Блестящими от восторга и любопытства глазами глядит Санька на бегущие мимо сосны, пихты, ели. Лес стоит тихий и торжественный. На мерзлых ветвях пухлые охапки снега. Попробуй тронь! Колючая снежная пыль тут же обрушится искристой лавиной, набьется за воротник, обожжет лицо и шею и потечет холодными бегучими ручейками по спине.

Скрипит под полозьями санная дорога, ныряет в заросли кустарника, в полумрак соснового леса и тогда желтовато-бурые стволы подступают к самой дороге и кружатся в веселом безмолвном хороводе.

Временами кошовка вылетает на просторные заснеженные поляны, утыканные щетинками черных стеблей прошлогодних трав. И тотчас раздвигается мир, становится огромным, ярким, пронизанным светом и солнцем.

Лошадь шумно фыркает, бежит быстро. Из-под копыт вылетают комья снега, рассыпаются в пыль, которая оседает на шубейке серебристым налетом и искрится, переливаясь всеми цветами радуги.

Мороз пощипывает щеки. На ресницах образовался пушистый иней. Стоит зажмуриться, как они слипаются, приходится варежкой протирать глаза. А холод не дремлет, забирается под одежду холодными пальцами. Бр-р.

Санька ворочается, зарываясь в шуршащее пахучее сено, и снова глазеет по сторонам, все хочет увидеть.

Рядом сидит мать. Щеки ее раскраснелись, в глазах радость. На ресницах и бровях пушистый налет инея. Саньке она кажется снегурочкой, которую он видел как-то на картинке.

Почувствовав на себе взгляд сына, она подтыкает ему с боков сено и, улыбнувшись, спрашивает:

— Замерз?

Саньке неловко признаваться, что холодно, сам ведь уговорил ехать к бабке, в гости. Он хотел ответить, но смог только едва пошевелить губами. Они окоченели, сделались непослушными. Пришлось отрицательно помотать головой.

На облучке сидит возчик, дядька Трофим, Санькин знакомый. Всю дорогу он что-то мурлычет под нос и время от времени, причмокнув губами, беззлобно покрикивает:

— Н-но, наддай! Не то ударю!

Спина у него широкая. На правой стороне полушубка темнеет заплата. Крестики шва похожи на птичьи следы. Дядька оборачивается и весело смотрит на Саньку. На черных усах и бороде намерзли стекляшки сосулек, точь-в-точь как у отца, когда он приезжает с лесозаготовок. Отец долго потом тянет с усов сосульки и ворчит для вида.

— Эх, навязались вы на мою голову! Сбрить, что ли? Жалко.

А Санька наоборот ждет не дождется, когда у него вырастут усы, чтобы так же вот можно было тянуть себя за них.

Глаза у дядьки понимающие, добрые.

— Погреемся? — подмигнув, спрашивает он и, не дожидаясь ответа, фыркает. — Тпру!

Снег глубокий, скрипучий… Хрустит под ногами. Санька держится за спинку кошовки, ему и весело и жутковато. Вон ведь как далеко уехали от дома! А вдруг лошадь убежит?

Дядька бегает по дороге, хлопает себя рукавицами по бокам, приплясывает да покрикивает.

— Эх, и погодка! Эх, и шельма! А мороз-от, мороз! А, ну, пошел из шубы! Кыш, неладный!

Лошадь, наверное, поняла, что кричат на нее, и трогает с места. Санька крепче хватается за спинку кошовки, спотыкается и падает. Ноги волокутся по снегу и никак нельзя подняться, мешают полы шубейки.

— Держи! — что есть сил кричит Санька. — Уйдет!

Дядька гогочет и продолжает прыгать как ни в чем не бывало. Мать смеется, подхватывает Саньку под руки и кружится. У него захватывает дух и он начинает смеяться тоже.

Ближе к полудню сделали остановку подольше. Дядька Трофим достал из-под сена топор и отправился в чащобу. Вскоре оттуда донесся гулкий стук, потом хруст падающего дерева, и вот, волоча за собой сухую лесину, дядька вернулся на поляну.

Мать разгребла место под костер, набила ведерко снегом. Вскоре веселый огонек запрыгал под ведерком, подвешенным на длинную палку.

— Тут и отобедаем, — подсаживаясь к костру, заявил дядька. — А то как же? Пельмени, они, брат, в дороге первейшее дело.

Присев на корточки, Санька тянул к огню озябшие руки. Едкий дым, покружившись вокруг ведерка, ударял в ноздри, выжимал из глаз горькие слезы. Жар горячил лицо, но стоило отвернуться, как оно начинало мерзнуть еще сильнее.

Снег в ведерке темнел и медленно оседал. Мать пригоршнями подбрасывала его еще и еще, покамест темная вода не заполнила ведерко до половины.

Пельмени были горячими, сочными. Зачерпывая ложкой, Санька долго на них дул, потом осторожно откусывал с уголка, высасывал горячий сок и только после этого забирал целиком в рот и жевал, наблюдая за тем, как оттопыриваются щеки.

После пельменей в том же ведерке вскипятили чай. Санька понюхал его и отказался пить. От чая пахло дымом и пельменями.

— Ай, яй, яй! — нахмурясь проворчал дядька. — Пельмени ел? Ел! Стало быть захочешь пить. А где взять воды в дороге?

Но Санька упрямо покрутил головой:

— Не буду!

* * *

Убаюканный покачиванием санок, опьяненный ядреным воздухом и новыми впечатлениями, Санька уснул и потому не видел, как дорога вырвалась из леса на скованную льдом реку, как снова спряталась в полумраке соснового бора и запетляла среди деревьев, будто сама с собой играла в прятки. А потом, проскочив ущелье, опять углубилась в еще более густой лес.

Проснулся, когда вечерело. Между двух сопок густым вишневым наливом взялась поздняя заря. Противоположная сторона неба помрачнела, сделалась фиолетово-синей. Снег отсвечивал нежно-розовым сиянием, а в тенях синел холодным сумраком.

Мороз заметно окреп. Это почувствовалось по всему: и по ставшему более резким скрипу саней, и по сердитому потрескиванию деревьев.

Как заводная бежала лошадь. Теперь уже без прежнего любопытства глядел Санька на окружающее — ему надоело ехать. Очень хотелось пить, но стыдно было признаться, дядька начнет говорить, что сам отказался, вот теперь, мол, и терпи. Скорей бы уж оказаться хоть где-нибудь, лишь бы кончилось это утомительное однообразие. Потемневшее небо пугало близостью ночи. На ум стали приходить слышанные ранее рассказы о волках. Санька боязливо поглядывал по сторонам, в каждом темном кусте ему чудилось что-то недоброе, жуткое.

