Полдень обливал жаром притихший поселок. Разомлела листва деревьев, сникла под палящими лучами солнца трава.
Уткнувшись разгоряченным лбом в мокрые от пота, сложенные одна на другую руки, Санька лежал ничком на траве в углу двора и загорал. Мысли стали ленивыми, неповоротливыми. Тихо вокруг. Лишь изредка басовито прогудит шмель или с визгом пролетит пчела, и звуки, удаляясь, глохнут, будто проваливаются во что-то вязкое. Даже крик петуха стал хриплым и срывается на самой высокой ноте. В оглохшем от зноя воздухе неумолчным фоном висит не ослабевая ни на мгновение ровный стрекот кузнецов-кузнечиков.
Прямо перед самым Санькиным носом колышется от дыхания гусиная травка. Ее тут видимо-невидимо. Сплошным ковром заплела она весь двор, образовала плотный ковер, в котором, если приглядеться повнимательней, ползают маленькие разноцветные жучки и козявки. А вот и гусеница карабкается акробатом по зеленым стеблям. Головка у нее маленькая и черная, а по спине, как царапинки, тянутся темно-коричневые полоски. Гусеница ловко выворачивается, чуть не скручивается в спираль, найдет впереди себя веточку, уцепится за нее — и вот уже перелезла вся.
Санька не любит гусениц, особенно после прошлого года. Целые полчища почти таких же набросились на приречные заросли, объели всю листву. Все лето деревья стояли голыми, словно зимой.
Приподнявшись на локте, Санька подобрал острую щепочку и хотел уж полосануть поперек туловища гусеницу, но в этот момент увидел муравья. Черный, головастый муравей проворно бегал среди зарослей, останавливался, приподнимал голову, шевелил тоненькими усами и бежал дальше.
«Вот что я сейчас устрою! — придумал Санька. — Гусеница будет Змеем-Горынычем, который напал на муравьиное войско! Настоящее сражение получится!»
Муравьи жили возле самого забора, там, где совсем нет травы. Туда-то и погнал гусеницу Санька. Она вредничала, сворачивалась калачиком, извернувшись, отчаянно хваталась похожим на кусачки ртом за щепочку, притворялась дохлой или пробовала удрать куда-нибудь в сторону.
— Ишь, злюка! — ворчал Санька, орудуя щепочкой. — Сейчас тебе покажут, кусачка!
Но Змей-Горыныч позорно удирал, едва Санька переставал ворошить щепочкой. Муравьи тоже вели себя странно. Тыкались в гусеницу носами и тут же разбегались, будто не замечали, какой страшный зверь ползает возле их жилища.
Тогда Санька решил разозлить муравьев. Тоненьким стебельком он стал ворошить в норках и муравьи сразу оживились, забегали, засуетились. Один наскочил на гусеницу, пошевелил усами и впился ей в бок. Гусеница распрямилась и, перекатывая волнами тело, побежала прочь. Но муравей не собирался теперь отпускаться. Цепляясь ногами за землю, волочился по ней, сжимая челюсти все сильнее. И гусеница не выдержала. Резко изогнувшись, она сомкнула челюсти и муравей отлетел, перекушенный пополам.
— Ах, так! — рассердился Санька и отбросил гусеницу обратно на кучу муравейника.
Раздразненные муравьи сразу облепили гусеницу со всех сторон. С такой оравой Змею-Горынычу сражаться было бесполезно. Некоторое время он еще извивался, пытаясь сбросить врагов, но вскоре движения его замедлились, и торжествующие муравьи потащили его в норку.
Саньке стало жаль гусеницу. Она только что ползала, жила — и вот уже мертвая.
За забором послышались голоса. Санька узнал хрипловато-надтреснутый бас старика-соседа.
— Ишь, как пари́т! — проскрипел старик. — Того и гляди гроза разразится.
— Да, уж! — поддакнул ему женский голос. — Пари́т. Никакого спасенья!
Санька смутно представлял — как это может пари́ть. Вот когда пари́т орел, расправив крылья, и держится на одном месте — это понятно. А как может пари́ть погода? Пар, что ли, идет? Но ведь никакого пара не видно. Если только, когда над нагретым пригорком колеблется воздух и даль колышется волнами? Может так?
Голоса смолкли. Появился новый звук. Кто-то бежал, шлепая босыми ногами по земле. Потом заскрипела калитка, и в приоткрывшемся проеме ворот появилась косматая голова Мишки. Воровато оглядевшись, он позвал.
— Айда-ка! У меня что-то есть.
Санька неохотно поднялся, подошел. Мишка засунул за пазуху руку, вытащил кривую деревяшку с прикрепленной к ней медной трубкой, выставил в улыбке зубы и похвастал:
— Степан подарил! В армию уходит! Говорит: балуйтесь, ребятня! Ему теперь ни к чему. Настоящее ружье получит. А мы белок промышлять будем.
Санька глядел на пистоль с двойственным чувством. С одной стороны страшно хотелось пострелять. Но в то же время его сердце замирало от сладковатого страха. Боязно как-то.
— А ч-чем заряжать будем? — спросил заикаясь от волненья.
— Ха! — рассмеялся Мишка. — У твоего отца порох есть? Есть! У моего тоже. Возьмем помаленьку — нам и хватит.
— Как возьмем? — испугался Санька.
— Запросто! Отсыплем и все.
Санька сразу скис. Как же можно брать у отца? Лучше уж без стрельбы! Подумаешь, невидаль — пистоль! Вон у Натольки настоящий был с барабаном. А здесь деревяшка с трубкой! Решил соврать.
— А отец запирает порох. В сундучок.
Мишка подозрительно сощурился.
— Э! Э! А чего краснеешь? Враль! У вас и сундучков-то нет. Сказал бы уж, что за мой счет хочешь проехаться. Так вот, видел фигу! Один стрелять буду!
— Ну и стреляй. Нечего было тогда и приходить. А то расхвастался! Пистоль! У меня может лучше будет!
