Оттепель и обильные снегопады последних дней окончательно выбили ребят из привычной колеи. Вместо того, чтобы заниматься дома уроками, они до глубокой ночи катались с горки, лепили снежных баб и расстреливали их снежками. Бабка Аграфена шумела, грозилась, но поделать ничего не могла. Даже прилежный и усидчивый Николай и тот не мог усидеть. Уроки учили наспех, в перерывах между уроками.

Склонившись над партой, Санька торопливо пробегал глазами по строчкам. Но из коридора доносился многоголосый шум, и в голову ничего не лезло. Да и было уже поздно, зазвенел звонок, и в класс повалили разгоряченные беготней мальчишки и девчонки.

К Саньке подсел запыхавшийся Ленька. Теперь, выйдя из-под влияния Кешки, он стал еще хуже. Всегда и про всех он знал все. Совался в дела, которые его совсем не касались.

— Отца твоего видел, — шепотом сообщил он Саньке. — Сидит у директора. Про тебя, поди, узнает. Как учишься. А у тебя две двойки на прошлой неделе.

— А тебе-то что? — огрызнулся Санька и двинул Леньку под ребра локтем. — Сплетник!

— Ну, чего дерешься? — сквасил губы Ленька и перебрался на свою парту. — Тебя же упреждаю.

— Больно мне нужны твои упреждения! Знал бы про себя.

Может быть, Ленька из честных побуждений сообщал такие новости, хотел, чтобы было лучше. Разве плохо, когда знаешь, что тебя ждет? А выходило все наоборот, новости эти только злили ребят. А этого никак не мог понять Ленька. Поэтому и лез во всякую щель, совал везде нос, за что и получал изрядно. Частые тумаки приучили его быть постоянно настороже. При малейшем звуке втягивать голову в плечи в ожидании подзатыльника.

В класс вошла учительница, остановилась у двери, отыскала глазами Саньку и качнула головой:

— Тебя ждет отец. Собирайся и иди.

Быстренько побросав учебники в сумку, Санька встал у парты.

— Ну? — спросила учительница. — Иди!

— Отпустите Мишку, — попросил Санька.

Но она не ответила.

В коридоре, непривычно пустом и длинном, отец казался меньше ростом. Прислонившись плечом к косяку окна, он внимательно разглядывал какую-то бумагу… Должно быть, табель с отметками за полугодие.

— Не богато, — проговорил он, когда Санька остановился рядом. — А ведь можешь учиться лучше. В чем же дело?

Санька, виновато опустив голову, ответил едва слышно:

— Не выходит.

Отец сложил листок пополам и засунул в карман.

— Ну, ладно, — примирительно сказал он. — Эти два дня наверстаешь потом. А сейчас домой. Каникулы!

— Ура! — крикнул Санька и осекся.

— Ай-яй-яй! — покачал головой отец.

У ворот, запряженный в кошовку, стоял любимый отцов жеребчик — Красавчик. В кошовке поверх сена лежала теплая оленья доха. Из-под нее высовывались стволы неразлучной отцовой двустволки и Санькины лыжи. Запорошенный инеем Красавчик из гнедого превратился в сивого. Едва почуяв хозяина, он заприплясывал в упряжке. Круто изгибая шею, косил озорным темно-карим глазом и нетерпеливо бил копытом.

— Озяб? — ласково сказал отец и потрепал его за челку. — Сейчас разогреешься.

— Папка! — позвал Санька. — Давай буду править я?

Отец молча подтянул подпругу, забросил в кошовку вожжи и скомандовал:

— А ну, забирайся в доху! Живо! А сидеть будем рядом и править по очереди. Идет?

— Идет! — согласился Санька.

Отец запрыгнул в кошовку. Красавчик отпрянул от забора и, играючи, перебирая ногами, помчал мимо накрытых белыми шапками домов, вдоль по улице к окраине села.

Встречный ветерок защипал щеки, стал намораживать белесые заросли куржака на воротнике и меховых ушах шапки, струйками проникал под воротник и к затылку. Но Санька нарочно не кутался, хотел похвалиться перед отцом, что тоже не боится холода.

Когда миновали колхозную контору, и санки выкатились на простор, позади послышались крики.

Отец натянул вожжи и, навалившись на спинку коробка, оглянулся назад.

По дороге бежал мальчишка, размахивал руками и кричал. Саньке вначале показалось, что это Мишка, но это был сын председателя колхоза Пашка.

— Тятька зовет, — подбежав, объявил Пашка. — Дядь Федь, вертайся. Надо, говорит.

— А зачем? — с неохотой ответил отец.

— А почем я знаю?

Отец вздохнул и стал развертывать Красавчика назад.

— А мне можно? С вами? — попросился Пашка.

— Давай! — ответил отец.

В конторе было сумрачно. За длинным некрашеным столом сидели человек десять. Крепкий махорочный дым, разделяя помещение на верх и низ, колеблясь, висел ядовитым синеватым облаком.

Отец поздоровался, подошел к столу. На лавке тотчас подвинулись, уступая место. Председатель, высокий, плечистый, с черным угреватым лицом и грубыми в трещинках руками, поднялся, опершись ладонями на стол, и хрипловато пробасил:

— Извини, брат, но дело неотложное. Зря бы не позвал.

— Слушаю, — ответил отец.

Помяв пальцами подбородок, председатель кашлянул в кулак и, оглянувшись на своих, начал:

— Я, брат, сразу, без предисловий. Чтобы время твое не отнимать. В общем так. Беда у нас, Федор. Скот мерзнет. Глядеть жалко. Зима-то вишь какая неровная. Лес нужен для коровника.

— Где же ты раньше был? — не поднимая головы ответил отец.

— Как тебе сказать? За другими делами проглядели. Вот сейчас и решили к тебе обратиться. Потом, сам посуди. Дело политическое. Поморозим скот — ущерб нашему делу. Колхозам.

Отец молчал. Наклонив голову, разглядывал что-то на столе.