Опустив поводья, сгорбившись на сиденье, клевал носом дядька Трофим. Казалось, накренись санки немного, и он вывалится в снег. Мать тоже, видать, спала, и Санька забеспокоился.

— Дядь! — позвал он. — А волки здесь живут?

— Хе! — расправляя плечи усмехнулся дядька и повернулся к Саньке. — Никак заробел? Да ты не бойсь. Скоро на месте будем. А волки? Они, парень, везде есть. Как же!

И опять ссутулился, должно быть, решил, что об этом больше нечего и разговаривать.

Дорога круто завернула влево и между деревьев появились какие-то избушки. Совсем недалеко, на пригорке, жались друг к другу десятка полтора изб, словно хотели погреться одна возле другой. Из труб отвесно кверху поднимались столбы дыма и терялись в небе. Санька понял, что это конец пути, страшно обрадовался, вскочил на ноги и, хлопая варежками, закричал, подпрыгивая в кошовке:

— Приехали! Приехали! Приехали!

Мать открыла глаза и потянула Саньку за полу шубейки:

— Да тише ты, — укоризненно проговорила она. — Вывалишься!

Сани остановились у самой крайней бревенчатой избы с двором, обнесенным крепким высоким забором. И дом и забор от времени побурели, казались на фоне снега почти черными.

В замерзшем до половины окне появилось чье-то лицо и тут же скрылось. Хлопнула дверь, заскрипели ступеньки крыльца и, немного погодя, простуженно скрипя, раскрылись ворота. В них появился дед. Тряхнув белой кучерявой бородой и придерживая одной рукой наброшенный на плечи полушубок, пробасил:

— Айда, въезжай!

Не дожидаясь, когда кошовка въедет, Санька спрыгнул с нее и вбежал во двор. По ступенькам выскобленного до желтизны крыльца спускался ему навстречу мальчик. Ростом он немного выше Саньки, лицо продолговатое, смуглое, глаза черные, недовольные. Остановившись на предпоследней ступеньке, стал молча разглядывать Саньку.

— Ну, что же ты, Натолька! — повернулся к нему дед. — Веди парня в избу.

Мальчик оживился, схватил Саньку за рукав и потянул на крыльцо. В это время там, наверху, появилась длинная костлявая старуха с шрамом через всю правую щеку и, преградив мальчишкам путь, подозрительно оглядывала приехавших. Заметив мальчишек, она отступила к стене, пропуская их, и протяжно сказала, нацелившись на Саньку тяжелым взглядом.

— Эвон ты какой!

Санька остановился, надеясь, что бабка скажет еще что-нибудь, но она, словно забыв о его существовании, снова сощурясь глядела на кошовку, около которой копошилась мать.

— Идем! — напомнил Натолька.

В избе было сумрачно. Пахло квашеной капустой, крепкой махоркой и чем-то кислым. Захлопнув дверь, Натолька выпустил Санькин рукав, пробежал в угол и тряхнул коробком спичек.

— Отец сам делает! — с гордостью объявил он и чиркнул о коробок. Спичка ярко вспыхнула, разгорелась. Натолька запалил фитиль лампы, спросил: — Умеешь зажигать?

— Нет, — с легкой завистью ответил Санька и вздохнул. — Мне не разрешали.

— Эх, ты! Не разрешали! — наставительно упрекнул Натолька. — Сызмальства надо всему учиться. Потом некогда будет.

Примерившись сбоку, он ловко набросил пузатое стекло. Лампа пустила в потолок струйку черного дыма и засветилась ровно и ярко. Теперь Санька разглядел дощатый стол, лавки вдоль стен. У стола грузные чурбаки, отпиленные от целого дерева и служившие вместо табуреток. Слева дверь в другую комнату. В левом же углу на полке, под самым потолком, портреты в золоченых, массивных рамках. На одном — бородатый дед, похожий на дядьку Трофима. На другом — женщина с тощей шеей и младенцем на руках. Младенец косил глазами и неловко упирался в колено матери короткими толстыми ногами.

Лицо у Саньки горело с мороза. Жгло щеки и глаза. Так бы и плеснул на них холодной водой. А тут еще печь. От нее веяло сухим жаром. Санька скинул шубу и шапку и стал продолжать разглядывать избу.

Натолька грыз ноготь и придумывал, о чем бы это заговорить.

— А чеснок ты можешь съесть? Без хлеба? — наконец спросил он. — И чтобы не поморщиться.

Санька пожал плечами и неуверенно ответил:

— Не знаю. Я не пробовал.

— А ты попробуй! — обрадовался Натолька и полез на печь. — Держи! — крикнул он оттуда и сбросил большую головку чеснока.

Сели на пол. Санька отделил от головки зубец и стал отколупывать сухую шкурку непослушными озябшими пальцами. Остро запахло чесноком. Шкурка липла и не хотела отделяться.

— Во, гляди! — объявил Натолька и стал жевать свой зубец, все сильней расширяя глаза. — Видал! Теперь давай ты.

— Сейчас, — отозвался Санька, примериваясь, как бы половчее начать, а у самого от одного вида чеснока во рту стало горько. — Сейчас, — повторил он и набрал полные легкие воздуха.

Как огнем опалило рот. Санька невольно сощурился, на глазах выступили слезы. Натолька торжествовал.

— Вот и не можешь! Вот и не можешь! — закричал он, хлопая себя по коленкам.

Санька хотел сказать, что еще не научился, что вовсе и не поморщился, но в это время распахнулась дверь, в избу ворвались клубы пара, побежали по полу к столу и исчезли под ним.

— Эге! — пробасил, входя, дед. — Ну, коли дело дошло до чеснока — все в порядке. Значит, подружились. А то как же? Хоть и сродные, а братья.

Санька знал, что Натолька приходится ему двоюродным братом, а дед назвал по другому.

— Как это, сродные? — спросил Санька.

Дед весело гоготнул и добродушно загудел:

— Ишь ты! Скорей уж и как. А много будешь знать — скоро состаришься.

Санька удивленно поглядел на него, стараясь понять, почему так — если много знаешь, то состаришься? Отец, наоборот, постоянно говорит, что надо больше знать, чтобы быть умней и лучше. Только собрался об этом спросить, как снова распахнулась дверь и в избу вошли мать и бабка.

— А где же твой партейный? — обратилась бабка к матери. — Ай, погнушался приехать к нам?

Санька не сразу сообразил, о ком речь, поглядел на мать. Она села на лавку и, опустив голову, теребила пальцами пуговицу.