— Кто это тебе даст?
Санька почесал в затылке — конечно, кто ему даст? На чего бы такое выменять у Мишки хоть один выстрел? Постой, да у него ведь есть круглые тяжелые шарики, наверное, пули?
— А у меня есть пули! — объявил Санька. — Всамделишные!
— Ну, да! — недоверчиво усмехнулся Мишка. — Ври!
— Есть! Вот такие, — и свернул калачиком пальцы, показывая, какие они размером.
Мишка долго не раздумывал. Одному ему тоже не очень хотелось пробовать пистоль.
— Ладно, — согласился он. — Пусть твои пули и спички! А я порох добуду.
— Так я сейчас! — обрадовался Санька. — Ты погоди маленько.
И побежал в избу.
Мать, занятая домашними делами, не обратила на сына внимания, лишь когда он пробегал обратно, наказала, чтобы далеко не уходил, скоро обед.
В Мишкин двор пролезли через щель в заборе и затаились под окном. В доме было тихо.
— Никого! — прошептал Мишка и побежал к калитке. Там тоже не было никого. Подмигнув Саньке, он широко улыбнулся и шмыгнул в избу.
Солнце продолжало нещадно палить. Горячие лучи жгли непокрытую голову и голые плечи. А тут еще страх. А вдруг придет Мишкина мать или того хуже отец? Что тогда будет? Санька стоял, затаив дыхание, вздрагивая от каждого звука, готовый в любой момент сигануть через щель в заборе в свой двор. Но вот в дверном проеме появилась взъерошенная Мишкина голова.
— Никого? — шепотом спросил он.
Санька отрицательно помотал головой.
— Порядок! — заключил Мишка и показал зажатый в кулаке патрон. — Полный!
— А где стрелять? — дрожа от волнения спросил Санька.
— Это раз плюнуть! — рассмеялся Мишка. — Айда в огород!
Перепрыгивая через грядки, добрались до задней изгороди. Бурьян и крапива сплошь заплели жерди, не подступишься. А за изгородью, рукой подать, зеленая стена леса.
Покамест Санька соображал, где же здесь можно пристроиться, Мишка боком протиснулся в едва приметную щель между кустов крапивы и позвал оттуда.
— Давай сюда!
Стараясь не коснуться голой спиной жалящих ветвей, Санька последовал за другом и очутился как в гнезде, сплетенном из стеблей и листьев.
— Тут я от отца прячусь, когда он ищет ремень, — хохотнув, сообщил Мишка и подал Саньке пистоль. — На! Заряжай!
— Но я не умею, — растерянно пробормотал Санька.
Мишка хлопнул его по спине.
— А я, думаешь, умею? Насыпай порох!
Санька вздохнул, отсыпал в ладонь и, стараясь не потерять ни зернышка, ссыпал в дуло. Мишка подал кусочек бумаги для пыжа, потом пулю. Но она не лезла, была больше размером.
— Нож бы, — проговорил Санька. — Срезать чуток.
— Зачем? А ты пожуй ее, она и станет тоньше.
Наконец забит последний пыж, вставлена под скобку спичка, можно и зажигать, а у Саньки мороз по коже. Боязно первому.
— На, — протянул он пистоль Мишке.
— Вот еще! Ты заряжал, тебе и первому палить. А я что? Я еще успею. Пистоль-то мой.
Санька поежился как от мороза, заглянул в дуло. Черное отверстие смотрело загадочно и угрожающе. Страшно.
— Не робей! — шепчет на ухо Мишка. — Трахнет что надо!
— А куда трахать-то?
— Куда хошь. Можешь просто в небо или, вот, засунь в щель между жердей и пали.
— А если там кто есть?
— Где? В лесу-то? Вот насмешил!
В самом деле, кто там может быть? Все или на работе, или дома. И все равно, хоть бы видеть куда, а то крапива сплошная.
— Стреляй, что ли! — рассердился Мишка.
Санька отчаянно вздохнул, решившись, будь что будет! И чиркнул коробком по коричневой головке. Спичка ядовито зашипела и грохнул выстрел. Пороховой дым окутал ребят. От едкого запаха в носу защекотало.
— Видал! — стараясь перекричать звон в ушах, заорал Мишка. — А ты… — и осекся. Из леса, откуда-то совсем недалеко донесся отчаянный женский крик.
Мальчишки испуганно переглянулись.
— Прячь пистоль! — побелевшими губами прошептал Мишка и прямиком, сквозь заросли крапивы, рванул к дому. Санька выдернул из щели дымящийся пистоль и прыгнул, как и Мишка, напролом. Тысячи жалящих игл огнем обожгли голое тело. Охнув, Санька присел на корточки, но раздумывать некогда. Вскочил и помчался, перепрыгивая через грядки к своему забору. Вспугнутые во дворе куры, закудахтав, рассыпались в стороны. Петух вытянул шею и хрипло заорал.
— Фу, дурье! — проворчал Санька и по лестнице вскарабкался на чердак.
Через слуховое окно видны огороды и подступающий к ним лес. Не разбирая дороги, с лицом, перечеркнутым кровавой полоской, прямо по грядкам бежала к своему дому Мишкина мать и голосила, размахивая руками.
У Саньки душа ушла в пятки:
— Ну, теперь нам зададут! — прошептал он обреченно и на четвереньках пополз в самый темный угол. Пыль взлетела под навесом крыши, запершила в горле — чуть не закашлялся. Тело, изжаленное крапивой, горело, будто его ошпарили кипятком. Санька лежал, боясь даже пошевелиться, не то чтобы почесаться. А с улицы неслось беззаботное квохтание кур и мерный стрекот кузнечиков.
Вскоре послышался тяжелый топот ног. Потом хлопнула калитка соседского двора и сразу же испуганный крик Мишкиного отца.
— Даша! Дашенька!
Некоторое время было тихо и вдруг благим матом заорал Мишка. Отец драл его в стайке, где и нашел.
