— Больно я знаю. Испугалась, наверное. А потом, как помочь?

— Очень просто. Надо было высосать яд!

Игорь ничего не ответил.

* * *

Вечером, когда ребята вернулись домой, Санька был немало удивлен, увидя хмурые лица Анны Прокопьевны и Аркадия Николаевича. Игорек сразу насупился. Возле умывальника, когда мыли руки, шепнул Саньке:

— Опять что-то про меня узнали. Снова воспитывать будут.

— А как?

— Увидишь.

За столом Санька поглядывал на родителей Игорька и все хотел по выражению их лиц понять, что за беда нависла над другом. Но Аркадий Николаевич глядел в тарелку, а Анна Прокопьевна куда-то в сторону.

— Локти на стол ложить нельзя, — ни с того ни с сего заметил Аркадий Николаевич.

Санька не понял, что обращаются к нему.

— Александр! — укоризненно пропела Анна Прокопьевна. — Ты что, глухой? Убери сейчас же со стола локти. Это не культурно.

Вот оно что! Вон о какой культуре говорила мать! Только какая разница, как сидеть. Стол-то большой. Разве локти кому-то помешали? Не ноги же на столе. Вот если бы ноги… Тогда не культурно.

Между тем, Игорек держал себя так, будто ничего не должно произойти. Вертелся, заглядывал под стол, прицеливался хлебной коркой в окно. В ответ на сделанное Саньке замечание выставил свои локти.

Санька видел, как заблестели глаза Аркадия Николаевича, раздулись ноздри, а усики задергались.

— Дрянь! — вдруг взвизгнул он и хлопнул ладонью по столу.

Игорек вздрогнул. Санька тоже.

— Аркаша, — укоризненно проговорила Анна Прокопьевна. — Не надо так, Аркаша.

Аркадий Николаевич резко поднялся, несколько мгновений глядел на Игорька. Саньке показалось, что сейчас он его ударит. Но еще раз крикнув: «Дрянь», он убежал в свою комнату.

Наступило неловкое молчание.

— Бессовестный, — пристыдила сына Анна Прокопьевна. — Отца оставил без чаю. Гадкий, скверный мальчишка.

Игорь всхлипнул и вылез из-за стола. Правое его плечо заметно дергалось. Анна Прокопьевна сразу перестала браниться. В ее глазах появился страх.

— Ай-ай-айдем, — заикаясь, проговорил Игорек.

Санька не на шутку испугался и поспешил за другом.

Спальня, окрашенная отблесками гаснущей зари, стала еще лучше. Через окно хорошо был виден изрезанный дальними горами горизонт. Казалось, за этими горами лежит что-то огромное, раскаленное докрасна, и испускает горячее огненное сияние.

— Вот и все, — без всякого заикания сказал Игорек. — Завтра они будут наперебой меня угощать или обновку купят.

— Как? — удивился Санька, все еще не веря, что Игорек всего лишь притворялся.

— Очень просто. У нас всегда так.

— Но это нечестно. И ты сам виноват.

— А они не виноваты? Да? — вспыхнул Игорек. — А зачем тебя одергивают? Может, ты не знаешь. Ведь верно не знаешь?

Его заступничество тронуло Саньку. Действительно, он ничего не знал о локтях. И все-таки Игорьку не надо было так поступать.

Сквозь стенку, из соседней комнаты доносились голоса. Анна Прокопьевна и Аркадий Николаевич о чем-то громко спорили.

— Послушаем? — предложил Игорек и забрался с ногами на кровать. Санька хотел сказать, что это тоже некрасиво, но смолчал и тоже забрался на койку. Приникнув к стене, они затаили дыхание.

Словно ударяя во что-то гулкое, бубнил голос Аркадия Николаевича:

— Бу-бу-бу-бу. Довольно! Бу-бу-бу. Симулянт!

— Что такое симулянт? — спросил Игорек.

Санька пожал плечами, он не знал этого слова. Звонкий голос Анны Прокопьевны доносился отчетливее:

— Нервы. Он совсем нервный.

— Бу-бу-бу, — снова гудел Аркадий Николаевич. — Ремнем. Бу-бу. Лечить.

Игорек усмехнулся и вздохнул.

— Ничего не поймешь, — вяло проговорил он и взглянул на Саньку. — Давай лучше подушками кидаться.

— Не надо, — попытался отговорить Санька. — Порвем, еще хуже будет.

— Ну и что? Новые купят!

— Зачем мать с отцом сердить?

— Вообще-то верно, — согласился Игорек и, закинув руки за голову, лег на спину.

В это время в соседней комнате хлопнула дверь, и послышался голос Аркадия Николаевича:

— Игорь! Александр! Подите сюда!

— Чего это они? — вытаращил глаза Игорек. — Видать, решили воспитывать по-новому.

— Пойдем? — спросил Санька.

— Идем, — неохотно согласился Игорек.

Посуды на столе уже не было. Там лежало что-то, накрытое пестрым фартуком.