— Почему погнушался? — ответила тихо. — Федя очень занят. Не смог.

— Ну, ну, рассказывай! — скривила бабка губы. — Не смог! Гляди ты, министер какой! Не схотел! Вот что я тебе скажу! За родню нас признавать не желает!

Мать молчала, а у Саньки закипело все внутри. Ругают отца, а ей хоть бы что. Да ведь он ни за что такого не разрешит. Вон не так давно, когда соседка попробовала сказать, что мать плохая хозяйка, он так ее отчитал! Теперь при отце боится мимо окон пройти. Почему же мать не скажет, что хороший он, что все его называют по имени-отчеству. Эх, отругал бы сейчас бабку, да нельзя — мал еще. А обидно, что нельзя.

Бабка, зная, что ее никто не переспорит, продолжала допытываться.

— Поди, и мальца не дал крестить? А? Ну, чего молчишь?

За мать вступился дед, видать, пожалел.

— Отстань ты от нее! — прикрикнул он на старуху. — Накорми сперва, дай отдышаться с дороги. Не видишь, устала.

— Эх, Татьяна… — вздохнула бабка и загремела у печи.

— А что Татьяна? — проворчал дед. — Эка беда! Вот приедет батюшка — и дело с концом.

— И то верно, — неожиданно обрадовалась бабка.

Санька не понял, о чем они говорят, но насторожился. Мать испуганно поглядела на бабку и еле слышно прошептала:

— Боюсь я. Попадет мне от Федора.

— Ничего, — успокоил дед. — Никто и не узнает.

Санька опять ничего не понял, сидел, вертел головой, силясь додуматься, о чем же это? Слова деда как кипятком ошпарили бабку. Она резко повернулась и показала ему кукиш.

— Вот! Хоть и узнает! Чихала я на него!

Санька нахмурился. Как же это так? Выходит, бабка хочет сделать что-то такое, что не понравится отцу? А уж если отцу не понравится, значит это очень плохое. Ишь ведь как злится старая! Даже кукиш показала. У, вреднющая!

— Натоль! — позвал дед. — Поиграл бы с братом в горнице.

— Ага, — с готовностью согласился Натолька. — Идем-кось, что-то покажу.

Санька с неохотой последовал за братом. Ишь ведь какой хитрый дед — не захотел, чтобы Санька слушал разговор, вот и заставил Натольку.

Во второй комнате было просторней. У стен, накрытые пестрыми, сшитыми из разноцветных лоскутков, одеялами стояли три топчана. Пол закрывали две большущих медвежьих шкуры. Желтоватый свет из кухни падал на бурую густую шерсть, отпечатывался на противоположной стене ровным квадратом.

Небрежно пнув шкуру, Натолька похвастал:

— Этого тятька взял, в прошлом годе, а второго дед. Рогатиной. Из берлоги! Вот мяса-то было! На всю зиму!

Медвежатина и шкуры медвежьи не были Саньке в диковинку. У себя в поселке доводилось видеть и покрупнее. И все равно на эти смотрел уважительно. Только смешно, деду, который убивает таких огромных медведей, бабка запросто показывает кукиш и он ничего.

Рассматривая комнату, заметил в полумраке на стене, прямо над топчанами, две пары ветвистых рогов. Одни гладкие, с острыми кончиками — оленьи, другие мохнатые и тупые — маральи. На гладких висело одноствольное тяжелое ружье-берданка и в лоснящихся кожаных ножнах — кинжал с роговой рукояткой.

Натолька забрался под топчан и что-то там двигал, пыхтя от натуги.

— Помоги, что ли! — наконец, позвал он сердито. — Стоишь как истукан!

Санька опустился на четвереньки, увидел небольшой сундучок, с готовностью ухватился за скобу и потянул. Сундучок сдвинулся и выехал на освещенное место. И тотчас Натолька, будто боясь, что его опередят, навалился сверху на крышку.

— Сам открою!

Санька отвернулся и обиженно проговорил:

— А я и не собирался. Больно надо!

Натолька понял, что пожадничал зря, и сказал примирительно:

— Ладно, не дуйся. Вот погляди. — И вытащил из сундучка длинный обоюдоострый нож. Взмахнул им над головой, словно саблей, и вытянул вперед руку, любуясь, как тускло отразился огонек лампы на лезвии. — Знаешь, что это такое?

Санька забыл про все на свете. Такого ножа не видывал он еще никогда.

— Ух, ты! — воскликнул он. — Вот это кинжал!

— Тоже мне — кинжал! — рассмеялся Натолька. — Это штык! Японский! Дед с войны привез! Мне подарил! В ножнах! Тоже железные!

Санька откровенно вздохнул. Вот ему бы такой! Натолька, довольный произведенным эффектом, спрятал штык обратно в сундучок, немного еще покопался в нем, гремя железками, и поднял лукаво-торжествующие глаза.

— А это ты видел!

У него в руке появился настоящий наган. Наган, правда, был с изъяном — поржавел и конец ствола кто-то словно ножом срезал наискосок. И все-таки это был наган, а не железка. У Саньки совсем захватило дух, а Натолька, обхватив обеими руками рукоятку, нажимал на спуск, курок щелкал, и как живой поворачивался барабан.

— Вот, поправлю ствол, да раздобуду патронов, — деловито сообщил Натолька. — И стану с отцом ходить на охоту. А что? Знаешь, какой у нагана бой? Медведя — раз плюнуть! Хресь, и насквозь!

Санька тихонько про себя улыбнулся. Ишь, прыткий какой! Медведя насквозь! Да, медведь, он задерет в два счета! Расхвастался! Однако в глубине души шевельнулась зависть Что же это? У Натольки и штык и наган взаправдашние, а ему покупают железные паровозики, в которых совсем ничего нет. Правда, и паровозиком играть можно, но штык! Это да! Только куда там! Однажды Санька выменял у Мишки рукоятку от сабли, так мать выбросила ее, да еще и наругала.

— Эй, сорванцы! — донесся из кухни голос деда. — Айда ужинать!

Санька еще раз поглядел на сокровища брата и пошел на кухню, неотступно думая о том, как потребует у отца и матери, чтобы и у него были такие же игрушки.

На кухонном столе, поблескивая начищенными боками, весело напевал огромный медный самовар. Бабка разливала чай, а мать, в выцветшем бабкином фартуке, на столешнице нарезала хлеб.

Натолька потянул Саньку в угол, за стол, и там притих, спрятав руки между колен.

— Смотри! — шепотом предупредил он. — Не начни есть первым. Деда не любит.

Санька кивнул головой и так же тихо спросил:

— А почему?

— Так надо! — недовольно буркнул Натолька.