Председатель перевел взгляд на худенького, в беличьей шапке:

— Ну, что же ты, партийный секретарь? Помогай!

— Верно, — встрепенулся тот. — Мы действуем от имени правления. А у тебя излишки. Вот нам и продай. Все равно до весны ничего строить не будешь.

— Интересно — поднял голову отец. — Откуда у вас такие точные сведения? Излишки. Не буду строить.

— Земля слухом полнится… — неопределенно ответил председатель. — Об этом, конечно, можно было не говорить.

— Да разве в этом дело, — перебил его отец. — Вот если поможете людьми во время сплава. Весной…

Председатель опять помял подбородок, покосился на сидящих.

— Тяжеленько будет. Весна — самая пахота, сев. Эх, да что там говорить. Деваться некуда. Считай, что договорились. Правление, по-моему, не станет возражать.

Колхозники утвердительно закивали головами, разом заговорили.

— Ну, давай бумагу, — улыбнулся отец и погрозил пальцем председателю. — Однако и лешак же ты, Прохор. Ишь, какую армию собрал. Когда успел-то?

Прохор сощурился, развел ручищами и забасил:

— Коли надо — из могилы подыму, — он полез за пазуху, вытащил сложенный вчетверо лист, осторожно, словно боясь его порвать, развернул: — Вот, ставь свою загогулину. И завтра же жди подводы. Дело не терпит, — потом обернувшись к сидящим, качнул головой: — Ну, спасибо, братцы. Теперь можно и по домам.

Колхозники по очереди подходили к отцу, жали ему руку, благодарили и исчезали за дверью. Когда все ушли, отец строго посмотрел на председателя:

— Это тоже в честь меня? Парад!

— Что ты! — поднял брови председатель. — В этом не грешен. Люди от чистого сердца.

— Ну, смотри! — недовольно проворчал отец и стал читать, наклоняя голову все ниже. Потом перевернул лист, положил его на стол и придавил ладонью. — Многовато просишь! Даже не многовато, много! Так меня оберешь до нитки.

— Где там много! Сущий пустяк. Ну, хочешь пришлю людей теперь. На заготовки. Троих.

Отец рассмеялся и поднял руки.

— Сдаюсь, сдаюсь. Вижу, что все предусмотрел.

Поставив подпись, отец поднялся и протянул руку.

— Ну, прощай, Прохор.

— Погоди. Тут я еще кое-что предусмотрел.

— Интересно. Что?

— Да как тебе сказать? Понимаешь, столько лет с тобой дружим, столько верст прошли вместе на войне, а вместе за одним столом ни разу не посидели. Давай маленько. И тебе в дороге теплее будет и старуху мою порадуешь. Зайдем?

Отец поглядел на Саньку, секунду помедлил и хлопнул Прохора по плечу:

— Ну, ради дружбы. Была не была. Только недолго. Нам надо засветло поспеть к себе.

— Поспеешь.

Во дворе сторожил Красавчика Пашка. С чистого безоблачного неба сыпалась мелкая изморось. Дым из труб тянулся ввысь ровными столбами, предвещая морозы. Санька зябко поежился и потянул отца за рукав.

— Папка, поехали.

— Я недолго, — отозвался отец. — Тут, понимаешь, нельзя отказать. Идем.

— Нет, я подожду тут.

— Как хочешь. Но если озябнешь — зайди погреться.

Закутавшись в доху, Санька улегся в кошовку. К нему подошел Пашка, подсел сбоку.

— Добрый у твоего отца жеребчик! — причмокнув губами, сказал он. — Мне бы такого!

— Зачем?

— Люблю! Они как люди, все понимают. Знаешь как бы я за ним ухаживал!

И стал рассказывать, когда и что надо делать, чтобы конь был в форме.

«Ишь, ведь, — думал Санька, — как козыряет своими знаниями! Должно быть, все время в конюшне торчит».

Пашку вскоре позвали в избу. Но он тут же вернулся и потянул за собой Саньку.

— Айда! — уговаривал он. — Мать зовет. Айда!

Покушать давно не мешало. Тем более, что Санька еще не обедал. Да, потом сытому в дороге теплее.

Отец с дядькой Прохором сидели веселые, у них уже заплетались языки. Вспоминали прошлое, перебивали друг друга.

— А помнишь…

— А знаешь…

Пашкина мать суетилась, подавая на стол, или садилась на краешек скамьи и, подперев подбородок рукой, слушала мужчин и потихоньку вздыхала.

— Да, были времена! — гудел дядька Прохор. — Лихие были годы! А теперь, вон, гляди, собственные сыновья подрастают. Мой спит, а во сне кавалерию видит.

— В тебя, выходит, пошел.

— Точно! За это и люблю его, сорванца.

После обеда Пашка притащил стопу книг. Здесь были книги и про боевые рейды кавалеристов в гражданскую войну, и про коневодство. С картинок глядели тонконогие рысаки и могучие тяжеловозы. Санька разглядывал их с интересом, но такого волнения, каким загорался Пашка, лошади в нем не вызывали.

За картинками да разговорами незаметно пролетело время. Зимние сумерки начали опускаться на село и отец засобирался в дорогу.

Быстро темнело. На небе зажигались звезды. Окруженная светящимся ореолом, выплыла из-за гор луна. И засверкал, заискрился в ее свете снег.

Пустив Красавчика рысью, отец придвинулся к Саньке:

— Не сердишься на меня?

— Что ты, папка! Я же с Павлом…

— Видел, видел, как интересно тебе было с ним, — усмехнулся отец. — Говорил бы уж по-честному, что не мог дождаться, когда уедем. А жаль, что не любишь лошадей…

Санька промолчал. Что тут ответишь, если отец сам все сказал.

— Ну, а как у тебя в общежитии? — помолчав, спросил отец. — Утряслось?

— Ты о чем, папка? — удивленно спросил Санька.

— Всякое ведь было…

— А-а. Ну, было. А теперь нет.