Аркадий Николаевич сидел на табурете, упершись локтями в колени, и пронзительно смотрел на мальчишек. Рядом стояла печальная Анна Прокопьевна. Она задала вопрос первой:

— Саша, неужели ты и дома дергаешь морковь целыми пучками?

— А потом засовываешь их обратно! — закончил фразу Аркадий Николаевич.

— Спокойнее, Аркаша, — остановила его Анна Прокопьевна и снова обратилась к Саньке. — Ведь это гадко. Гибнут растения, за которыми люди ухаживали все лето.

Санька не сразу сообразил, о каких растениях идет речь. О моркови? Он взглянул на Игорька и тот, словно подтолкнутый этим взглядом, вдруг насупился и сердито произнес:

— Это совсем не он, а я выдернул.

— Не лги, — печально и мягко остановила Анна Прокопьевна. — Не лги. Ты не мог этого сделать.

— Мог! — упрямо повторил Игорь. — И могу!

— Аркаша! — удивилась Анна Прокопьевна. — Что это с ним?

— А что Аркаша, — напирал Игорь. — Вечно мне слова сказать нельзя. Я выдернул! Я угощал!

— Ты как с матерью разговариваешь! — взвизгнул Аркадий Николаевич.

— А я, что, вру? Вру? Да? Я дергал! Я! Я!

— Ну, хорошо, — согласилась Анна Прокопьевна. — Пусть ты. Об этом мы с тобой еще поговорим. После. А сейчас скажите, чье это?

Она сдернула со стола фартук, и Санька увидел ту самую газету, из которой они с Игорьком делали цигарки. Это было неожиданностью. Игорь сразу нахохлился, и Санька понял — за это по головке не погладят. Побьют непременно. Надо выручать Игорька. Он подошел к столу, заглянул внутрь газеты. В нос ударил острый табачный дух. Оглянулся с опаской, как бы не дали подзатыльника, отступил к стене и твердо сказал:

— Табак мой!

— Боже! — взмолилась Анна Прокопьевна. — Аркаша! Он хочет научить нашего Игорька курить!

Стукнув маленьким кулачком по столу, Аркадий Николаевич забегал по комнате. Изо рта у него вырывались скрипучие резкие слова:

— Мерзость! Мерзость! Они хотят убить себя! Им не хочется жить! Это же яд! Яд! Понимаете вы это!

Задыхаясь от негодования, он рванул себя за воротник. Верхняя пуговица отлетела, стукнулась об пол и, покружившись, улеглась у порога. Проводив ее взглядом, Санька стал ждать, что будет дальше.

Игорек стоял набычившись, будто хотел кого-то боднуть. Плотно сжатые его губы побелели от напряжения. Дождавшись, когда умолк отец, он с вызовом произнес:

— Санька врет! Он хочет выгородить меня. Махра моя!

— Что? — ахнула Анна Прокопьевна. — Опять все берешь на себя! Опять! О, я так и знала, что этот гадкий мальчишка принесет в наш дом одни неприятности. Так и знала!

У Саньки вспыхнули щеки. Ведь это его назвали гадким. За что? За то, что соврал? Или они и на самом деле считают, что табак его? Но ведь Игорь сказал. Какие же это интеллигенты! А может, такими они и должны быть? Тогда что хорошее нашли в них мать с отцом?

Игорек поглядел на Саньку. В его глазах вспыхнул хищный огонек. Повалившись на пол, он начал по нему кататься и колотить ногами и руками.

— Моя махра! — безостановочно вопил он. — Моя! Моя! Моя!..

Аркадий Николаевич оторопело глядел на сына и не знал, что делать. Всполошилась и Анна Прокопьевна. Она безуспешно пыталась поднять его на ноги, хватала за руки и не могла удержать. Игорь катался по полу от стены к стене и голосил что было мочи.

— Я сам его учил курить! Сам! И махра моя! Я выменял ее у мальчишек, на ножичек, еще на прошлой неделе!

— Боже мой! — прижав ладони к вискам, простонала Анна Прокопьевна. — Я больше-не могу. Ну, будет же. Перестань! Пусть ты! Пусть твой табак. Пусть. Пусть. Господи!

Игорек сразу утих, сел на полу и, глядя на мать из-под бровей, недовольно проворчал:

— Что уж и попробовать нельзя? Да? Может, я и пробовал, чтобы больше не пробовать. Больно мне нужен этот дым!

Аркадий Николаевич с облегчением вздохнул и постучал по столу пальцем.

— Скверно себя ведешь! Скверно! — и не глядя на Саньку, поднял палец вверх. — А его отцу я обо всем расскажу! О-бо всем.

* * *

Завтракали молча. Саньку снова упрекнули за то, что он локти разложил на столе, как барин, что чавкает, как поросенок, что чай тянет со свистом, как паровоз, и вообще не умеет сидеть за столом. Санька ежился, не понимая, а как все это надо делать, робел и от этого делал ошибок еще больше. Ему даже показалось, что он вдруг поглупел, сделался балда-балдой. А в довершение всего Аркадий Николаевич внезапно вскочил со стула и, не попрощавшись, убежал из дому. Анна Прокопьевна укоризненно покачала головой.