Мать и бабка удивленно поглядели на мальчишек и опять занялись своим делом.

— А где твой отец? — не унимался Санька.

— В лесу. На охоте. Скоро вернется. С дичью.

— А мать?

Натолька фыркнул: вот, мол, пристал репей, однако ответил, кивнув головой на окно:

— Там. У нас свой дом. Только я все равно у бабки жить буду!

Санька не стал докучать новыми вопросами — чего это Натолька сердится? Может думает, что я хочу здесь остаться? Как бы не так! Жить с такой вреднючей бабкой? Вон как сердито косит на него глазами.

Погремев умывальником в углу у печи, дед вытер руки расшитым красными петухами холстяным полотенцем и попросил бабку:

— Позвала бы Трофима. Как-никак привез, намерзся. Угостить бы.

Бабка швырнула миску с нарезанным хлебом на середину стола и, зло поджав губы, ехидно пропела:

— А на что он тебе? Ай у него своей семьи нет? Неча мужика от дома отваживать!

— Вот те на! — изумился дед. — Так уж и отважил!

Бабка отвернулась и полезла в шкафчик.

Дед, насупившись, кашлянул в кулак, опустился на чурбак и потянулся к стоящей на окне бутыли с мутной белесой жидкостью. Ловко выдернул из горлышка выструганную из деревяшки пробку, налил в порожнюю кружку и строго глянул на женщин:

— Вам налить?

Бабка сердито отмахнулась, а Санькина мать виновато сказала:

— Не надо, тятя.

— Ну, дело ваше, — прогудел дед. — Было бы предложено. Мне больше достанется.

Он перекрестился и весело поглядел на Саньку.

— Ну, за ваш приезд!

Дед пил крупными глотками и на шее у него двигался вверх-вниз, вверх-вниз большой кадык. Опорожнив кружку, отставил ее в сторону и, втянув голову в плечи, большим рыжим ногтем стал ковырять луковицу. Когда она сочно захрустела у него в зубах, все, точно вспомнив, зачем сели за стол, потянулись за хлебом.

* * *

Ночью Саньке приснился страшный сон. Будто скачет он на неоседланной лошади. Скачет быстро. А лошадь вертит головой, поджимает уши и то и дело норовит куснуть Саньку за голую коленку огромными рыжими зубами. От страха заходится сердце, Санька съеживается, подтягивает к животу ноги, в уши ударяет резкий лошадиный храп. Становится совсем страшно, Санька просыпается и некоторое время лежит, боясь вздохнуть, не понимая, где находится. А храп не прекращается. С оглушающим треском давит на голову. Хоть плачь. Жутко!

Но неожиданно храп прекратился, словно захлебнулся. И готовый было закричать Санька вдруг вспомнил. Да ведь это дед, а никакая там не лошадь с большущими зубами.

Приподнявшись на локтях, ничего не увидел. В комнате царил густой черный мрак. Только сквозь щели неплотно прикрытой кухонной двери пробивался слабенький рыжий свет. Оттуда же доносились голоса матери и бабки. Они то начинали говорить громко, то затихали почти до шепота.

— Это не твоя забота! — спорила о чем-то бабка. — Да и поучать меня еще молода! Как хочешь, только нехристем его отсюда не выпущу!

— Но, мама, ты не знаешь Федора. Он добрый, очень хороший человек, а этого мне никогда не простит.

— Простит! — нараспев проговорила бабка. — Куда он денется? Да и чего это может он сделать?

— Тебе ничего, а мне с ним век жить.

— Ну и живи, коли мил. Я с этим давно уж смирилась. Только душу мальца спасать надо. Иначе не внук он мне! Видеть его не желаю.

Санька лежал не шелохнувшись. Чего это бабка привязалась к матери, что ей надо? Спасение какое-то выдумала. Только от кого и зачем надо спасать его, Саньку?

Некоторое время молчали. Слышалось шарканье подошв о пол и скрипение половиц.

— Простудить можно, — наконец вяло возразила мать.

— Это в купели-то? — ужаснулась бабка. — Да ты в своем уме, баба! Одумайся, Татьяна! Не гневи Всевышнего! Грех на душу не бери!

И опять тихий, покорный голос матери:

— Ну, что же. Пусть будет по-вашему.

От возмущения, что мать все-таки согласилась, Санька чуть не закричал. Не нужны ему никакие купели! Пусть берет их себе бабка, раз уж ей они так понадобились. Только что толку кричать? Бабка вон какая упрямая, ее ни за что не перекричишь. Надо просто убежать и где-нибудь спрятаться.

— Давно бы так, — довольно проговорила бабка. — А то заладила: Федор, Федор! Ну и пусть Федор! Мне-то что!

С присвистом дышал дед. Из кухни доносилось глухое потрескивание горящих в русской печи дров.

Тараща глаза в темноту, Санька силился вспомнить, где это слышал слово «купель»? Но вспомнить не мог. Он и не знал, что это такое. Потому-то оно и пугало его. И так захотелось, чтобы сюда, вот прямо сейчас, приехал отец. Уж он-то не уступил бы упрямой бабке. Нахмурил бы брови и сказал: нечего командовать — и точка! Что-то он сейчас там делает один? Наверное, на работу собирается, в правление, а потом поедет на гору, где валят лес. Ух, как здорово грохаются там на землю толстенные сосны! А он не боится, потому что вообще ничего не боится. А если и возит с собой ружье, так для того, чтобы подстрелить по дороге какую-нибудь дичь.

Санька не сразу заметил, что потолок посерел, словно покрылся налетом пепла. Светало. Стекла окон, пухлые от инея, обозначились белесыми четырехугольниками на фоне черных стен.

Неожиданно дед перестал храпеть. Топчан заскрипел, дед сладко зевнул и, кашлянув, громко позвал:

— Эгей, сорванцы! А ну, вставать!

— А я давно не сплю, — похвалился Санька.

— Вот и молодца! — прогудел дед. — А чего ж ты тогда не поднимался? С ленью в прятки играл?

На втором топчане завозился Натолька. Он хмыкнул и заявил:

— А я еще раньше проснулся, а не хвастаюсь.

Санька задумался. А что если и на самом деле Натолька проснулся раньше? Кто его знает. Надо бы спросить у него про купель. Что это такое?

За завтраком Санька не спускал с бабки глаз. В каждом ее движении чудился ему скрытой тайный смысл. Бабка изредка вскидывала глаза и на ее сухом, похожем на камень, лице появлялась жесткая усмешка, от которой мурашки пробегали по спине и голова невольно втягивалась в плечи.