— Скоро у вас все изменится. Райисполком вынес постановление школу вашу перевести и объединить со средней. А в вашей организовать настоящий интернат для всех, кто живет по избушкам. Будут там у вас и настоящие воспитатели.

— Зачем? — спросил Санька и сразу вспомнил деда Илью и бабку Аграфену. — А как же Пителимовы?

— А что Пителимовы? Пора старичкам и отдохнуть.

Санька долго обдумывал услышанное от отца и, вздохнув, сказал:

— Жалко. Хорошие они.

— Согласен. Но и им когда-то надо пожить спокойно. А с вами это разве возможно?

Да, конечно. С этим нельзя было не согласиться. Дед, например, постоянно жалуется на здоровье, а бабка, хотя и молчит, но часто ее можно увидеть на кухне, сидящей с потухшим взглядом и безвольно опущенными руками.

Ехали, молчали. Санька осторожно поглядел на отца — увидел, что он сидит с закрытыми глазами, подвинувшись, предложил:

— Ты ложись. Я смогу и один.

— Да, да, — согласился отец. — Давай правь. А я что-то скис. Но ты не робей. Красавчик — умница. Сам придет к кормушке. Ты только поглядывай, чтобы не сбился с дороги.

Завалившись на правый бок, отец поворочался, уминая сено, и вскоре безмятежно похрапывал.

Бисерился в лунном свете снег, убаюкивающе поскрипывали полозья, и бежали мимо заснеженные деревья, бежали бесшумно, как призраки.

Но вот кошовка вынеслась на возвышенность. Дорога пересекла большую поляну и исчезла в темном молчаливом лесу. В нем царил полный мрак. Лишь кое-где, пробившись сквозь просветы в косматых кронах сосен, на снегу лежали пятна холодного бледного света.

Оглядываясь по сторонам, Санька искал глазами что-нибудь необыкновенное, похожее на диковинных сказочных чудищ. И в причудливо облепленных снегом деревьях ему виделись то всадники-великаны, то косматые лешие, то дворцы сказочные, из которых, того и гляди, выйдет Марья Моревна — прекрасная царевна. Выйдет на поляну, взмахнет волшебным платочком и тотчас исчезнет ночь, растает снег и зацветет по-летнему природа. Упадут чары зимы, запоют в ветвях птицы и не надо будет ежиться от холодного ветерка и робко поглядывать в темные чащи.

А Санька в благодарность за то, что она избавила людей от стужи, подойдет к Марье Моревне, поклонится низко, как царевич, и скажет… Что же он скажет? В сказках вон как все складно. Надо и здесь придумать такое, чтобы тоже здорово было.

Но лес кончился и кошовка покатила по ровному гладкому полю. Ох, как не любил Санька такие вот чистенькие, будто отутюженные, места. Скучно на них, голо. Торчат кое-где чахлые одинокие кусточки и больше не на чем остановиться глазу.

Вдруг Красавчик замедлил бег, застриг ушами, и почудилось Саньке, будто откуда-то издалека донесся протяжный, тоскливый стон. Красавчик сменил бег на шаг и косился куда-то влево, шумно вдыхая воздух.

«С чего бы это он?» — подумал Санька и снова услышал непонятный звук. Еще ни о чем не догадываясь, отвернул воротник и поднял ухо шапки. Прислушался и похолодел. Слева, от виднеющегося черной полосой леса, летел ни с чем не сравнимый, заунывный, леденящий сердце волчий вой.

Не доводилось Саньке встречаться с волками, но рассказов о них наслушался вдоволь. Страшных рассказов.

Красавчик остановился, зафыркал, заметался на узкой, пробитой в глубоком снегу, дороге, стал пятиться.

Привстав в кошовке, Санька вгляделся и охнул. Там, в стороне, у самой опушки леса, двигались темные точки.

— Папка! — закричал Санька. — Папка! Во-олки!

Отец, казалось, и не спал. Он поднялся на колени, всмотрелся в ту сторону, куда указывал Санька, и приказал:

— Гони! Сейчас будет поворот направо, к заимке. Туда!

Вцепившись в вожжи обеими руками, Санька рванул их и Красавчик сразу перестал метаться, дернул санки так, что ездоки чуть не вылетели из них, и понес. Комья снега из-под копыт полетели в лицо и запорошили глаза. Санька вглядывался вперед, боясь пропустить поворот. И в тот момент, когда он уже готовился натянуть правый повод, почувствовал на своих руках жесткие, словно каменные руки отца, до боли сдавившие его пальцы.

Красавчик взмыл на дыбы. Мгновение стоял на месте, готовый опрокинуться на спину, и, заржав, рванулся еще быстрее. Только теперь Санька оглянулся и будто сфотографировал увиденное. В кошовке боком к нему сидел на коленях отец и спокойно загонял в стволы блеснувшие в свете луны патроны. Его лицо было обращено к лесу, а там, оторвавшись от черной полосы, катились темные клубочки — волчья стая. Саньке стало страшно. Мелькнула мысль — все! Пропали! Надо немедля что-то предпринимать, только бы не сидеть без движения. Самообладание вернул строгий голос отца:

— Не вертись! Следи за дорогой! И что бы ни случилось, не останавливай коня! Даже если вывалюсь я. Понял!

Последние слова он произнес резко и враждебно. Саньку от них всего передернуло. Таким тоном отец еще никогда не разговаривал.

— Понял! — повторил отец.

— Папка! — закричал Санька, готовый разреветься. Но в этот момент санки тряхнуло, острой болью обожгло прикушенный язык. И эта физическая боль заглушила страх. Санька понял, что если он не будет следить за дорогой и перестанет подгонять Красавчика, то волки и на самом деле их настигнут. Но, что же отец? Почему он не стреляет? А может, он уже вывалился, вон ведь как тряхнуло!

Обжигаемый беспокойством, Санька оглянулся.

Совсем недалеко, метрах в десяти от саней, серой тенью катился первый клубок. За ним следило дуло ружья. И, когда у Саньки готов был вырваться крик, — сверкнула вспышка и грохнул первый выстрел.