— Какой же ты вредный, — печально произнесла она, обращаясь к Саньке. — Ну, зачем делать назло. Разве к тебе здесь плохо относятся? Папа Игорька желает тебе только добра, чтобы стал ты воспитанным, культурным человеком, не какой-то неотесанной деревенщиной.

Санька молчал, стараясь вспомнить, что же он сделал такое, из-за чего убежал Аркадий Николаевич? Может, нечаянно с шумом потянул из кружки чай? Или опять чавкнул? Но ведь он старался не чавкать. Неужели так ничему он и не научится, и за это его постоянно будут одергивать? И тоскливое чувство беспомощности сдавило сердце. Боясь наделать еще каких-нибудь глупостей, он отодвинул от себя кружку с недопитым чаем и вылез из-за стола.

Анна Прокопьевна усмехнулась. В ее голосе прозвучала ирония:

— Это как же понимать, Александр? Хочешь объявить голодовку. Ну, так мал еще. Садись сейчас же и ешь! Я совсем не хочу, чтобы твоя мама говорила, будто тебя заморили голодом.

Но Санька отрицательно покачал головой. Тогда Игорек, чтобы выручить его из неловкого положения, затормошил:

— Идем скорей. Опоздаем. Мам, он потом. Ладно?

Анна Прокопьевна вяло махнула рукой и стала прибирать со стола посуду.

— После уроков сразу домой, — крикнула она им вслед. — Никуда не заходите!

— Ну, да! — буркнул в ответ Игорек и потащил Саньку за рукав.

На улице солнечно, тепло. До школы недалеко. Пустились бегом. А когда завернули за угол, Игорек доверительно сказал:

— Теперь держись. Будут и тебя воспитывать. Каждый день. Уж я-то их знаю. Если бы вчера не повалился на пол — воспитывали бы до полуночи.

— Так уж и до полуночи!

— Не веришь? — по-отцовски вытаращив глаза, заспорил Игорек. — Сам увидишь! Мне-то какой прок врать? Но теперь не одному мне будет доставаться, а и тебе тоже. Только с меня взятки гладки.

Конечно, ему что? Дома. Что захочет, то и делает. А тут и возразить неловко — чужие люди.

— Но ты не робей, — успокоил Игорек. — Привыкнешь.

Возле школы толпились мальчишки. Девочки держались отдельно, поодаль. Было шумно. В гвалте ничего нельзя было разобрать, кроме отдельных восклицаний и смеха.

В первой группе мальчишек рыжий веснушчатый мальчик доказывал, что поймал летом во-от такого тайменя. Ребята не верили, посмеивались. А мальчик размахивал руками, показывая, как он выводил этого тайменя на песчаную отмель, как прыгнул на него и засунул руки под жабры.

— Не брешет? — спросил Саньку Игорек.

Санька, хотя сам не ловил тайменей, но слышал, как их ловят, и ответил:

— Бывает.

А мальчишка горячился и кричал:

— Да спросите у наших, дома. Они скажут.

Чуть подальше мальчишки сбились в плотный кружок и что-то разглядывали. Игорь растолкал ближних и закричал:

— Кто поймал? Санька! Иди сюда! Посмотри!

Мальчишки расступились, и Санька увидел пучеглазого совенка. Его держал худенький быстроглазый мальчик.

— А чем кормишь? — спрашивал Игорь.

— Рыбой. Он даже мыша съел. Целых полчаса проглатывал. Я и держу его в подполе. В комнате мама не разрешает.

— Отдай! — попросил Игорь.

Мальчик сконфуженно улыбнулся:

— Мне самому надо.

— Ну и держи его в подполе, пока не сдохнет. Я и сам поймаю.

В это время кто-то хлопнул Саньку по плечу.

— Здорово!

Сзади стоял Мишка.

— О! — воскликнул Санька. — Это ты!

— Ага. А ты почему к нам не заходишь?

— Когда? Да я еще не знаю, где вы живете.

— Вот и узнай. Кончатся уроки и пойдем. Идет?

Санька замялся. Ведь Анна Прокопьевна наказывала прийти сразу после уроков. А Мишка не унимался.

— Ну, так пойдешь или нет?

— Нет, — ответил Санька. — Сегодня не пойду. В другой раз.

Мишка сразу разозлился.

— Ага! — прищурился он. — Интеллигентиком стал! С нами знаться не хочешь! Да, знаешь, кто ты после этого? Знаешь?.. Предатель ты, вот кто! Принцесса!

— Ха-ха-ха! — засмеялись мальчишки. — Глядите, принцесса!

Санька почувствовал, что бледнеет. От обиды у него задергался подбородок. Мишка понял, что сказал лишнее, смутился и поспешно исчез в толпе. Игорь закричал:

— Ну, чего ржете! Сами-то кто?

Может быть, сейчас завязалась бы перепалка, но на крыльце школы появилась маленькая, сморщенная бабка с колокольцем в руке.

— Эй! — закричала она. — А, ну в классы! — и, размахивая колокольцем над головой, стала звонить.