«Неужто и я так же буду орать?» — подумал Санька и в ужасе зажал уши. А когда разжал — опять было тихо. — Что там у вас, Петрович?
Санька узнал голос своей матери. В ответ на ее вопрос Мишкин отец стал браниться.
— Варначье! — шумел он. — Ишь, варначье! Я им покажу, как в людей стрелять! Я им покажу!
От такой угрозы Саньке стало жутко. И зачем это тетка Дарья пошла в этот дурацкий лес? Чего ей там не хватало?
— Сань! — позвала со двора мать.
Голос ласковый. Но Санька боялся отозваться. Ведь приди, так еще набьет. А там придет отец — еще добавит.
— Саня! — повторила она. — Перестань прятаться!
«Как же! — подумал Санька и, на всякий случай, чтобы не отозваться, зажал ладонями рот. — Помру здесь, а не выйду! Ишь, какая добрая!»
Перед глазами, поблескивая медным дулом, валялся пистоль. Под скобкой все еще торчала почерневшая обгорелая спичка. А ведь здорово бабахнуло! Аж в ушах зазвенело! Но теперь все, отберут!
— Саня! — теперь уже сердито крикнула мать. — Ты придешь или нет! — она подождала и пригрозила. — Ой, смотри! Вернется с работы отец, хуже будет!
«Ну и пусть хуже, а сейчас все равно не вылезу!» А лежать надоело. Тело от ожогов крапивой зудится, прямо спасу нет. Вылезти уж, что ли?
Вскоре Санька узнал знакомые отцовские шаги. Часто-часто забилось сердце. О чем-то потихоньку поговорив с матерью, отец кашлянул и строго позвал:
— Александр! А ну, слазь с чердака! Живо!
Голос у отца такой, что не ослушаешься. Вздохнув, Санька стал слазить. Косясь на него одним глазом, потихоньку возмущался петух:
— Кудак! Кудак! Кудак!
Так бы и швырнул в него чем-нибудь. Отец стоял посреди двора, заложив руки за спину, и наблюдал за сыном.
— Доигрались! — нахмурясь проговорил он. — Стыдно в глаза поглядеть! А ну, тащи, из чего стреляли!
Санька метнулся назад. Вспугнутый петух отпрянул к забору, подождал, пока Санька заберется повыше и, захлопав крыльями, прокричал свое кукареку.
Под навесом стоял большой чурбан, на котором обычно кололи дрова. Отец указал на него и приказал.
— Клади! Так! Бери колун! Бери, бери! А теперь руби. Ну, чего ждешь?
Жалко рубить. Да и пистоль совсем не его, чужой. Да разве сейчас об этом скажешь? Санька взмахнул топором, и вскоре от гладенького медного дула и кривой рукоятки осталась искореженная загогулина.
— Так-то лучше, — миролюбиво проговорил отец. — А теперь марш в избу!
Наказание было неотвратимо. Но Санька внезапно понял, что если сейчас отец побьет его, то с этим навсегда исчезнет все то хорошее, что было между ними. Потом уж Саньке с отцом никогда не будет так хорошо, как раньше. Никогда!
Совершенно убитый вошел в избу, прислонился к печи, отвернувшись, чтобы ничего не видеть. Проскрипев половицами, отец прошел к окну. Краем глаз Санька видел, что мать делает отцу какие-то знаки, а может и не делает, всего лишь собирает на стол.
Пододвинув к столу табурет, отец сел и негромко позвал:
— Будет бычиться-то. Иди обедать.
У Саньки отлегло от сердца и он оглянулся.
— Иди, иди, — повторил отец. — Бить не буду. Хотел для науки, да наука-то эта слишком жестокая. Рука не поднимается.
Санька благодарно взглянул на отца и, все еще робея, подсел к столу.
— Однако, — снова заговорил отец, — безнаказанным тебя оставить тоже нельзя. Так?
Санька утвердительно кивнул головой.
— Вот давай и договоримся заранее. Как по-твоему, три дня под домашним арестом просидеть достаточно?
— Да, — потупясь, ответил Санька.
— Значит решено.
Не простое это дело отбывать наказание дома. Санька изо всех сил старался не думать об улице, пробовал заняться какой-нибудь игрой, но ничего не шло на ум, все время прислушивался к звукам, доносящимся через раскрытое окно, так и тянуло поглядеть на яркое солнце, на лес, на сверкающую сквозь заросли кустарников реку. Пробовал ногтем ковырять на подоконнике краску, но это скоро надоело. Тогда стал раскачиваться на табуретке.
— Стук-стук, — постукивали ножки. — Стук-стук.
— Перестань! — недовольно проворчала мать. — Что это еще за игра!
Стало совсем скучно. Но вот мать вышла из избы, и Санька, обрадовавшись, принялся снова раскачиваться на табуретке. Но такого удовольствия уже не было. Подошел к окну, уперся локтями в подоконник. На улице хорошо. Стрекочут и стрекочут кузнечики. В синем небе, почти неподвижные, белеют клубастые облака. На них невозможно глядеть — ослепляют. По зеленой траве важно разгуливают гуси. Им что? Заберутся сейчас в воду и примутся нырять, только островерхие белые хвосты да красные ноги над водой. Эх, искупаться бы!
Мишка появился неожиданно. Зашуршала на завалинке земля, потом за подоконник вцепилась рука, а уж за ней появилась кудлатая голова.
— Ты один? — прошептал Мишка, вытягивая шею, чтобы заглянуть в комнату.
Санька кивнул головой.
— Попало?
— Нет, — тихонько ответил Санька, и ему стало стыдно. Мишку вот отец отлупил, а его нет.
— Что так? — удивился Мишка. — А мне досталось на орехи. Вся спина в полосах. Вон, гляди.
Он завернул рубаху. Через всю спину багровели яркие фиолетово-красные полосы. Смотреть жутко.
— Больно? — сочувственно спросил Санька.