— Но! — словно подстегнутый выстрелом, закричал Санька, но его крик утонул в громе нового выстрела.

Несколько секунд было тихо, если не считать топота копыт, скрипа саней и повизгивания волчьей стаи. Потом щелкнуло переламываемое в затворе ружье, звякнули выброшенные гильзы, и новые выстрелы грохнули в ночь.

Кошовка скользнула вниз, в приречные заросли, и понеслась, будто по коридору, между двух стен заиндевелых кустов черемошника. До заимки оставалось теперь рукой подать. Главное, хватило бы у отца патронов.

Санька напрягался изо всех сил, так и подался всем телом вперед. Этим, казалось ему, он помогает коню. И тут впереди появились огни. Кто-то стоял у ворот зимовья и размахивал факелами.

Красавчик хрипло заржал, птицей промчался во двор и, тяжело дыша, резко остановился у крыльца. От его взмокшей спины и боков валил пар.

— Федор Федорович! — услышал Санька знакомый голос бригадира лесорубов. — Да как же это ты? Да нешто ездят в такую пору ночами? Ах, ты, отчаянная головушка!

— Бывает, — неопределенно ответил отец и, перебросив ноги через борт кошовки, спрыгнул на снег.

— Ну и ну! — не то осуждающе, не то одобрительно проворчал бригадир. — Не иначе счастье за тобой ходит.

А за оградой, леденя кровь, разливался тоскливый многоголосый вой голодной, упустившей добычу, волчьей стаи.

Отец отстегнул от пояса пустой патронташ и бросил его в кошовку.

— Ну, вылезай, сынок, — позвал он Саньку. — Здесь и заночуем.

Он подхватил Саньку под руки, заглянул в глаза и спросил:

— Испугался?

— Что ты, папка! С тобой-то… — слукавил Санька. Очень уж не хотелось выглядеть трусишкой.

— Вот и врешь, заячья душа! Ну, ступай в избу. Я распрягу коня.

— Да не беспокойся, Федор Федорович, — остановил его бригадир. — Я сам сделаю. Иди. Отдыхай. Все еще, поди, сердце заходится?

— Что? — нахмурился отец.

— Как что? — торопливо заговорил бригадир. — Все-таки, что ни говори, гналась стая. Любой оробеет.

— Если бы был один, может и оробел. А с ним, — он кивнул головой в сторону Саньки, — не имел права. А о коне не беспокойся. Он тебе не дастся.

Больше половины избы занимали двухэтажные дощатые нары. На нижней полке и скамье, вокруг сколоченного из струганных досок стола, сидели рабочие и резались в карты. Керосиновая лампа освещала сосредоточенные лица. Стекло ее, разбитое сверху, накрывала побуревшая от жара, свернутая трубочкой газета. У массивной русской печи гудела, выбрасывая снопы искр, железная печурка. Пахло сухим жаром, портянками и луком.

Переступив порог, Санька оказался в центре внимания.

— Это чей такой? — уставившись на Саньку, спросил здоровенный рыжий парень. — Эй, шпингалет! Чей, спрашиваю!

— Сам шпингалет! — огрызнулся Санька, слишком насолило ему одно прозвище, чтобы заводить другое.

— Ха-ха-ха! — загудела изба.

— Но, ты! — снова сказал рыжий. — Полегче! Мы не любим грубиянов. Мы сами грубияны.

— К волкам бы вас! — чувствуя в себе какую-то отчаянную храбрость, ответил Санька. — Вышли бы да поглядели.

— Он нас учит! — выставив два ряда белых зубов, оглянулся на дружков рыжий.

— Оставь его, Вася, — прогудел из угла чернобородый лесоруб. — Не видишь, парень еще не очухался.

— Да как я его оставлю, если он мне нравится? — парень хотел сказать что-то еще, но в это время в избу вошли отец и бригадир.

— Добрый вечер, лесорубы! — весело поздоровался отец. — Все над картами мучаетесь?

— А чем же нам еще заниматься? — заявил из угла бородатый. — Ни шашек, ни кино.

— Точно! — подтвердил рыжий. — Хоть бороду начинай отращивать как Никифор.

— Тьфу-ты! Далась ему моя борода!

— А что? Она тебе идет… Как корове хомут!

— Ха-ха-ха! — загремела изба.

— Тихо! — поднял руку рыжий и повернулся к отцу. — Вот, видишь, председатель. Скукота. Издеваемся друг над другом. А когда мороз лютует? Чуешь, как нам приходится?

Отец нахмурился и негромко проговорил:

— Это ты правильно. Что-то надо придумать. Так, конечно, нельзя.

— У меня есть предложение, — снова сказал рыжий. — Продай нам вот этого хлопца! Он нам пришелся по душе. Верно, ребята?

— Верно!

— У вас не хватит денег! — заявил Санька.

— Вишь, какой бойкий. С ним не заскучаешь!

Отец улыбнулся, поглядел на Саньку и ответил:

— Мне он самому пригодится. Как считаешь, сынок?

— Конечно, пригожусь.

— Вот, видали?

Потом отец стал расспрашивать лесорубов, все ли у них есть из необходимого. Как идут дела с выполнением плана? Не бывает ли перебоев в продовольствии. И закончил вопросом, что надо еще?

— Водки бочонок! — прогудел из угла бородатый.

— Кому что! — усмехнулся бригадир и виновато поглядел на отца.

— Ну, этого не дождетесь, — сощурясь, ответил отец. — Я не купчик.

— Эх, борода! — покачал головой рыжий.

— Да пошел ты!

— Не обращай на них внимания, — обратился к отцу бригадир. — Дурачатся ребята. Ты лучше вот что, Федор Федорович, расскажи нам как там? Новости какие? Тут ведь все равно что в берлоге. Без газет живем.

— Как без газет?

— Как… Привезут раз, другой, и опять ровно на острове необитаемом.

Отец нахмурился, повернулся к бригадиру.

— А ты вот что. До поселка здесь недалеко. Всегда можно мне сообщить. Нельзя же и самим быть инертными.