Увлекаемый мальчишками, толкаемый со всех сторон, Санька ввалился в длинный коридор и задержался у второй двери справа. Здесь его класс. А в голове как молоточки стучат слова: предатель, интеллигенток, принцесса. За что его обозвал так Мишка? И тут Санька понял. Да ведь это мать ходила по всему поселку и всем рассказывала, как хорошо будет Саньке у знакомых, интеллигентных людей. Вот Мишка и обозлился.

В классе стоял гвалт. Мальчишки и девчонки бегали от парты к парте, выбирали себе места получше. Мишка уже сидел в самом дальнем углу и, размахивая руками, кричал:

— Вадька! Вадька! Сюда!

Подождав, покамест все угомонятся, Санька прошел к свободному месту и сел рядом с крепким веснушчатым мальчишкой. Тот поглядел узенькими из-под нависших век глазами и спросил:

— Это тебя там принцессой называли?

— А что?

— И ты ничего?

— Нет.

— Зря. Я бы раз-раз по мордасам. Сразу языки прикусят.

— Я не умею, — признался Санька.

— Хочешь, научу?

Скрипнула дверь. В классе сразу стало тихо. На пороге стояла длинная женщина с усталыми бесстрастными глазами.

— Здравствуйте, дети, — негромко произнесла она.

Класс вразнобой пропищал приветствие и затих.

Урок начался. Учительница называла фамилию, и ученики откликались. Кто говорил — «я». Кто — «здесь». Кто еще как-нибудь. Учительница лениво окидывала взглядом поднявшегося и зачитывала новую фамилию.

«Вот кого надо было назвать кисельной принцессой, — подумал Санька. — А они меня…»

Зачитав все фамилии, учительница стала объяснять урок, то и дело заглядывая в тетрадку. Голос у нее ровный, скучный, какая-то она равнодушная ко всему, как дядька Кузя, кроликовод, в Натолькином поселке. Может, его сестра? Он же говорил, что у него сестры.

Санька вспомнил Ираиду Акимовну, ее живые интересные рассказы, ее открытую ослепительную улыбку… Вот это была учительница! Не то, что здесь!

Потом мысли перекинулись на родителей Игорька. Тяжело будет у них. Уйти бы. Взять и переселиться в общежитие. Чем там хуже? Живут ведь там ребята, не жалуются.

И все равно жутковато так вот вдруг и в общежитие. А что скажет отец? Что подумают Анна Прокопьевна и Аркадий Николаевич? Потом и с Игорем расставаться жаль. С ним хорошо. Интересно…

* * *

Едва учительница покинула класс, ребята с гамом ринулись в коридор. Санька подождал, покамест у двери рассосется пробка, и тоже вышел. Среди незнакомых ребят он чувствовал себя скованно, не решался так вот, сразу, лезть в кучу. Стал искать кого-нибудь из знакомых, и увидел Мишку. Тот сидел в углу коридора на скамье и, сильно жестикулируя, что-то рассказывал окружившим его мальчишкам. Пересилив обиду и робость, подошел к ним. Мишка смущенно замолчал. Сидевший с ним рядом Вадька указал на Саньку:

— Видали? Опять к нам прется! А жить с нами не стал. Думает, если отец у него председатель, так ему надо и перину пуховую, и квартиру отдельную.

— Чего ты ко мне пристал? — насупился Санька и умоляюще поглядел на Мишку. Но тот молчал, должно быть, считал себя виноватым или не хотел портить отношений со своими новыми друзьями. Вел себя хуже, чем предатель. А Вадька не унимался, прицепился к слову:

— Ха! Кто к тебе приставал? Как будто мы к нему липнем, а не он к нам.

Мальчишки рассмеялись.

— Бросьте, ребята! — возмутился Санька.

— А нечего бросать! — польщенный вниманием мальчишек продолжал Вадька. — Видишь, нет ничего в руках.

Мальчишки опять рассмеялись. Вадька, гордый своим остроумием, вертел головой, поглядывая на ребят.

— Эх, вы! — окончательно рассердился Санька и зашагал прочь.

А вслед, словно стегнули по спине крапивой:

— Принцесса!

У дверей класса стоял дежурный. Санька оттолкнул его, рванул на себя дверь и, пройдя на свое место, сел. Дежурный пообещал пожаловаться учительнице, но Санька не обратил на это внимания. Из головы не выходило: зачем отец устроил его к родителям Игорька? Жил бы сейчас в общежитии с ребятами. Вон как они дружны. Всегда вместе, все время у них что-то интересное. Теперь боязно к ним и перейти — задразнят.

Перед началом урока, когда учительница вошла в класс, дежурный исполнил свою угрозу, сказал, что Санька нарушил дисциплину. Она, словно обрадовавшись, что можно поругаться, начала «прорабатывать», Саньку.

День был испорчен окончательно. Уроки слушал рассеянно. Дома забыл помыть руки перед обедом, за что получил замечание. Игорьку отвечал невпопад. И в довершение всего поставил в тетради на самой первой странице жирную кляксу.