— Ерунда! — хвастливо ответил Мишка. — Хуже бывало. Это что! А ты чего надутый сидишь? Айда купаться?
— Нельзя, — покачал головой Санька. — Всю неделю сидеть дома наказано.
— Неделю? И ты будешь сидеть? Вот балда! Идем! Подумаешь, попадет еще раз и все.
— Не, — тихо ответил Санька. — Я так не могу. Вот если бы побили, тогда может и ушел. Назло.
— Ну и сиди! Кисельная принцесса, — обозлился Мишка. — А я вот убег и будь здоров! Ищи меня! Приду к ночи и ладно. Не убьют!
Многое поражало Саньку в поступках друга. Вот, например, наказания. За любую провинность с Мишки снимают шкуру, избивают зверски, а ему хоть бы что, зарабатывает еще. Не больно ему, что ли? Или привык? Смог ли бы привыкнуть к такому Санька? Он нарисовал в воображении багровые полосы на Мишкиной спине, и дрожь пробежала по телу. Нет, не смог бы.
После ухода Мишки стало совсем скучно. Звуки, доносящиеся с улицы, не давали покоя. Чтобы ничего не видеть и не слышать, Санька забрался на кровать и спрятал голову под подушку. Звуки ослабли, но стало трудно дышать. Пришлось приподнять один край подушки. Получилось что-то вроде пещеры. Возле лица темно, а там далеко-далеко пробивается свет. Точь-в-точь как в сказке. В какой же? Но сколько ни думал, вспомнить не мог. Ну и не надо, решил он, — вот возьму сейчас и сам сказку придумаю. Например так: жили-были старик со старухой. У них было три сына. Три? А зачем три? Один! Иван-царевич! Иван-царевич? Это у старика-то со старухой? Вот так придумал! Ха-ха-ха! Да у них был просто Иванушка. Не дурачок, конечно, а так Иванушка и все… А, может, лучше все-таки царевич? Жил-был?.. Или в некотором царстве?.. Ой, как надоели эти царства-государства. Как будто иначе и нельзя. Лучше будет так. Призвал к себе отец своего сына Ивана и говорит… Что же он ему говорит? Ага! «Иван, — говорит отец. — Дошел до меня слух, что за семью морями, за семью горами, в пещере Краса Ненаглядная цепью железной к скале прикована. Бери-ка меч-кладенец, доспехи богатырские… (Вот бы мне богатырем вырасти!) Да отправляйся выручать…»
Только от кого же? Про Змея-Горыныча и Кащея и так сказок много придумано. Пускай это будет Зверь пещерный.
«Отправляйся, значит, выручать Красу Ненаглядную от Зверя пещерного». Одел на себя Иван доспехи богатырские, вскочил на коня буланого и поскакал разыскивать ту гору, под которой пещера прокопана…
Эх, надо бы сегодня же Мишке эту сказку рассказать! Он ни за что не поверит, что ее я сам придумал. Ну и пусть не верит, а только я все равно ему расскажу.
«Скачет конь через леса дремучие, через реки кипучие и вдруг видит Иван…»
Нет, не так.
«День прошел, ночь настала. В темноте перестукивает копытами конь, раздвигает широкой грудью кусты-кустарники, и чудятся Ивану где-то далеко впереди огоньки. А может и не огоньки, а глаза звериные. Заробел сначала Иван, но тронул рукой меч-кладенец, и будто сил прибавилось. Ударил шпорами коня и поскакал вперед…»
— Это еще что такое! — мать тормошила Саньку за ногу. — А ну, вылазь, безобразник ты этакий! Разве можно в грязной одежде и на постель! Чтобы я этого больше не видела!
Санька вылез, недовольно поглядел на мать и отвернулся. Эх, не могла подождать маленько, такую сказку испортила. Все мысли сразу горохом рассыпались. И потом зачем было прогонять? Ведь от этого все равно ничего не прибавилось и не убавилось на кровати. Вот если бы катался по ней с боку на бок, тогда да, натряслось бы грязи. А так?..
Мать села у окна и занялась починкой. Временами, осторожно вздохнув, поглядывала на Саньку. Ей от души было его жаль. Жаль, что сидит один-одинешенек и мучается. Да и столь ли уж велика его вина? Мишка во всем виноват. Этот разбойник что угодно может натворить. Чем же занять сына?
— Саня, — позвала она. — Достань-ка мне нитки, сынок. Они там на верху шкафа. В жестяной банке.
Послушно, но без особого желания, пристроил на лавку табурет. Взобрался на него и уже потянулся за банкой, но табурет качнулся. Чтобы удержаться, не упасть, Санька схватился за полку шкафа…
Дальнейшее произошло, как во сне. Шкаф сорвался со стены и грохнулся об пол. Со звоном посыпалась посуда. Осколки тарелок и чашек вперемешку с пуговицами и кусочками сахара разлетелись по всей избе.
Мать вскрикнула, кинулась к сыну, подхватила под руки, помогла подняться и, убедившись, что он цел, вздохнула.
— Господи! Как ты меня напугал!
Почесывая ушибленное бедро, Санька чуть не плакал от досады. Ишь, ведь чего натворил! И зачем хватался за полку? Падал бы уж один.
Первый испуг у матери прошел скоро. Теперь она глядела на то, что еще минуту назад называлось посудой. Ведь ничего не уцелело. Валялись одни обломки. Шкаф, ударившись углом об пол, скособочился и готов был совсем развалиться.
— Да что же это! — готовая разреветься, причитала мать, закипая гневом. — Всю посуду! Всю посуду!
В каком-то исступлении схватила она со стены широкий ремень мужа и несколько раз огрела им Саньку. Санька оторопел.
— Мама! — закричал он. — Мама!
Она вздрогнула, точно пробудилась от тяжелого сна, увидела слезы на глазах сына, бросила ремень и выбежала в сенцы. А когда, наревевшись вдосталь, вернулась обратно, Саньки в избе уже не было.