— Это верно. Да неловко как-то…

— Ну это не резон. Нечего быть девицами-скромницами. А насчет новостей?..

Отец присел на лавку и стал рассказывать о стахановском движении в стране, о войне Италии против безоружных абиссинцев. Санька слушал и сердце его наполнялось гордостью. Вот какой у него отец! Когда надо серьезный, когда надо веселый, его постоянно о чем-то спрашивают, а он отвечает быстро, почти не задумываясь. От его шуток лица лесорубов расплываются в простодушные улыбки.

Разговаривали долго. И Санька не то от недавно пережитого, не то потому, что время было уже позднее, все чаще клевал носом. Это заметил бригадир.

— Гляди-ка, Федор Федорович, — сказал он. — Сын-то у тебя совсем сомлел.

Отец притянул к себе Саньку.

— Сейчас ляжем, сынок.

Рабочие начали укладываться, сдвигали вглубь нар фуфайки, освобождая место для новых ночевщиков. Только бригадир сидел еще на лавке с низко опущенной головой и глядел на свои большие, лежащие на коленях руки.

Санька забрался на полку, улегся поудобнее и сразу заснул. Но сон был неровным, тревожным. Снились зеленые огоньки волчьих глаз, пляшущие на снегу темные тени. Страх подкатывался под сердце. Санька вскрикивал, пробуждался и лежал с раскрытыми глазами, прислушиваясь к доносящемуся откуда-то издали протяжному вою. Потом незаметно для себя засыпал снова.

* * *

Ехали молча. Сославшись на головную боль, отец отдал вожжи Саньке, лег на спину и глядел в небо.

Свесившись через борт с коробка, Санька следил, как бежит мимо снежная кромка дороги, сливаясь в сплошную белую полосу, которая то расширяется, когда деревья отступают в стороны, то сужается, и мелькают, мелькают деревья, убегая туда, где исчезает дорога.

На белой целине снежных полян видны волчьи следы. Санька ежится. Ему не по себе. И хотя он отлично знает, что днем на них никто не нападет, все равно боязно.

Красавчик бежит как-то боком и непрерывно стрижет ушами, вздрагивая от малейшего постороннего звука.

Но вот санки вырвались на перевал и впереди, в просветах между сосен, замелькали дома поселка. Совсем недалеко, стоит лишь обогнуть излучину реки, проехать мост, а там налево, за ручьем, и конюшня. И как это всегда бывает, подступило к сердцу томительное нетерпение поскорей очутиться дома.

Санька подстегнул Красавчика, и в этот момент рука отца легла на его плечо.

— Вот что, сынок, — озабоченно сказал он. — Давай договоримся, чтобы дома о волках ни гугу. Понимаешь? Не хочется мамке портить праздник.

Санька недоуменно взглянул на отца: почему он предлагает обман?

Отец пояснил:

— Дело, видишь, в чем. Она вообразит такое, чего и не было. И весь праздник пойдет насмарку. А если не скажем, то и обмана не будет, и веселье на славу получится. Потом я ей, конечно, все расскажу. Так это потом. И ей тогда не так уж будет и страшно. Понимаешь?

— Ага! — согласился Санька, хотя толком так и не понял, зачем нужно так делать.

Санки пронеслись по мосту. Красавчик прибавил ходу, процокал подковами по намерзшему в овражке льду, подлетел к конюшенному двору и остановился, как вкопанный.

Хромой конюх Евсей отворил ворота, подождал покамест подвода не въехала во двор и, припадая на левую ногу, обошел Красавчика со всех сторон. После этого довольно улыбнулся и прогудел:

— Бережешь, Федорович, коня. Бережешь. Но и любит он тебя за это! Меня так не признает!

Отец не ответил, будто и не слыхал похвалы. Выбравшись из кошовки, отряхнулся и заговорил с конюхом.

— Слышь, Евсей! Ты шел бы отдыхал. А я сам уберу коня.

— Что ты, Федор Федорович! — обиделся конюх. — Неужто плохо за лошадьми слежу! Да я скорей сам голодом останусь.

— Ну, ну! — понимающе кивнул головой отец. — Какой же ты, брат, обидчивый. Ладно, не серчай.

Пока Евсей распрягал Красавчика, отец выкидал сено из кошовки, достал ружье и начал собирать пустые, стреляные гильзы, раскладывая их по карманам.

Заметив это, конюх хитро усмехнулся:

— Видать, изрядно поохотился, Федорович! А где же дичь?

— Там, — неопределенно махнул отец рукой.

Евсей поглядел в указанном направлении и вдруг глаза его расширились.

— Да, уж не ты ли это ночью?.. — спросил он. Отец поглядел на Саньку, подмигнул ему, потом закинул на плечо ружье и развел руками.

— Не знаю…

Конюх покачал головой, да так и остался стоять, глядя вслед уходящим со двора отцу и сыну.

Бодро поскрипывал под ногами снег. Санька поглядывал на отца снизу вверх и все хотел понять, о чем он сейчас думает. Наверное о волках. Вишь, как хмурится.

В середине поселка встретились с Мишкиным отцом. Поздоровавшись, он спросил:

— Что же моего не прихватил? Мишку?

— Так уж вышло, — развел руками отец. — Да он завтра приедет.

— Его не отпустила учительница, — заметил Санька.

Мишкин отец даже не взглянул на Саньку и зашагал прочь. Стало неловко, будто сделали что-то нехорошее.

У крыльца, обметая с пимов снег, отец взглянул на Саньку и нахлобучил ему на глаза шапку.

— Вот мы и дома.

Санька радостно улыбнулся и решил, что сейчас самое время договориться об охоте. Обещал же.

— Папка, а когда пойдем в тайгу?

— В тайгу? — отец подумал и усмехнулся. — А после вчерашнего не страшно?

— Так то ночью. А днем кого бояться?

— Ну, тогда хоть завтра.

— Ура! — закричал Санька и запрыгал по двору. — Ура! — еще громче завопил он и ринулся к двери.