* * *

Дни потянулись однообразные, неинтересные. Душный мирок Игорева дома отуплял, лишал самостоятельности. Анна Прокопьевна и Аркадий Николаевич во всем усматривали только плохое, ограничивали в играх, заставляли заниматься лишь тем, что по их мнению было приличным. Анна Прокопьевна, не замечая того сама, держала ребят в постоянном напряжении. Непрестанно требовала усидчивости, без умолку говорила о том, что раньше дети были лучше, не то, что теперь. К концу дня Санька чувствовал себя разбитым. С каким нетерпением ждал он, очередную субботу, чтобы уехать домой и побыть там без окриков, без одергиваний, без нравоучений, просто в лесу, наедине с собой. Да и с кем еще здесь мог он быть? Мишка, хотя больше сам и не нападал, но держался с Санькой молчком, как чужой.

Начались заморозки. Говорили, будто пришли они раньше чем всегда. Воздух очистился от пыли и мошкары, застеклянел, стал чистым и прозрачным. Окрестные горы, поросшие лиственными лесами, раскрасились в желтые и оранжевые цвета. Даже сосны слегка порыжели. На плато, что поднимается за рекой, желтела скатерть жнивья с суслонами снопов и скирдами соломы. По вечерам над огородами поднимались облака белесого дыма. Это сжигали сухую траву и картофельную ботву. Растекаясь над низиной, дым повисал легкой синеватой пеленой, которая медленно колыхалась и лениво плыла вместе с едва уловимым ветерком прочь от села.

Саньке нравились такие тихие вечера. В них было что-то необъяснимо грустное и задумчивое. Природа печально прощалась с веселым летом. Ей надолго предстояло сбросить свой пышный наряд и мерзнуть под зимними вьюгами.

В очередную субботу из поселка никто не приехал. Подождав, Санька сказал Анне Прокопьевне, что пойдет пешком, и отправился по знакомой дороге. Он даже обрадовался, что не надо сидеть на телеге. Пешком интереснее. Можно в любое время остановиться и полюбоваться.

За селом река делала крутой поворот влево, к горе. Следуя изгибу сворачивала и дорога. Этот основной объездной путь был безопасней, но длинней прямого. Прямым путем Санька никогда не ходил. По рассказам знал, что надо перейти вброд реку, а там тропинка выведет через болотистую низину и заросли ивняка к подножию следующей горы, откуда, придерживаясь косогора, можно прийти к заимке, где живут зимой лесорубы. А там рукой подать до поселка.

Река журчала, будто с кем-то разговаривала на своем языке. Вода прозрачная. На дне видны все камушки. Разуваясь, Санька поглядывал на тот берег, где сплошной стенкой стояла высокая сухая трава, над которой, словно выкрашенные в разные цвета, дремали деревья и кустарники.

Вдруг кто-то обхватил Саньку сзади.

— Мишка!

— Игорь!

— Ага. Думал не догоню. Вот, к вам, в гости.

Он тяжело дышал после быстрого бега. Уселся рядом и, улыбаясь, стал снимать ботинки.

Санька обрадовался. Вдвоем веселее. Теперь-то он может показать Игорьку все, о чем рассказывал раньше.

— А здесь глубоко? — спросил Игорь.

— Пустяки. Закатывай штанины повыше и пойдем.

Камни на дне скользкие, будто смазанные маслом. Ноги так и разъезжаются на них. На камнях колышутся длинные бороды побуревших водорослей и тины. Стремительное течение того и гляди собьет с ног. Чтобы не упасть, надо шагать маленькими быстрыми шагами. А вода холодная. Прямо обжигает. Ноги быстро закоченели. Переправа прошла без происшествий.

— Красота! — восхищенно сказал Игорь, натягивая на мокрые ноги ботинки.

Санька поглядывал на него и молча улыбался. Хорошо, что Игорю здесь нравится.

Приречные кустарниковые заросли образовали труднопроходимые дебри. Высокая сухая трава легонько покачивалась, стебли терлись друг о друга и тоненько скрипели и шуршали, будто шептались о чем-то таинственном и загадочном, и стоило только прислушаться, чтобы раскрылись тебе неведомые тайны природы, которых еще никто не узнал.

— Слышишь? — спросил Санька.

— Ага. Как в конторе, когда перебирают бумаги.

— Эх, ты! В конторе… Прислушайся получше. Как в сказке!

Шагая узким проходом между двух стен из травы и кустов, Санька ощущал необыкновенную легкость и радость оттого, что живет на свете, что видит все это вокруг. Не привыкший выражать вслух восторга, он молча впитывал впечатления, вбирал в память каждую деталь красоты природы.

Игорь после Санькиного замечания стал задумчивым, лишь временами выражал радость веселым криком.

Тропинка петляла и петляла, как будто нарочно не выходила из зарослей, чтобы подольше не расставаться с мальчишками. Поначалу под ногами ковриком лежали опавшие листья. А когда началось болото, стала попадать на обомшелых кочках клюква. Прихваченная заморозками, она была красной и не такой кислой как в начале осени. Мальчишки ели ее с удовольствием и козликами прыгали с кочки на кочку.