Бежал Санька долго, не зная куда. Лишь бы убежать. Ветки жестко хлестали по лицу. Растопыренные чешуйки шишек врезались в подошвы ног. Но Санька не останавливался, будто боялся, что передумает и вернется домой. Лишь когда иссякли силы и ноги сами стали подкашиваться, повалился на пахучую лесную траву, уткнулся в упругие прохладные стебли лицом и заплакал, тоскливо и горько, точно у него умер очень близкий, очень дорогой человек, без которого и жить-то дальше нельзя.
— Я же не виноват, — шептал Санька траве. — Я же не хотел.
В самом деле шкаф едва держался на стене. Может быть, он свалился бы сам через час и перебил всю посуду. А мать набросилась с ремнем…
Вспомнилась Мишкина исполосованная спина. Санька пошевелил плечами, стараясь почувствовать, больно ли ему. Но особой боли не было. Осталось ощущение, будто кожу на спине немного стянуло и все. И сразу, едва сделал это открытие, перестали бежать слезы. Сразу вспомнил про наказ отца — не выходить из дому, и испугался. Как же теперь быть? Надо скорее домой, пока не вернулся с работы отец.
Неожиданно рядом с глухим стуком упала шишка. Санька вздрогнул, сел и огляделся. Место было незнакомым. Ввысь тянулись высокие сосны. Росли они густо, одна к другой. Протяжный ровный шум леса ничего не объяснял, был загадочным и непонятным. Но вот шум стал сильнее, и неподалеку раздался протяжный жалобный стон. Санька съежился, втянул голову в плечи. Стон повторился. Он звучал на одной ноте, нагоняя страху.
Санька боязливо озирался и старался себе внушить, что страшного ничего нет, что это трутся друг о друга сосны, но страх не проходил. С опаской оглядываясь, Санька поднялся и на цыпочках отправился к дому, готовый в любой момент рвануться бегом.
Вскоре деревья расступились. Санька увидел небольшую лесную поляну, заросшую высокой травой, и остановился. Ему показалось, что здесь он не пробегал. Но немного поразмыслив, решил, что вон как мчался, мог и не заметить.
За поляной лес опять погустел. В голове мелькнула мысль: уж не заблудился ли? Он огляделся по сторонам. Прямые голые стволы тянулись кверху. Одни стволы и ничего больше. Хоть бы один маленький просвет, а то ничего. Вот если бы только забраться на дерево! Но разве на такое голое заберешься? А сердце стучит тревожно и ударяет в голову:
— Заблудился! Заблудился! Заблудился!
— Нет! — закричал Санька, стараясь перекричать самого себя. — Вот заберусь сейчас на гору и все увижу!
Подъем, вначале мало заметный, понемногу сделался круче. Деревья поредели, стали ниже. Теперь на соснах сучки росли чуть не от самой земли. Можно влезть на любую. И Санька полез.
Макушка лениво раскачивалась. Медленно плыли по небу белые облака. Зелеными волнами разбегались во все стороны горы. И кругом лес, лес, лес, с фиолетовыми тенями в логах, с серыми глыбами скал на склонах, и ни единого дымка, никаких признаков человеческого жилья.
Санька вертел головой, стараясь узнать в очертаниях окружающих гор хоть одну знакомую. Но или потому, что с перепугу слишком быстро вертел головой, или с высоты настолько все изменилось, только ничего узнать не мог.
Охваченный ужасом, он отчаянно закричал. Эхо, подбавляя страха, несколько раз откликнулось с разных сторон и умолкло. Лишь шумел лес. Шумел протяжно и сурово, будто требовал тишины.
Дрожа, Санька спустился вниз. Ему вдруг почудилось, что за спиной хрустнул валежник. Уж не зверь ли какой! Санька сорвался с места и, не разбирая ничего, помчался прочь.
Бежал долго, надеясь, что вот-вот появятся впереди дома и сразу исчезнут страхи. Но дома не появлялись, ноги наливались тяжестью, в горле пересохло и бежать уже не было сил. Санька перешел на шаг.
Солнце спряталось за горы. В лесу быстро потемнело. Черные плотные тени по-хозяйски забирались в чащобу, делали лес мрачным и жутким. Под ноги все чаще попадались острые колючки и шишки. А страх нарастал. Санька уже чувствовал, как шевелятся у него на голове волосы, какой чувствительной стала спина.
Снова сильнее зашумели сосны. Откуда-то сверху донесся скрипучий дребезжащий звук. Ему отозвался другой, третий. Впереди что-то затрещало, ухнуло, среди деревьев замельтешили темные косматые силуэты. От неожиданности Санька присел. Хотел закричать, но горло перехватило и вместо крика вырвался хрип. Так же внезапно наступила тишина. Пропал ветер. Умолкли сосны. Темнота сделала невидимыми не только стволы деревьев, но и ветви над головой.
Идти больше не было сил. Санька затаил дыхание, прислушался. Молчал и лес, как будто тоже к чему-то прислушивался. Но тишина была короткой. Вскоре лес зашумел снова. И этот шум не походил на прежний. Будто тысячи молоточков стучали по листве, по невидимым ветвям, по земле. Начинался дождь.
Где-то за горой сверкнули красноватые сполохи, и, минуту спустя, ворчливо прогремел гром. Не успели стихнуть его раскаты, как ослепительные огненные зигзаги рассекли тьму, и почти сразу упал с неба оглушающий грохот.
От неожиданности Санька упал на колени и на четвереньках пополз к поваленному дереву, которое успел заметить в момент вспышки. Когда спина уперлась в надежное прочное перекрытие, страх немного ослабел. Когда не чувствуешь над собой бездонной пустоты неба — спокойнее.
Новые мощные раскаты грома, хотя и заставляли вздрагивать, но не вызывали того ужаса, какой овладел Санькой вначале.
Когда наконец гроза поутихла, ушла за горы, Санька успокоился. Беспокоило одно. Мокрая одежда холодила, не грела. Как хорошо бы очутиться сейчас дома, там тепло и тихо. Мать с отцом, поди, сбились с ног, разыскивая его. А он вот здесь, того и гляди заревет от горя и беспомощности.