После завтрака дед достал из кармана расшитый кисет, набил трубку и обратился к Санькиной матери:

— Ну, как, Танюша, не передумала?

— Что ты, тятя! Договорились же!

— Ну, спасибо, дочка, — закивал он головой. — Да я тебя бы и не стал беспокоить. Так уж вышло. Летом дров не заготовил впрок. Приходится теперь. Хворал я летом-то.

— А чего это ты перед ней исповедуешься! — жестко заметила бабка. — Дочь, поди. Вырастил, выкормил, пусть помогает!

— Все оно так. Да неловко. Приехала погостить, а я скорей ярмо на шею.

— Ничего с ней не случится. Молодая. Не переломится.

Санька теперь уж ненавидел бабку. Каждое ее слово вызывало в нем немой протест. У, какая Баба-Яга! Лучше уж с дедом да с матерью в лес пойти, чем тут оставаться.

— Мам, — попросил Санька. — А меня возьмете?

— Куда уж тебе! — рассмеялся дед. — Мал! Замерзнешь! Да и скучно там будет. А здесь Натолька. Вот и поиграй с ним.

Очень не хотелось оставаться, Да как это можно не послушать деда. Он ведь лучше бабки.

— Вы только поскорее приходите, — попросил Санька.

Выкурив трубку, дед неторопливо начал собираться. Одел меховую шапку-ушанку, пимы с высокими, выше колен, голенищами, долгополую шубу и, окрутив вокруг пояса красную опояску, хлопнул рукавицами.

— Ну, поехали?

Мать достала из-под лавки пилу, оглянулась на Саньку, ободряюще кивнула ему головой и улыбнулась.

— Будь умницей, сынок! Слушайся бабушку!

— Ага, — ответил Санька и стал одеваться. — Я вас провожу.

До поскотины недалеко — рукой подать. Дошли быстро. Можно бы пройти еще, да не пустил дед. Остановился, подтолкнул Саньку в спину и сказал:

— Будет! Беги-валяй обратно.

Санька подождал, пока они не скрылись за деревьями, и пошел назад. Но едва сделал несколько шагов, как из-за домов выскочил огромный черный пес, подбежал, ткнулся черным носом в шубейку, обнюхал Саньку и остановился, наклонив голову и высунув язык. Глаза у пса озорные, веселые. Умей он разговаривать, так, наверное, сказал бы сейчас: давай побегаем.

Поначалу Санька перепугался, прямо-таки окаменел. Но пес начал прыгать, забавно вскидывая задом, и уже через минуту Санька гонялся за ним, захлебываясь от смеха.

Вскоре, однако, скрипнула в ближайшей избе дверь, пес навострил уши и умчался.

В веселом настроении переступил Санька порог бабкиной избы и хотел было уж раздеваться, но в это время выглянула из-за печи бабка и всплеснула руками.

— Эвон! — пропела она. — Явился! А кто за тебя будет ноги обметать? Ай, все еще няньку надо? Видал голик на крыльце? Вот и не ленись наклониться. Экий барчук!

— Я сейчас, — сконфузился Санька и выскочил за дверь.

Голик грубый, из корявых прутьев, перевязан грязной тряпицей. Черен толстый, рукой не охватишь. Пришлось держать за несколько прутков, но это помогало плохо. Остальные прутья защемляли пальцы, царапали их. Отбросив голик, Санька варежкой обмел с валенок снег и опять растворил дверь.

— Ты чего! — уставилась на него бабка. — Никак избу собрался выстудить? Только и знает туда-сюда, туда-сюда! Ровно на улице заняться нечем.

Санька заробел совсем. Стоял у порога и не знал, что делать. Выручил Натолька. Он появился из горницы и, одевая шубейку, позвал.

— Хочешь крольчатню поглядеть? Ух и кроликов там!

Санька опасливо покосился на бабку и повернулся к двери. Только теперь он заметил, что дверь вся обита соломенными валиками, а на том месте, где крючок, намерзла горка льда. Значит, бабка поделом сердится. Холод, вот он, так и лезет сквозь щели, так и льется морозным дымком.

— Ну, чего ты? — нетерпеливо подтолкнул в спину Натолька. — Уснул, что ли?

Санька поспешно толкнул дверь и выскочил на крыльцо.

Шли молча. Хрум-хрум — похрустывал под ногами снег. Дома глазели подслеповатыми, обмерзлыми окнами. В середине поселка Натолька остановился и показал на ладную с голубыми наличниками избу:

— Наши живут. А я у бабки. У нее лучше. Что хочу, то и делаю. И не попадает. А дома… — он махнул рукой. — Дома сразу штаны спустят.

— А для чего? — спросил Санька.

Натолька криво усмехнулся, покрутился на одной ноге и, нахлобучив Саньке на глаза шапку, сказал:

— Дура! Для чего! Поди, так тебя уж и не драли! Поживи с моей матерью. Будь здоров, быстро объяснит что к чему. Неделю не присядешь.

— И ты терпишь?

— Да ты что? — вытаращил глаза Натолька. — С луны, что ли, свалился!

— Ну уж скорей и с луны! — обиделся Санька.

— Это к слову пришлось, — продолжал Натолька. — А в общем, куда денешься? Если к бабке успею удрать, то спасся. Если нет — ползаю неделю на брюхе. На то мать!

Нет, Саньку так никогда не били. Вот соседского Мишку, да. Того отец. Вожжами. В стайке.

— А там, — сказал Натолька указывая рукой на горы. — Там по хребту граница с Тувой проходит.

— А какая она, граница?

— Обыкновенная. Стоят столбы, как забор, и пушки.

— Ты видел?

— Еще бы!

— Эх, поглядеть бы…

— Туда таких как ты не пускают. Мал еще! Да и добраться трудно. Снег — во! С маковкой скроет!

Санька огорченно поглядел на горы и вздохнул. Вот побывать бы, да поглядеть, какая она заграница.

Последний дом поселка стоял у самой кромки яра. Яр крутой, но невысокий. В нем узкий прокоп-траншейка наклонно вниз, к заснеженной поляне, перерезанной наискосок полыньей талой воды.

— Теплые ключи, — объявил Натолька. — Здесь золото когда-то мыли. Бабка рассказывала, будто двое жадных старателей даже по ночам работали, чтобы разбогатеть. Вот впотьмах и докопались до жилы, которую стерег подземный дух. Он рассерчал, открыл воды подземные и затопил выработку. С тех пор вода эта в самый лютый мороз не замерзает. Проклятие над этим местом висит. Приезжал сюда какой-то человек, так в это не поверил и захотел откачать воду насосом. И ничего не вышло. Подземный дух, он такой! Его не просто покорить.