Но вскоре болото кончилось. Тропинка вырвалась из низкорослых зарослей и побежала косогором среди молчаливых пригорюнившихся сосен. Трава исчезла. Под ногами зашуршала сухая опавшая хвоя. Временами тропинка выбегала на поляны, но тут же, словно испугавшись обилия света, пряталась под затененные своды соснового леса.

Когда миновали заимку, Санька подбодрил друга.

— Теперь скоро и дом. Устал?

— Ерунда! — храбрился Игорь. — Могу еще пройти столь же, без передышки.

— А то, может, отдохнем?

Лежать в лесу, на охапке сорванной травы, такое блаженство.

— Не жалеешь, что пошел? — спросил Санька.

— Ну, да! Еще чего не хватало!

Смеркалось, когда усталые, но счастливые ребята пришли в поселок. Подходили уже к дому, когда Игорь неожиданно заговорил.

— Знаешь. Повезло тебе. Можешь каждую субботу ходить пешком через леса и горы. А мне не разрешают одному даже на соседнюю сопку. Но теперь хватит. Сам ходить буду!

Санька промолчал. Насчет того, где лучше жить, он знал больше. Дома сам себе голова, а в людях… Чего хорошего нашла мать в этих интеллигентах? Ведь быть интеллигентным — это значит, быть придирчивым, ворчливым, злым.

Отца дома не оказалось. Мать, завидя мальчишек, ахнула от радости.

— Вот молодцы! — восклицала она. — Вот молодцы! Я хоть немного смогу отблагодарить родителей Игорька. Наугощаю его здесь.

— А мы не приехали, мы пришли, — похвалился Игорь.

— Как пришли? — удивилась мать. — За вами давно подводу отправили. Вы что и в школе сегодня не были?

— Были.

— Ну, умывайтесь да за стол.

Она заторопилась подавать ужин, между делом уточняя детали:

— Но почему вы не поехали?

— Как почему? Никакой подводы не было, — ответил Санька, а Игорь, брызгая в лицо водой, хвалился:

— А мы напрямую пришли. Через реку, тропой.

Мать всплеснула руками.

— Да ведь там болото! Вы могли утонуть.

Но радость была больше досады, и мать не стала больше говорить о болоте. Сидела и смотрела, как они за обе щеки уплетают приготовленный ею ужин.

Совсем стемнело, когда пришел отец. Он был озабочен и расстроен. Но увидел ребят и удивился.

— Вы как здесь очутились?

Выслушав сбивчивый полный восторга рассказ ребят, он усмехнулся.

— Ну, дела! Да кто же вас отпустил?

Санька пожал плечами — странный вопрос, кто может его не отпустить? Он набрал было уж в легкие воздуха, чтобы ответить, но Игорь опередил:

— Никто. Я сам. Я очень хотел к вам.

— Так, — нахмурился сразу отец. — Да понимаете вы, еловые головы, что происходит сейчас там?

* * *

В обратную дорогу собирались молча. Да и кому может доставить радость прерванный на половине сон?

Светало.

У ворот дожидался запряженный в бричку конь. Отец готов был отправиться еще вечером, только далеко ли уедешь в темную, безлунную ночь?

Молчали и дорогой. Лишь подъезжая к селу, отец сказал:

— Эх, ребятишки! Испортили себе выходной день. А могло быть иначе. Взял бы вас в тайгу, на охоту. Дал бы пострелять. Не отказались бы? То-то! Ну, ничего, в следующий раз, при хорошей погоде, приеду за вами — наверстаем. А сегодня просто жаль дня. Как же это ты, братец, не отпросился?

— Все равно не отпустили бы, — виновато ответил Игорь.

На отца Санька не сердился. Досадовал на Игоря и немного на себя. Как же это не догадался спросить Игоря еще там у реки? Не взял бы с собой и все!

Игорь лежал на сене, глядел в небо и грыз соломинку. Казалось, ему все безразлично. Однако на деле было совсем не так. Стыдно перед Санькой и его отцом, заставил их подниматься ни свет ни заря. И жалко отца с матерью. Они, наверное, до сих пор бегают ищут его и чего только не надумались за это время. Мать, конечно, плакала.

В село въехали с восходом солнца. Конь бежал крупной рысцой. Мимо тянулись дома. На крышах лежал белесый иней. Горьковатый дымок из труб доносил запахи печеного хлеба, жареного мяса.

Неподалеку от дома Игорь вдруг забеспокоился. Не дожидаясь, когда бричка подкатит к воротам, выскочил из нее, некоторое время шел рядом, потом сорвался с места и побежал навстречу выходящим из ворот Аркадию Николаевичу и Анне Прокопьевне.

— Игорек! — кинулась к нему Анна Прокопьевна. — Жив! Да где же ты пропадал? Мы все село обегали. Всех на ноги подняли, — и принялась его целовать.