Раскаты грома долго еще доносились издали. Перестал дождь. Лишь мелкая водяная пыль, как роса, сеялась с неба. Потом пришло глубокое ночное безмолвие, нарушаемое только редким стуком падающих с ветвей крупных капель.
Поначалу тишина успокаивала. Но лишь поначалу. На самом деле она оказалась еще страшнее. Любые звуки можно объяснить, но попробуй объяснить тишину. В ней все затаилось, как будто приготовилось к неожиданному, внезапному нападению. Опасность со всех сторон! Кругом!
Но шло время. Чувство опасности подавлялось усталостью. Отяжелели веки, и Санька уснул. Он не проснулся даже тогда, когда неподалеку прошли люди и в тишине прогремел выстрел.
На другой день, утром, когда рассвело, продрогший от ночного холода и проголодавшийся, выбрался Санька из-под дерева, потоптался на том месте, где только что лежал, очень уж не хотелось уходить в холод и сырость. Снова с прежней силой проснулись и страхи. Гонимый ими, Санька вновь отправился в путь. Однако едва сделал несколько шагов, как босые ноги намокли и закоченели. Пришлось пробираться под деревьями, где трава и опавшая хвоя были суше. Однако ноги все равно мерзли. Но сидеть и ждать невесть чего тоже не лучше. Надо искать дом. Сидя, ближе к нему не станешь.
Воспоминание о доме воскресило в памяти рассказ Мишкиной матери, как она, будучи еще девочкой, заблудилась в тайге и вышла к дому лишь благодаря тому, что все время шла в сторону солнца. Санька обрадовался, остановился, примерился, где оно должно всходить и зашагал на восток.
Поначалу двигался шагом, сдерживая нетерпение, потом не выдержал и побежал. Лес и правда поредел, путь пошел круче под уклон, и внизу в просветах между деревьями появились заросли кустарника, какой обычно растет по берегам рек. Его не трудно узнать — он зеленее сосен. А уж если это река, значит, где-то недалеко и жилье. Санька чуть не закричал от радости. Но, подойдя ближе, увидел вместо знакомой реки маленький лесной ручеек, сплошь заросший тальником и черемушником.
И опять Санька растерялся. Рассказ Мишкиной матери оказался выдумкой. И как это сразу он не сообразил, что на солнце вообще идти бесполезно. Оно все время движется по небу. Утром всходит на востоке, вечером прячется на западе. А запад совсем на другой стороне. Лучше уж идти по берегу ручья. Должен же он впадать в реку. А река обязательно приведет к дому.
Продравшись сквозь кустарник к ручью, Санька присел на голый камень и напился. Ручей струился по обросшим тиной камням и весело журчал.
Солнце поднялось высоко, когда ручей привел Саньку к болоту. От болота несло сыростью и гнилью. Комары с пронзительным писком закружились над Санькиной головой, принялись жалить. Охваченный новым приступом отчаяния, Санька горько заплакал. Слезы однако не принесли облегчения. Лишь обострилось чувство одиночества и заброшенности. Он был один. Совсем один! В страшной бескрайней тайге.
— Мама, — потихоньку выл Санька, размазывая по лицу грязными кулаками слезы.
Немного погодя, подчиняясь безотчетному желанию не стоять на месте, побрел прочь от ручья, не задумываясь над тем, куда приведет его этот путь. Да и какое это теперь имело значение?
До боли в желудке хотелось есть и Санька принялся искать чего-нибудь съестное.
Хвоя лиственниц, которой любили угощаться мальчишки ранним летом, успела затвердеть. Дудки пучек стали грубыми и безвкусными, будто сквозь них продели проволку. Вот ягод бы, но их, как нарочно, не попадалось.
В поисках незаметно перевалил гору и углубился в соседний лог. И сразу же наткнулся на большую поляну земляники. Красные сочные ягоды как яркие звездочки виднелись тут и там. Санька на четвереньках ползал по поляне и жадно толкал их в рот. Понемногу голод притуплялся.
Вторую и третью ночь ночевал Санька в заброшенном шурфе-траншейке, неподалеку от безымянного ручья. Такие шурфы в золотоносном краю не редкость. Их обычно копают одиночки-старатели, отыскивая ту заветную жилу, из которой потом можно черпать и черпать драгоценный металл. Правда, рассказывали, что с целью скрыть от других настоящее месторождение, старатели делают шурфы-обманки. Но это сейчас Саньку не интересовало. Траншейка была хорошим убежищем. Сверху ее затянули корни трав и кустарников. По ночам здесь было тепло и не очень страшно. Все-таки с трех сторон стенки.
Вдоль ручья росло много смородинника, отдельные кусты были просто усыпаны ягодами. Правда, они еще не созрели, были зеленоватыми и кислыми, но попадались и спелые. Одно только плохо: сколько их ни ешь, все одно, есть хочется, а порой и поташнивает. Хлеба бы сюда. Мягкого, пахучего, с похрустывающей корочкой…
Чтобы скоротать время (очень уж длинным казался день), забирался на ночлег пораньше. Но зато и просыпался ни свет ни заря. Приходилось ждать, покамест сойдет, роса. Иначе замерзнешь и после и в траншейке не скоро согреешься.
Вот и на этот раз, зарывшись в травянистую подстилку, улегся поудобнее и стал ждать, прислушиваясь к звукам. Где-то совсем недалеко заливчатыми трелями встречала утро лесная пичуга. Перекликаясь с нею, издали такой же трелью отзывалась другая. Они словно соревновались на чистоту голосов.