В избе стоял пряный, ни с чем не сравнимый запах печеного хлеба. Накрытая полотенцем на столе отпаривалась горка печенья. С раскрасневшимся от жара лицом у шестка хлопотала мать. Ее руки были в муке, на ладонях налипло тесто.

Саньке нравилась предпраздничная суета. В такие дни можно полакомиться чем-нибудь вкусным. Особенно пооблизывать чашки из-под варенья. К тому же изрядно надоело однообразное варево бабки Аграфены.

— Что это с вами сегодня? — вытирая фартуком вспотевший лоб, спросила мать. — С таким разбойным шумом врываетесь в избу?

— А мы и есть разбойники! — смеясь, ответил отец. — К тому же, голодные разбойники.

— Точно! — подтвердил Санька и, сделав из пальцев пистолет, наставил на мать. — Давай пирожков!

— А ухватом не хотите? По спине? — шутливо ответила мать, но вдруг посерьезнела и спросила: — Где это вы так долго? Я беспокоилась. Ждала вас еще вчера вечером.

— А где нам быть? Значит, вчера не успели. Вот и вся история, — раздеваясь, отозвался отец и поглядел на Саньку.

Санька съежился, покраснел от смущения, но отца поддержал.

— Ага. Там, в конторе, как это? Пришлось выступать.

— Уж не тебе ли? — опять усмехнулась мать.

И снова покраснел Санька. Так неловко все это получалось. Но что-то надо и говорить.

— А я еще не умею выступать.

— Научишься! — поддержал его отец и положил на плечо руку. — У тебя еще вся жизнь впереди.

— Мойте скорее руки, голодные разбойники, — сказала мать. — Да садитесь за стол.

Стали плескаться у умывальника. А тайна не давала покоя. Оба чувствовали себя виноватыми друг перед другом.

— Эх, хе, хе! — вздохнул отец, вытирая полотенцем руки. Потом сел за стол и позвал жену. — Слушай, Таня. Как бы это тебе объяснить. В общем, придумали мы про собрание.

У Саньки так и замерло сердце. А отец уже рассказывал о ночном приключении, стараясь представить дело так, будто ничего особенного и не было. Просто на краю поляны увидели пару волков, ну и свернули к заимке. Собственно, даже и не свернули — Красавчик заупрямился. Правда, пришлось для острастки немного пострелять. Вот и все. Дело пустяковое и рассказал он ей об этом потому, что случай занятный.

Но провести мать оказалось не так-то просто. Санька видел, как ее лицо побледнело, и она, чтобы не упасть, ухватилась за кромку стола. Отец обнял ее за плечи.

— Ну, вот! Знал бы — не стал рассказывать! — и поглядел на Саньку: гляди, мол, что получилось.

Санька потупился. Теперь он понял, чего опасался отец. И все равно он был доволен. Неладно вышло, зато честно.

* * *

Хорошее изобретение когда-то сделали люди — лыжи. Сибирские охотники натянули на них шкуру с ног лося, ворсом назад, и лыжи стали еще лучше. На любую гору без палок взбирайся, не соскользнешь — ворс не пустит. Зато под уклон сами несут, не удержишь, только ветер в ушах свистит. Знай не зевай, не то врежешься в дерево и костей не соберешь.

Хрустит под лыжами снежок. Кружатся, поблескивая на солнце, мелкие колючие кристаллики льда. Лицо не чувствует их уколов, лишь глаза. Приходится идти сощурясь.

Морозно, а Саньке жарко. Ходко идет отец, надо поспешать, иначе отстанешь. А тут вокруг такие сказочные места, так бы и стоял да любовался.

Никнут под снежными шапками ветви сосен. Топорщится из-под них хвоя. Между деревьями просматривается белая даль с голубыми и синими тенями в ложбинах. В синем небе висят замороженные холодом неподвижные, ослепительно-белые облака. И вокруг дремучая тишина.

— Устал? — спрашивает не оборачиваясь отец.

Санька прибавляет шагу, бодро отвечает:

— Нет! Красиво больно. Поглядеть охота.

— Это что! Сейчас не такое увидишь! Вот только на седловину выберемся.

И правда. На перевале отец остановился и, раскинув руки, крикнул:

— Эге-гей!

Эхо прокатилось по низине и, возвратившись, повторило отцовым голосом:

— Ей-ей-ей!

— Ух, ты! — вырвалось у Саньки.

Прямо перед ними, у самых ног, курился безлесый крутой спуск в широкий лог. Лог густо зарос деревьями и кустарником. Противоположный его склон как шубой укутан сосняком и заканчивается острым скалистым пиком. А дальше, сверкая серебром, уходят вдаль тупые и острые, горбатые и зазубренные волны гор, до самой тувинской границы. Весь мир под тобой! Вся вселенная!

Не хочется словом или неловким движением спугнуть видения.

Даль прозрачна, нет ей ни конца ни краю. А ведь там где-то можно увидеть что-то новое, неизвестное.

— Понравилось? — спросил отец.

— Очень!

— А теперь вниз! Не испугаешься?

— Нет!

— Только не спускайся по моим следам. Разнесет!

— Знаю! — самоуверенно ответил Санька и поймал удивленный отцов взгляд. — Ну, правда, папка!

— Ну, ну! — проговорил отец и прянул вниз.

Санька некоторое время следил за тем, как отец стремительно скользит по склону, оставляя за собой две прямые ровные полосы, и хотя сам еще ни разу не одолевал такого спуска, но охваченный желанием показать отцу свое умение, ухнув, покатил следом.

Воздух стал упругим, от ветра заслезились глаза. Все стало расплывчатым. Санька мчался вниз, задыхаясь от радостного чувства стремительного движения.

— Молодец! — похвалил отец, когда Санька остановился рядом. — Когда же ты успел научиться?

Санька и сам был удивлен, как это не брякнулся с такой крутизны. Вон ведь какая высота! Глядишь, и шапка с головы валится. И от того, что преодолел спуск, в сердце появилось торжествующее чувство. Здорово!