— Куда я денусь! — скрывая волнение ответил Игорь. — Вот ходил в гости, к Саньке. Мама! Ты знаешь, как замечательно в лесу! Я никогда…

— Постой! — перебила его Анна Прокопьевна. — Что ты сказал? К Саньке?

Она увидела телегу и, оттолкнув Игоря, шагнула к ней. Санька отшатнулся, увидя ее лицо. Столько в ее глазах было ненависти.

— Мама! — завизжал Игорь. — Мама! Я сам ушел! Он вскочил на повозку и загородил собой Саньку.

— Не трогай его! Так хотел я! Не он! Папа! Ведь я мужчина!

Отпрянув от телеги, Анна Прокопьевна гневно воскликнула:

— Боже! Я не узнаю своего сына. Кто тебя научил так со мной разговаривать? Кто?

Наблюдая эту сцену, Санькин отец некоторое время молчал, пытаясь понять, что за взаимоотношения сложились здесь. И наконец уяснив это, решил вступиться за сына.

— Вот что, дорогие Аркадий Николаевич и Анна Прокопьевна, — сказал он. — Пусть ребята побудут во дворе, а мы с вами разберемся сами.

Анна Прокопьевна с ненавистью взглянула на Саньку и пошла к калитке. Аркадий Николаевич открыл ворота, пропустил телегу. Отец насыпал в кормушку овса и, надвинув мальчишкам на глаза кепки, зашагал к дому.

Оставшись вдвоем, Игорь мотнул головой:

— Видал! Я уж боялся, как бы тебя она не убила. Ей все кажется, что я ребеночек, что мне соску надо. А мне сегодня так хотелось быть хорошим. Но разве с ними можно?

Он помолчал и внезапно предложил:

— Слушай. Пошли на улицу. Пускай еще поищут.

— Ты что, сдурел! — ответил Санька. — Нельзя же так. Подождем. Хуже будет.

— Ну и пусть! Пусть! — со злостью выкрикивал Игорь. — Не хочу, чтобы воспитывали весь день. Вечера хватит. Идем, что ли, а то уйду один!

— Ладно, — поколебавшись, согласился Санька, втайне надеясь, что Игорь еще передумает. — Только опять скажут, что я тебя сманил.

— Пусть только скажут! Я такое устрою! Такое!

Он вытаращил глаза, придумывая, что же такое он может устроить, но, как видно, ничего не придумал, махнул рукой и шмыгнул в огородную калитку.

Пробежали вдоль забора прямо по парнику, по скользким подмороженным стеблям огуречной ботвы, перелезли через плетень и бегом помчались к реке.

На берегу было полно мальчишек. Они кидали плоские отшлифованные, водой камни, кто больше «съест блинов», и весело смеялись. Игорь спустился к самой воде, выбрал камешек получше и крикнул:

— Эй, кто больше!

Камень, словно в насмешку, описал в воздухе дугу и врезался в воду ребром. Мальчишки загоготали.

— Вот черт! — почесал в затылке Игорь. — Да тише вы! Тоже мне меткачи нашлись!

Однако мальчишки не унимались. Игорь плюнул и повернул от реки.

— Идем в лес! — заявил он.

Пересекли поселок в обратном направлении, вышли к сопке на то место, где играли когда-то. Но на этот раз Игорь направился не в рощу, а прямо к стожку сена.

— На сене играть будем, — объявил он. — Там, знаешь какую нору мальчишки прорыли. Насквозь!

Стожок был заметно пообщипан. Посредине виднелась дыра лаза. В нее и нырнул Игорь.

Санька вытер рукавом потный лоб и сел на сено.

— Иди сюда! — донесся голос Игоря, словно из-под земли.

— Не хочу, — отказался Санька и лег на спину. — Жарко.

Немного погодя из норы появилась голова Игоря. Мелкая труха облепила его лицо, набилась в волосы.

— Уф-ф! — отдуваясь фыркнул он. — Красота! Так бы отсюда и не уходил. И пахнет здорово.

Сено шуршало, и это тоже было здорово. Однако целиком отдаться игре не могли. И тому и другому лезло в голову: а что сейчас происходит в доме Игоря? Санькин отец, наверное, рассердился на Саньку. А Анна Прокопьевна и Аркадий Николаевич совсем изошлись злостью.

Помолчали.

— Ладно — сказал Игорь. — Пошли домой. Что-то нет настроения.

Шли ни о чем не разговаривая. Делали вид, будто им все безразлично, а на душе было неспокойно. Саньке очень хотелось повидать отца, покамест он не уехал. Игоря беспокоила неизвестность. До чего там договорятся? А вдруг решат, чтобы Санька от них ушел?

У крайнего дома, где в прошлый раз Игорь дразнил пса, остановились.

— Р-р-р, — став на четвереньки прорычал Игорь.

За воротами тотчас раздался грозный лай.

— Дежурит, — усмехнулся Игорь и зарычал снова.

— Р-р-р-гав! — отозвался пес и просунул морду под ворота. С шумом втягивая в себя воздух, он скалил крепкие клыки и хрипел.