Светало. Небо вначале подернулось легкой розоватой пленкой, потом стало золотистым. Некоторое время держался одинаковый не усиливающийся, не ослабевающий сумрак. И вдруг, озаренные лучами солнца, вспыхнули вершины сосен. Тотчас, словно обрадовавшись солнцу, невесть откуда прилетела сорока и подняла отчаянную трескотню. Она сидела где-то очень близко и без умолку стрекотала, заглушая все звуки. Но вот, сорвавшись с места, она перелетела дальше и ее голос стал едва слышен.
В наступившей тишине появился новый звук. Затрещали сучья кустарника, и кто-то простуженным, хриплым голосом заворчал возле ручья.
— Ой, дяденька! — обрадованно прошептал Санька, боясь громким возгласом спугнуть человека. — Дяденька, — жалобно повторил он и на четвереньках стал выбираться из убежища. Осталось лишь подняться на ноги, когда дикий звериный рев пригвоздил к месту. Подминая под себя кусты смородинника, у ручья топтался огромный бурый медведь и ревел, должно быть от того, что наступил на что-то острое.
У Саньки перехватило дыхание. Стараясь не шуметь, он задом заполз в траншейку и затих, боясь даже дышать. Медведь поворчал еще немного и побрел дальше, с треском ломая на своем пути все. И лишь когда снова стало тихо, Санька пришел в себя, радуясь тому, что не стал звать на помощь. Кто его знает, что у косолапого на уме.
На травинках поблескивали капельки росы, прозрачные и холодные. От мысли, что надо вылазить и бродить по мокрой траве, чтобы пособирать ягод, — стало неуютно. Поежившись, подобрал под себя ноги и стал ждать, когда подсохнет роса.
Теплело. Запахи трав и цветов пьянили, вызывали приступы голода.
Иногда, хлопая крыльями, над убежищем пролетали птицы. Лесные заросли наполнялись множеством птичьих голосов. И вдруг снова нарушив спокойствие, застрекотала сорока. Теперь она уселась почти над самой головой.
— Кыш ты! — закричал Санька, но голос был слабый, едва слышный. — Вот заладила!
Сорока продолжала трещать.
Санька пошарил по дну траншейки, нащупал камень и хотел уж швырнуть им в надоедливую птицу, как замер с поднятой рукой. У самого выхода, свесившись с кромки траншейки, медленно сползала вниз желтая, словно отполированная, змея-огневка. Внезапно, видать, заметив Саньку, она проворно соскользнула вниз и, свернувшись в спираль, выставила из середины маленькую со злыми, жестокими глазами головку. В тот же миг, вскрикнув, сорока сорвалась с места и перелетела дальше. А Санька, подтянув к груди коленки, готов был упасть в обморок. Змей он боялся больше всего на свете.
Спасение пришло так же неожиданно, как и появилась змея. Нога в крепком кожаном сапоге с силой обрушилась в середину спирали, потом глуховатый голос сказал:
— Тьфу ты, пропасть! Сколько их бью, а им окаянным конца-краю нет.
— Это к удаче, — отозвался второй голос. — Убил змею — сорок грехов долой.
Санька не сразу понял, что же произошло. Так это же люди! — наконец сообразил он.
— Дяденьки! Стойте! — боясь как бы они не ушли, закричал он и выскочил из убежища. — Погодите!
Таежники резко обернулись, вскинули ружья.
— Эх, чтоб те! — опуская ружье, проговорил коренастый с рыжими усами. — Гляди! Парнишка!
Санька плакал и смеялся одновременно. Теперь он знал, что его не бросят, что кончились его скитания.
Рыжеусый глядел на Саньку с состраданием и любопытством. Второй, совсем молодой парень, должно быть, сын рыжеусого, стоял поодаль, опершись ладонями на дуло ружья.
— Откуда ты, малец? — присев на корточки, снова спросил рыжеусый.
Санька наконец понял, чего от него хотят, и путано стал рассказывать о том, как мерз и голодал, каких натерпелся страхов.
— Оставь ты его, — проговорил молодой. — Не видишь, мальчонка заблудился.
Рыжеусый поднялся с корточек и многозначительно сказал:
— Ну, что я говорил? Просто так люди палить не будут. Ищут!
— Однако здесь совсем не слыхать, — заметил молодой.
Они повернули головы в ту сторону, откуда пришли, и замерли, прислушиваясь.
— Гора закрывает, — догадался рыжеусый.
— Пожалуй, — согласился второй. — Ишь, место какое глухое.
Некоторое время молчали. Рыжеусый задумался, потом поглядел на солнце и вдруг, на что-то решившись, предложил своему спутнику.
— Слышь? Дальше может один? А я нагоню.
— Ну вот еще! Покажи мальцу дорогу — сам дойдет.
— Ты что! — рассердился рыжеусый. — Рехнулся!
— А что я? Скажешь тоже!
— Вот и обожди, пока вернусь. А не то идем вместе.
— Времени жаль. И так засветло не поспеем.
— Все о себе печешься! А тут живая душа! Уж если малый за двадцать верст от дому ушел, может уйти и дальше. А тут и звери и гады. Вон, гляди, косолапый чего натворил! Весь кустарник умял.
— Ладно. Подожду. Только скорее.
— Это уж как выйдет. Идем, малый!
Шли молча. Впереди охотник, следом Санька. Охотник шагал широко и Санька едва за ним поспевал, почти бежал. Его сейчас больше всего удивляло, что тропа, по которой они идут, была хорошо видна. Заметным желобком извивалась она по усыпанной хвоей земле и проходила по тем местам, где не раз петлял в поисках съедобных корней и ягод Санька.
Движется мимо зеленая листва. Движется-движется, будто кружится в хороводе, и чем дальше, тем быстрее, быстрее. И вдруг завертелось все вокруг так, что и остановить нельзя. Качнулась земля, проваливаясь куда-то в пропасть. К горлу подступила тошнота. Санька охнул и повалился в бездонный черный провал, разверзшийся прямо под ногами.
Охотник оглянулся, подошел и в раздумье сказал:
— Эх-хе-хе. Истощал парнишка. А я, голова еловая, с чадом своим, язви его, совсем запамятовал. Ну, дело поправимое.