— А ты его видел? Какой он, подземный дух? — спросил Санька. — Он что, как Змей-Горыныч? Да?

— Кто его знает, — отозвался Натолька. — А ты что, сразиться с ним хочешь? Так он тебя на одну ладонь положит, другой прихлопнет — только мокрое место останется.

— Зачем с ним сражаться? — обиженно ответил Санька. — Ты здесь живешь — ты и сражайся.

— И сражусь! Вот только немного подрасту.

Натолька вдруг умолк, приложил палец к губам и зашептал:

— Тихо! А то услышит. Тогда беда! Сам в воду затянет.

— Ну уж и затянет! Рассказывай!

— Заткнись! — цыкнул Натолька. — Говорят, молчи — значит молчи. Давай лучше о другом.

— А о чем?

— Больно я знаю.

— Слышь, Натоль. А что там за изба? В лесу.

Натолька обрадовался и заторопился рассказывать.

— А это и есть крольчатня. Ух и зубы у кроликов! Все могут изгрызть, хоть дерево, хоть железо. Палец подставь, так не заметишь, как откромсают.

Через полынью, с берега на берег, переброшены две длинные жерди. Они покрылись тонкой коркой льда, а снизу обросли пышным инеем.

Натолька повел носом в сторону жердей и спросил:

— Не сробеешь?

Санька поглядел на темную дымящуюся воду, поежился и не очень уверенно ответил:

— Не-е.

— Ме-е! — передразнил Натолька. — Ягненок! А вообще, — после паузы чистосердечно признался Натолька. — Я и то первый раз струсил. А теперь ничего, с завязанными глазами могу.

— Ну, да!

Натолька презрительно сплюнул сквозь зубы и, засунув руки в карманы, важно прошелся по жердям на тот берег.

— Видал? — самодовольно крикнул он оттуда. — И никаких ме-е. Давай теперь ты.

Саньке надоело Натолькино поддразнивание. Чего это он все время подзуживает. Подумаешь, герой! И хотя переходить по мостику было страшно, победил в себе боязнь и смело шагнул вперед. Жерди зашевелились, а может это просто показалось. Под ними таинственно дышала легким паром неподвижная глубокая вода. Чтобы удержать равновесие, раскинул в стороны руки, а самого тянуло присесть на корточки и ухватиться за жерди. С того берега за ним следили насмешливые Натолькины глаза. Чтобы приободрить себя, сплюнул по-натолькиному сквозь зубы, но плевок не получился. Брызги попали на шубейку и на подбородок. Санька разозлился и, забыв об осторожности, быстро перебирая ногами, перебежал на противоположный берег.

— Молодчага! — сдержанно похвалил Натолька. — Ты, вот что. Поживешь здесь, у нас, пообвыкнешь — настоящим парнем станешь! Точно!

— А я разве не настоящий?

— Ясно, нет. Бабка на тебя кричит, а ты, как дворняжка. Хвост подожмешь и молчишь. Огрызнулся бы, что ли.

— Нехорошо как-то…

— Эх, чучело! Своя ведь бабка. Простит. Если даже и по затылку съездит, все равно своя. Потом еще больше любить будет.

«Как бы не так!» — подумал Санька, но спорить с братом не стал. Его не переспоришь. Такой же как и бабка, упрямый.

В крольчатне прохладно. Горьковато-кислый запах щекотал ноздри. Сквозь полузамерзшие оконные стекла едва пробивался сумеречный свет. Понемногу, когда глаза свыклись с темнотой, стали проступать вдоль стен клетки, в которых серыми клубками перекатывались большеглазые кролики.

— Жрать хотят! — определил Натолька. — Ишь, выставились. Пора кормить.

У входа зеленела гора веток. Натолька подхватил охапку и потащил к клеткам. Кролики заволновались, запрыгали.

— Знают меня! — заулыбался Натолька. — Каждый день кормлю. Привыкли. К тебе ни за что не пойдут, а ко мне любой. Не веришь?

Подбежав к клетке, он открыл дверцу, просунул в нее руку. Кролик проворно обнюхал пальцы и недоверчиво отстранился, когда рука потянулась к ушам.

— Ну, чего трусишь! Не съем! — проворчал Натолька и выволок кролика за длинные уши. — Видал? Здоровый! Килограммов десять будет!

То, что кролик весит десять килограммов, Натолька приврал и можно было ему возразить, но Саньку беспокоило другое. Он глядел на кроличьи уши, и ему было жалко кролика — а вдруг уши не выдержат и оборвутся?

— Натоль, — попросил Санька. — Не надо. Ему больно.

— Много ты понимаешь! — пренебрежительно усмехнулся Натолька. — Их только так и берут. А ты лучше не развешивай нюни, а бери кружку да налей в корытца воды.

Вскоре в крольчатне появился длинный, худой дядька. Крупные веки делали его лицо полусонным, усталым. Островерхая шапка с гладким мехом удлиняла его и без того долговязую фигуру. Расставив ноги, дядька остановился у порога и жестким бабьим голосом позвал:

— Ты, что ль, Натолька? А это кто? Братан? А-а. Это, должно быть, хорошо, братан! У меня не было. Не знаю. У меня сестры.

Дядька улыбнулся и занялся чисткой клеток. Движения его были медленными, вялыми, будто работал он через силу. Санька опасливо на него косился — не прогнал бы — и старался изо всех сил. Бегал с кружкой от бочонка к клеткам и обратно, как заводной. Дядька перестал чистить и вяло проговорил:

— Постой! Как тебя? Братан! Этак не годится. Запнешься и того…

— Не запнусь, — весело ответил Синька и зачерпнул из кадушки.

— Ну, гляди! А то день длинный. Успеем.

За работой время бежало незаметно. Над лесом вынырнуло солнце и осветило мерзлые окна. В крольчатне стало светлее. Сквозь проталины в стеклах в комнату пробивались яркие лучики. В них танцевали веселые пылинки.

Закончив свое дело, Санька присел на пустую клетку и стал ждать, когда освободится Натолька. Но тот не торопился. Так же, как и дядька, медленно переходил от клетки к клетке, засовывал пучки прутьев и шел дальше.

Но вот, пошуровав в последней клетке, дядька вытер о штаны руки и улыбнулся:

— Ай да мы, спасибо нам! Так, что ли, робята? А теперь чего? Чайку, мобыть, попьем?

Пошарив по карманам, дядька достал спички и запалил в сложенной из кирпичей печурке подсунутую под дрова бересту. Огонек сначала затеплился на кончике берестинки, потом, осмелев, перекинулся вширь и засверкал, зашумел, облизывая смолистые полешки яркими летучими языками.