И тут вдруг Санька заметил, что створка ворот медленно начинает открываться.

— Игорь! — закричал он. — Бежим!

Но было поздно. Пес выдернул морду из подворотни, выскочил в образовавшуюся щель. Еще мгновение, и страшные челюсти сомкнулись на тонком запястье Игоревой руки.

На секунду Санька растерялся, но при виде того, как пес треплет друга, разозлился. Оглянувшись, увидел валяющуюся подле забора палку…

Остальное происходило как во сне. Пес взвизгнул, выпустил руку Игоря, Санька увидел перед собой оскаленную пасть, налившиеся кровью глаза, и упал, отброшенный ударом в грудь. Он тут же хотел вскочить но не успел — сверху навалилось что-то тяжелое, прижало к земле, а острая боль в плече заставила отчаянно закричать.

Неизвестно, чем закончился бы весь этот поединок, не окажись в переулке взрослый. Игорь потом рассказывал, как подскочил тот человек к Саньке, схватил пса за ошейник, перекинул через забор. Потом оглядел мальчишек и весело сказал:

— Чего ж это вы, елки-палки? Так можно и до старости не дожить. Доберетесь до дому-то, али проводить?

— Доберемся, — морщась от боли ответил Игорь.

— Тогда добро! И зашагал прочь.

Ныло плечо и бок. Рубашка набухла от крови, липла к телу. Санька крепился. Игорь потихоньку стонал. Едва мальчишки вышли из переулка, как встретили двух женщин.

— Боже ж ты мой! — воскликнула одна. — Да кто это вас?

— Их немедленно надо в больницу, — решительно заявила вторая.

* * *

В больнице лежали в одной палате, на соседних койках. По утрам приходил веселый толстый доктор с очками из сильных увеличительных стекол. Присаживался сначала к одному, потом к другому и говорил одну и ту же фразу:

— Ну-с, как чувствуют себя укротители тигров?

— Собак — поправлял Игорь, высовываясь из-под одеяла и сердито ворчал, искоса поглядывая на стоящую у дверей сестру. — Хватит уколов. Она вон берет самую большую иглу. Больно же!

— Кхе-кхе-кхе, — посмеивался доктор и, повернувшись к сестре, наказывал: — Ты бы, матушка, и впрямь иглу-то поменьше брала.

— Куда меньше? Как в инструкции сказано.

Доктор разводил руками, как бы показывая, что ничего не может поделать. А с сестрой разговаривать бесполезно. Скажет свое: «помалкивай» и будет колоть изо всей мочи, будто в кочан капусты.

Вечерами приходили Анна Прокопьевна и Аркадий Николаевич. В белых халатах не по росту, они выглядели смешными и совсем не такими, как дома.

Аркадий Николаевич держался прямо и строго, словно проглотил палку. Зато Анна Прокопьевна наклонялась то к одному, то к другому, спрашивала, не больно ли, и морщилась сама, точно не им было больно, а ей.

В общей тумбочке, стоящей между кроватями, росла горка сладостей. Их приносили столько, что ребята при всем своем желании не могли их съесть.

Но самое удивительное было то, что им ни разу не напомнили о их выходке, даже не журили, делали вид, будто ничего не произошло, и Саньке, пожалуй, уделяли внимания больше, чем Игорю.

Игорь, однако, не ревновал. Напротив — радовался. А Санька мучился. Мучился потому, что считал себя главным виновником случившегося. Удержи он тогда Игоря, и ничего бы не было. Мучила и другая мысль. Ну, сейчас к нему относятся хорошо, а дальше как будет? Вдруг станут напоминать о старом? Скажут, что все из-за него чуть не погиб Игорек…

Мало-помалу росло и крепло решение уйти в общежитие сразу как только выпишут из больницы. При всем сейчас хорошем к себе отношении Анны Прокопьевны, не мог он забыть ее злых страшных глаз. Не мог и не хотел забывать. Пусть теперь будут хоть в сто раз ласковей, все равно — чужие люди. А Игорь, он вон какой! Самовольный. Что-нибудь натворит, а виноват снова будет Санька.

Выписали их в десять утра. Встречать пришла одна Анна Прокопьевна. Аркадий Николаевич был очень занят на работе. Игорь радовался, вертелся, прыгал, а Саньке было грустно. Успел привыкнуть. И вот опять менять место жительства.

Едва вернулись домой, он сразу начал собираться.

Анна Прокопьевна всполошилась.

— Куда это ты, Саша?

Санька сказал, что в общежитие.

— Как в общежитие? — побледнев, переспросила Анна Прокопьевна и тяжело опустилась на кровать Игоря.

И такая тоска прозвучала в ее голосе, что Саньке уж начало казаться, а не зря ли он это затевает?

— Как же это? — повторяла она. — Да ты нам теперь больше чем родной. Зачем же нас так жестоко огорчать?

— Вы не огорчайтесь, — ответил Санька. — Так лучше. А я буду часто к вам приходить. Вы только не сердитесь.

Это единственное, что мог он обещать. И никакие уговоры не могли теперь изменить его решения.