Подхватив Саньку на руки, он еще быстрее зашагал дальше и, перевалив гребень горы, направился к виднеющейся в просвете между сосен прогалине. Поляна была небольшая, вся заросла высокими цветущими травами. Остановившись в тени, примял ногами траву, уложил Саньку поудобнее и, отстегнув фляжку с пояса, смочил ему виски.
Санька задышал глубже, открыл глаза и начал подниматься. Но охотник молча положил ему на плечи руки.
— Погоди. Не торопись. Полежи.
Но Санька не мог лежать. Он сел, охватив руками колени, и уткнулся в них подбородком. Голова кружилась, им овладело оцепенение.
Охотник грустно покачал головой, скинул с плеча ружье и взвел курки. Санька поднял глаза. Ему вдруг показалось, что его хотят убить.
— Дяденька! — холодея от ужаса, простонал он.
Охотник понял, чего испугался мальчишка, и нахмурился.
— Эх, ты, паря! — с обидой в голосе проговорил он. — Да что я похож на душегуба? Подмогу хочу позвать.
И Саньке стало нестерпимо стыдно. Как мог он такое подумать?
Подняв над головой ружье, охотник с расстановкой, дожидаясь пока утихнет эхо, трижды выстрелил в воздух.
Немного погодя, откуда-то издали, не поймешь далеко или близко, прозвучал выстрел ответный. Охотник перезарядил ружье и, сложив ладони воронкой, закричал:
— Э-ге-гей! Сюда!
Эхо несколько раз повторило его крик и смолкло. Тогда, прислонив ружье к стволу дерева, он сел возле Саньки и, стянув с плеч котомку, начал ее развязывать.
— Сколь бродяжишь-то? — не оборачиваясь, грубовато спросил он.
— Три дня… — пряча глаза ответил Санька.
Охотник достал небольшой холщовый мешочек, отсыпал из него на клочок бумаги сахару и протянул Саньке.
— На вот, съешь!
Глотая сладкую тягучую слюну, Санька чувствовал, как в желудке что-то сжалось. Потом по телу стала разливаться неприятная тошнотворная лень. Тяжелыми, будто налитыми свинцом, стали руки и ноги. Но понемногу все прошло и опять захотелось есть.
Завязывая мешочек, охотник глядел на Саньку, дождался, когда в его глазах появится просьба, и обрадованно кивнул головой. Но вместо того, чтобы добавить еще, завязал тесемкой весь мешок и наставительно сказал:
— Нельзя, парень, больше. Беда будет. Вот уж когда твои подойдут, они и накормят. Так-то. Только ты не думай. Мне не жалко. Нельзя.
Санька покивал головой и занял прежнюю позу — подбородком в колени. Все страхи ушли далеко-далеко. Рядом, положив руки под голову, лежал на спине сильный, привычный к тайге человек, который и поможет и защитит, если понадобится.
Некоторое время было тихо, и вот заметно ближе прозвучал выстрел. Охотник поднялся, вынул из стволов патроны, выковырял ножом пыжи, ссыпал в горсть дробь, снова зарядил ружье. В это время издали, приглушенные расстоянием, донеслись крики.
— Слышь? — оглянулся на Саньку охотник. — Тебя ищут. — И поднял ружье.
В ответ стреляли еще несколько раз. С каждой минутой все явственнее и ближе слышались крики. И тогда, поднявшись на ноги, Санька стал кричать сам.
Вскоре неподалеку захрустел кустарник, и на поляне появились двое. Одним из них был отец.
— Папка! — крикнул Санька, побежал навстречу и, уткнувшись в полу пиджака, затих.
Рука отца скользила по Санькиной голове. Теплая, грубоватая рука отца.
— Как же это ты, сынок? — говорил он. — Таежный житель и заблудился?
На поляне собралось несколько человек. Кто-то разложил костер, кто-то повесил над ним котелок. Набрасываясь на сухие ветви, огонь весело трещал и разбрасывал искры. Поляна, еще недавно такая дикая, сразу приобрела обжитой вид. И радостно было Саньке, что нашли его, и стыдно, что столько людей потратили из-за него целых три дня, что они как и он, должно быть, и ночевали в тайге.
Отец ни о чем не расспрашивал, сидел у костра, поглядывал на Саньку и хмурился. Ему, наверное, что-то не нравилось в сыне. А что? Откуда об этом узнаешь, если не говорит.
— Да, — вдруг спросил отец. — А кто же здесь стрелял?
Санька только теперь вспомнил про своего спасителя, огляделся, но охотника и след простыл, он исчез, даже не попрощавшись, не назвав себя, не выслушав ничьей благодарности.
— Охотник… — густо краснея, сказал Санька.
— А кто он?
Санька покраснел еще сильней.
Из затруднительного положения выручил отец.
— Ну, ничего. Найдем! — уверенно произнес он. — Найдем!
И Санька поверил, что так оно и будет, раз говорит отец.
Прошло несколько дней. Мишка глядел на Саньку как на героя. Еще бы, проплутать по тайге целых трое суток! Это же здорово! Он то и дело приставал с расспросами: а как там одному? А как в грозу, да еще ночью? Наверное, жуть как страшно? Даже то, что Саньке приходилось там есть одни ягоды, приводило Мишку в неописуемый восторг. Надо же! Есть одни ягоды! Ему непременно хотелось теперь заблудиться самому, нарочно забираться в лес страшно, а по-всамделишному покамест не получалось.
Санька молча глядел на друга и в душе посмеивался над ним. Нравится Мишке, пока сам не побывал. Вот пришлось бы испытать такое — заговорил бы по-другому. А может и нет. Может, наоборот ему там бы понравилось. Ведь Мишка храбрый! Вон как его бьют, а он хоть бы что.
Но восторги длились недолго. Уже через неделю Мишка и не вспоминал про Санькины странствия. И это было немного обидно. Приятно все-таки, когда на тебя смотрят как на героя и тебе завидуют.