Тем временем Натолька зачерпнул грязным, закопченным чайником из бочки, сдвинул лежащий на печке кирпич и поставил на дыру чайник… У дядьки в руках появилась начатая пачка чая. Отсыпав в грязную ладонь немного заварки, дядька ссыпал ее в чайник и снова вытер руки о штаны. Санька поморщился. Нет, пить такой чай он не сможет. Лучше у бабки. А здесь даже жестяные кружки, наверное, никогда не мылись. Ишь, какие черные, будто сделаны из копоти.

— А мы не захотели, — пролепетал Санька. — Мы пойдем.

— Как не захотели? — удивился дядька и пожал плечами. — Ну, дело ваше. А я что? Я дважды не зову. Я уж так, того… — и принялся шуровать в печурке.

Натолька сверкнул глазами, шмыгнул носом и шагнул к двери.

— Спрашивали тебя! — зашипел он на улице. — У дядьки Кузи чай — во! А ты — не захотели! Молчал бы уж или катился один. А то, мы!

Санька хотел сказать про грязные руки дядьки, но побоялся. Возьмет еще Натолька да расскажет дядьке. Тогда уж тот ни за что не пустит больше в крольчатню. А кролики понравились. С ними, наверное, можно и поиграть. Надо лишь привыкнуть и не бояться, что укусят.

Дулся Натолька не долго. Вскоре он миролюбиво произнес:

— Ну ладно! В следующий раз не суйся. Идем, проверим пленки. На зайцев ставлю.

Проваливаясь в глубокий снег, побрели в глубину леса. Деревья сразу обступили их со всех сторон. Из-под снега топорщились черные голые стебли кустарников, дудки прошлогодних трав. С ветвей время от времени срывались охапки снега и шурша падали вниз, рассыпаясь в серебристую пыль.

Что такое пленки, Санька не знал, а спросить не решался, надеясь увидеть. Но сколько ни вглядывался, ничего разглядеть не мог.

Натолька шел и шел впереди, не разговаривая и не оглядываясь. И хотя леса Санька не боялся, а здесь заробел. Места незнакомые, жутковато.

— Натоль! — позвал он. — Скоро?

— Чего, скоро? — не оборачиваясь спросил Натолька.

— Ну, пленки скоро?

— Ха! — рассмеялся Натолька. — Да мы уже три миновали. Еще две осталось. Я нарочно не говорил.

Еще шагали несколько минут. Но вот Натолька остановился, подождал, пока Санька подойдет, и протянул руку, указывая на полузасыпанный заячий след.

— Вот, гляди, видишь? Возле толстого сучка.

— Ну, да! — недоверчиво протянул Санька, вглядываясь в указанном направлении. — Обманывай!

Натолька самодовольно улыбнулся.

— Во как ставить надо! Раз ты не можешь разглядеть, где уж косому увидеть. А петля вон, над самым следом висит. А чтобы заяц человечьего духа не учуял я ее пихтовой хвоей натираю. Понял?

— Ага, — согласился Санька и про себя решил, что, как приедет домой, тоже ставить будет. Вот Мишка-то подивится. А если еще попадется косой, совсем будет здорово. Но только почему обыкновенные петли называют пленками? Забавно!

— А часто попадаются? — спросил осторожно.

Натолька испуганно замахал руками, зашипел.

— Тише ты! Хозяин услышит, вовсе удачи не будет.

Санька опешил. Хозяин? Кто это еще? Медведь, что ли? А может, это тоже какой-нибудь дух, вроде подземного? Вот здорово! Как в настоящей сказке.

Пятую пленку Санька увидел сам.

— Вот она! — радостно закричал он и побежал к висящей над заячьим следом петле.

— Стой! — властно закричал Натолька. — Не подходи!

Санька остановился, произнес обиженно.

— Я же не трону. Хотел поглядеть поближе.

— Поглядеть! — передразнил Натолька. — Нечего ее глядеть. Затопчешь след, потом никакой заяц не подойдет. Дух человечий они за версту чуют.

У Саньки упало настроение. Что ни сделаешь — все плохо. Бабка вредная, но и Натолька не лучше. А тут еще снег в валенках набился за голенища и теперь таял там, замораживая ноги.

— Идем обратно, — позвал Санька.

— А куда нам спешить? — сощурился Натолька. — Дом не медведь — в лес не уйдет. Аль заробел?

— Чего это мне робеть?

— А того, что в лесу у нас волков видимо-невидимо. Медведи-шатуны тоже постоянно шляются. Как вывалится сейчас из-за кустов, и айда давай!

Санька с опаской покосился на заросли, оглянулся на Натольку и, увидя на его лице улыбку, рассердился.

— Думаешь, напугал? Да? Сам больше боишься!

— Это кто, я? — набычился Натолька. — Дожидайся! У меня тятька ничего не боится. С чего это мне трусить?

— Так то тятька.

— А я весь в него. Хоть у бабки спроси. Тятька и в партизанах смелей всех был, и на германской войне, и везде. А твой? Бабка его антихристом зовет.

И опять Санька на миг оторопел. Какой-такой антихрист? Что значит это слово? Опять бабка про отца выдумывает. И за что злится на человека? Ведь ни разу не видела его. А за ней и Натолька обзывается. Упрямо защищая отца, Санька сказал:

— А он Колчака гнал!

— Эка невидаль, Колчак! — усмехнулся Натолька. — Да если бы не партизаны, ни в жисть бы твоего Колчака не выгнали!

— Все равно. Гнал!

Натолька спорить больше не стал. Покровительственно похлопал брата по плечу и сказал.

— Ну, ладно, айда назад.

Обратно шли по старым следам. Снег в валенках подтаивал, ледяными струйками стекал под подошвы и ознобом карабкался по спине.

У полыньи, усевшись прямо на снег, стали переобуваться. От влажных портянок и ног валил пар. Пока переобувались, портянки схватило морозом, они сделались еще холодней. Натолька делал вид, что ему это нипочем. Натянул валенки, притопнул ими, и в его глазах засветилось озорство.

— Идем через мостик вместе, — лукаво предложил он.

— Идем, — согласился Санька, радуясь тому, что вдвоем не так будет страшно.

Стали переходить. Санька шагал за братом уверенно, не подозревая ничего плохого. Но едва они оказались на середине, как Натолька остановился и, обернувшись, спросил.

— Покачаемся?