— Да! — задумчиво проговорил отец. — Давно ли ты был вот таким маленьким телком. Помнишь, вышли мы с тобой как-то за поскотину, а ты так перепугался, мол, ушли от дома далеко, что ухватился за мой пиджак, да так и держался, пока не вернулись обратно. И ревел… Ну, не буду. Не буду. Не прячься. Мало ли чего не бывает, когда еще несмышлен.

Солнце спряталось за гору. Вершины сопок, озаренные багрянцем заката, отчетливо выделялись на фоне темнеющего неба. В логу дремал мягкий сиреневый сумрак, без теней и бликов. В тишине потрескивали деревья. С неба продолжала сыпаться колючая мелкая изморось.

Пора возвращаться.

* * *

Каникулы выдались на славу. Каждый день с утра вместе с отцом отправлялись в новый поход и возвращались к сумеркам. Отец взял отпуск, и Санька был на вершине счастья.

В походы брали Мишку. Поначалу он дулся из-за того, что не взяли его с собой еще в тот день. А когда узнал про волков, совсем расстроился. Это же, знаешь, как здорово! Отбиться от целой стаи! Мальчишки от зависти бы полопались. Но понемногу смирился, особенно после того, как отец дал пострелять из ружья. В лесу, забравшись подальше от поселка, палили по мишеням, варили на костре намороженные заранее пельмени, барахтались в снегу. Отец учил различать звериные следы и определять, когда они оставлены. А потом экзаменовал. Мальчишки путались и угадывали очень редко. В награду за правильный ответ отец разрешал выстрелить по слепленному из снега зайцу. Вот было смеху, когда дробь уходила мимо. Посмеиваясь, отец говорил:

— Что же это вы, парни? Из ружья не можете попасть, а из какого-то поджига в человека влепили?

Мишка оправдывался, доказывал, что там было нечаянно, а тут надо прицеливаться. Да и попробуй попасть, когда ружье качается.

Но уж если дробь ложилась точно в цель и от снежного зайца летели белые клочья, мальчишки прыгали от восторга, а отец, закладывая новый патрон, похваливал:

— Вот это по-мужски! — и палил сам, почти не целясь, но всегда и неизменно в цель.

Все было замечательно! Лучше и не надо. Но однажды с утра над поселком нависли черные тучи, начался снегопад, а к полудню поднялся ветер. Лыжный поход пришлось отменить. И сразу сделалось невыносимо скучно. Отец ушел в правление, посмотреть, как там без него идут дела. Мать занялась стиркой. Сидеть и слушать, как завывает в трубе вьюга, совсем неинтересно, и Санька отправился к Мишке.

В полумраке сеней, на полу, согнувшись над длинными санками, Мишка что-то мастерил. Санька разглядел переплетенную бельевой веревкой длинную палку с перекладиной поверху и удивленно спросил:

— Что это?

— Сейчас узнаешь, — деловито отозвался Мишка и оглянулся. — Это хорошо, что ты пришел. Поможешь.

— Ну, а все-таки, что это?

— Парус! — гордо ответил Мишка. — В такой ветер попрет, только держись!

— Ну, да! На санках-то!

— Вот тебе и ну, да! Попрет! Буером называется!

Санька осторожно потрогал мачту, она покачивалась.

— Упадет! — резонно заметил он.

— Сам ты упадешь! — рассердился Мишка. — Вон почитай в книжке. Там не падает.

— Так то в книжке.

— А чем у меня хуже?

Санька пожал плечами.

— То-то! — самодовольно заключил Мишка и притащил из избы большой пустой мешок. — Вот. Распорю и чем не парус? Только не белый. А зачем белый? Такой даже лучше.

Санька с охотой принялся ему помогать.

Вспарываемые ножом нитки трещали. Из шва вырывались клубочки пыли и до чихоты щекотали ноздри.

Когда мешок был распорот, повалили санки на пол и стали приколачивать парус. Гвозди были толстые и длинные и не вбивались в крепкий березовый шест. Мальчишки пообивали себе пальцы, а парус все-таки прибили. Но теперь обнаружилось, что мачта скособенилась и едва держалась. Пришлось устанавливать ее заново.

Наконец, завязаны последние узлы, санки поставлены на полозья, и Мишка, в последний раз обойдя вокруг них, довольно заметил:

— Ну, кажись, все! Тащи на улицу.

Порывы ветра, ударяя в полотнище, валили мальчишек с ног. Санька с опаской глядел на мачту: как бы не грохнулась! А Мишка торжествовал.

— Видал! — загораживаясь воротником от ветра, кричал он. — Тянет! Как настоящий! А ты боялся! Подержи, покуда сяду!

Упираясь ногами в податливый, еще не утрамбованный ветром снег, Санька с трудом удерживал санки. Мишка уселся верхом, ухватился руками за мачту и крикнул:

— Отпускай!

Санька отпрыгнул в сторону. А по дороге, местами переметенной гребешками сугробов, словно запряженные в невидимых рысаков, помчались санки, убегая все быстрей и быстрей. Сейчас бы и припуститься за ними, только замер Санька. Мишкин буер, подпрыгнув на неровном месте, круто свернул с дороги и понесся вправо, прямо туда, где поляна прерывалась крутым обрывом, нависшим над замерзшей, занесенной снегом рекой.

— Стой! — что есть сил завопил Санька. — Стой!

Но было уже поздно. Очередной порыв ветра подхлестнул парус. Санки рванулись и исчезли за кромкой обрыва.

«Разбился! — ужаснулся Санька. — Вдребезги!»

И помчался на выручку, не чувствуя под собой ног.

Обрыв не очень высокий, метра три. Стенки крутые, облепленные снегом. Внизу, в рыхлом снегу, ворочался, как пловец, Мишка. Неподалеку валялись на боку санки. А еще дальше сломанная пополам мачта, на которой, наполовину оторвавшийся, трепыхался парус.

— Жив! — радостно закричал Санька и, зажмурив глаза, прыгнул на гребень нависшего над обрывом сугроба.

Не прошло и минуты, как мальчишки уже сидели под нависшим гребнем и весело смеялись.

— Ух и перепугался я! — рассказывал Мишка. — Хочу спрыгнуть, и не могу, боюсь. А они летят, как сумасшедшие. Аж голова кругом. А потом воткнулся в сугроб вверх тормашками и чуть не задохся. Шурую ногами в воздухе и без толку. Сам не знаю, как уж выкарабкался.

— Мог задохнуться.

— Ну, как же! Что я маленький!

Сверху сыпался мелкий снежок и ровным слоем оседал на одежду. Гонимый ветром он струйкой тек с кромки обрыва и рассыпался пылью.

Потом стали кататься с кручи. Снег набивался в валенки, за шиворот, лез в нос и в рот. Но это лишь прибавляло веселья.

Увлеченные катанием, они не заметили, как у кромки появилась Мишкина мать. Мишка сразу сник, предчувствуя выволочку и за распоротый мешок, и за вымокшую одежду. Он растерянно глядел наверх и ждал окрика.

— Ты что же это, дурья башка? — заговорила мать. — Ты что же это наделал? А? Зачем лук на пол вытряхнул и мешок испортил? Ну, придет отец, он с тебя шкуру-то спустит!

Мишка засопел и отвернулся. Видать, отвык от побоев, пока жил в интернате, и не хотелось, чтобы опять его выдрали. Саньке жаль стало друга.

— Тетка Дарья, — сказал Санька. — Зачем вы его бьете? Неужто вам его не жалко?

— А ты кто такой? — возмутилась Мишкина мать. — Сопляк! Поучать взялся!

— Не ругайтесь, — снова сказал Санька. — Вот мы сейчас придем и все приберем. И мешок зашьем.

Тетка Дарья подозрительно покосилась на Саньку и сердито ответила:

— Ишь, помощник нашелся! Ну, погляжу как вы это сделаете. А то и тебе достанется. Хоть ты и…

Она не договорила, но Санька понял, что ей хотелось сказать. Не погляжу, мол, что сын председателя.

Когда она исчезла за кромкой обрыва, Мишка благодарно взглянул на Саньку и стал отдирать от мачты парус.

— Я знаю, — сознался он. — Ты здорово на меня злился. Но теперь пусть только тебя попробуют тронуть!

— Не попробуют!

Часа два мальчишки мучались с суровыми нитками, зашивая мешок. Тетка Дарья проверила работу и проворчала:

— Ишь, каких швов наделали! Накулемали через край. Нитки только перевели.

Санька пожал плечами. Он сам видел, что шов не очень удался, но ведь они старались!

Мишка забрал мешок, растопырил его в руках:

— Сойдет. Давай, Саня, насыпай.

Когда лук был собран, мальчишки подобрали мусор. Мишка намочил тряпку, протер пол и только после этого тетка Дарья подобрела.

— Всегда бы так, — похвалила она и спросила: — Есть, поди, захотели? Садитесь за стол, — и загремела заслонкой.

* * *

С этого дня у Саньки и Мишки завязалась настоящая дружба. Раньше они встречались, играли вместе, порой не виделись по месяцу и больше — и ничего. Обходились друг без друга. Теперь что-то изменилось. Новость не была новостью, если не делились ею между собой. А как они вдвоем фантазировали! Какие сказки придумывали! И мечтали. Первой и самой наиглавнейшей мечтой была — скорее вырасти. Потом пойти в армию и обязательно повоевать. Единственное, чего они еще не решили — кем быть. Пашка, сын председателя колхоза, уже знал: пойдет в кавалерию. Это, конечно, неплохо — поскакать на коне с саблей. Но есть и танки, и самолеты, и корабли. А пушки? Взять, к примеру, на все двенадцать дюймов! Такая бабахнет, так бабахнет, только держись! Одного пороху ей, наверное, ведра три надо на заряд.

Эх, скорей бы уж вырасти!

Первая проба построить буер внезапно пробудила в мальчишках дух творчества. Ими овладела тяга что-то изобретать, придумывать. И, странное дело, Мишкины и Санькины родители, как сговорились, давали им все, что только они ни просили.

Это и удивило и окрылило ребят. Целыми днями они не вылазили из избы и мастерили. Хотелось сделать так много, а каникулы уже подходили к концу — завтра надо уезжать. Оставался еще незаконченный буер из легких нарт, а надо сделать еще маленький планер, чтобы он мог летать, и педальный автомобиль.

Грустными сидели в этот вечер ребята перед своим буером. Потребуется еще не один день работы, чтобы его закончить. Когда-то еще на нем прокатишься!

В таком состоянии и застал их пришедший с работы Санькин отец.

— Ну, что, ребята? — спросил он. — Не успели?

— Не успели, — ответили мальчишки.

— И как же теперь? Придется бросить?

— Что вы, дядя Федор! — удивился Мишка. — Будем по выходным доделывать.

— Вот это правильно! Это мне нравится. А как насчет завтра? Приготовились? Я уже договорился с Егором, чтобы коня пригнал. Хочу поглядеть, как там вас в новом помещении устроят.

— Значит это правда: мы будем жить в школе?

— Правда! Только не в школе, а в помещении бывшей школы.

— Пап, а можно мы с Мишкой пойдем завтра на лыжах? — попросил Санька.

— Правда, дядь Федь! — поддержал Мишка.

— Не хотите со мной?

— Да, нет. Не то что не хотим. Мы сами.

— Ну, дело ваше. Я не возражаю. Устанете только.

— Не устанем! — обрадовались мальчишки. — Не устанем!

* * *

Утро выдалось тихое и теплое. С неба падали крупные снежинки, кружились вокруг мальчишек.

Тяжело отдуваясь, Санька и Мишка скользили по снежной глади. Они давно устали, но не хотели в этом признаваться друг другу. Да и зачем жаловаться? Надо идти. Идти и идти во что бы то ни стало!