Не успел Санька сообразить, о чем речь, как жерди, спружинив, поддали под пятки и чуть не сбросили в воду. Испуганно присев, Санька схватился за них руками и чуть не заплакал. Но тут произошло непонятное. Натолька, задрав одну ногу, взмахнул руками и плюхнулся в полынью. Вода всплеснула, побежала кругами. Санька увидел вытаращенные глаза брата, вздувшуюся пузырем вокруг него шубейку, раскрытый в крике рот.

— Помоги-и! С-скарее! П-потону-у-у! — орал Натолька и хлопал руками по воде.

Санька растерялся. Забыв о том, что сам может свалиться в полынью, он бестолково топтался на жердях, не зная, что тут придумать. А пузырь тем временем вокруг Натольки все уменьшался. Натольку относило на самое глубокое место.

«Утонет! — холодея от страха думал Санька. — Ох, утонет!»

Он готов был сам прыгнуть в воду, да что из этого толку, ведь сам плавать не умел. Присев на корточки, готовый разреветься, заикаясь спросил:

— А, как, помочь-то?

— Холадна! — еще громче заревел Натолька. — Потану-у!

В это время жерди закачались, кто-то подхватил Саньку за бока, выбросил на берег и плюхнулся в воду сам. По длинной шапке Санька узнал дядьку Кузю и вздохнул с облегчением. Теперь Натолька не утонет.

* * *

В избе пахло спиртом и какими-то травами. Закутанный в овчины Натолька лежал на печи, страдальчески морщил лицо и ныл:

— Бабонька, жарко! Пусти с печки!

Бабка сердито топталась у шестка и строго говорила:

— Отстань! Не пущу! Лежи, не то хворь одолеет!

— Не одолеет, — не отставал Натолька и косил на Саньку черными глазами. — На улицу хочу-у.

Но бабка шаркала подошвами, гремела посудой и не отзывалась. Тогда Натолька повернулся на живот, уставился на Саньку и начал корчить рожи.

— Бя-я, — высунув язык заблеял он по-овечьи, но Санька молчал. Тогда он засунул в рот пальцы и стал его растягивать чуть не до ушей.

— Натолька! — высунувшись из-за печи, прикрикнула бабка. — Ты что, сдурел!

— А чего я? — насупился он. — Все из-за него. Ишь, сидит теперь. Один я ни за что бы не упал.

— Что из-за меня? — спросил Санька.

— А ничего! — вытаращил глаза Натолька. — Сам знаешь что.

— Не знаю.

— Тоже мне ягненочек! А почему я упал?

— Стал прыгать.

— Ну и что?

— Вот и свалился.

— Ха! Что я дурной! Ты подтолкнул!

— Я?.. — опешил Санька.

— Ах вот оно что! — перед Санькой как из-под земли выросла бабка и зло нараспев заговорила. — Вот оно как! Ай, да внучок! Ай, да гостюшка! Не успел порог переступить, а уже наделал дел. Ну, чего глядишь? Чего? Ай, не видел?

— Он пошутил, баба — готовый заплакать от несправедливости брата пролепетал Санька. — Натоль! Скажи! Ведь это неправда.

Но Натолька закутался с головой в овчины, отвернулся к стене и молчал.

— Ну, погоди! — погрозила бабка. — Вот придет мать! Я ей все расскажу! Все! Ишь, чего натворил! А! Не поспей Кузьма, утоп бы Натолька, как есть утоп. У, антихристово семя! О, господи, прости меня грешную.

Санька сидел в уголку на лавке, стараясь занимать как можно меньше места, и недоумевал, почему бабка сразу поверила Натольке, а не ему. Ведь соврал-то он от злости, а она набросилась коршуном.

Неприязнь к бабке, вызванная первой с ней встречей, усилилась, и теперь Санька начинал ее ненавидеть. Чтобы не глядеть на бабку, отвернулся к двери и принялся разглядывать льдинку, что настыла возле крючка. Над льдинкой легким парком вился холодок и намерзал курчавым куржаком. Зябко стало Саньке, неуютно в бабкином доме. Захотелось домой, к отцу, но мать вряд ли согласится так скоро уехать.

Начинало темнеть. Сумерки забирались в углы, предметы стали плоскими, серыми. Бабка, поворчав еще, ушла во двор, что-то там скребла. Натолька, посапывая носом, спал на печи. А Санька сидел в углу и все думал с обидой об обмане, о ругани, о несправедливости. Он с нетерпением ждал, когда же наконец придет мать. Уж она-то разберется, не даст его в обиду.

Стемнело. Еле светились оконные стекла. Слабый свет от них едва делал видимыми подоконники. В это время во дворе послышались голоса. Санька обрадовался — вернулась мать, выскочил раздетым на крыльцо и замер, остановленный бабкиным окриком.

— Это еще зачем! А, ну марш в избу!

Санька с надеждой поглядел на мать. Она стояла с пилой в руке и молчала.

— Мам, — жалобно позвал Санька. — Натолька соврал.

— Иди, иди, сынок, — негромко ответила мать. — Я сейчас приду.

В избе совсем темно. Санька взобрался на лавку, стал ждать. Но вот скрипнули ступеньки крыльца, дверь растворилась, кто-то вошел и чиркнул спичкой. Это был дед. Заслонив ладонью мерцающий огонек, он прошел к столу, зажег лампу, бросил на шесток спичку. Потом кряхтя стянул шубу, повесил ее на деревянный колышек в стене и сел на чурбак. Под нависшими густыми бровями не видно глаз, но Санька чувствовал, что дед сердит.

— Молчишь? — спросил дед и стал набивать трубку.

Санька не ответил — не знал, о чем надо говорить. Пустив в потолок клуб дыма, дед поглядел на Саньку и вздохнул.

— Как же это ты? — грустно спросил он. — Брата — и столкнуть?

— Он сам, — обиженно ответил Санька. — Стал прыгать.

— Куда уж там, — махнул рукой дед. — Неладно вышло.

— Деда! — с отчаянием в голосе проговорил Санька. — Я же говорю правду.

Дед кашлянул и сухо ответил.

— Выходит, бабушка врет.

— Бабушка не врет. Она не видела. Врет Натолька. А ему верят.

— Как же так? Бабушка не врет, говоришь, а отпираешься.

Санька умолк. Он понял, что ему не оправдаться. В самом деле, Натолька здесь живет всегда, ему и больше веры. Нечего тогда и оправдываться.

Опять заскрипели ступеньки, дверь резко распахнулась, в избу ворвалась смуглая, невысокого роста тетка, взглянула на Саньку черными, такими же как и у Натольки глазами, и неприятным голосом закричала.

— Где он?

Дед ткнул трубкой в сторону печи. Тетка сдернула рукавичку, приложила руку к Натолькиному лбу и оглянулась на Саньку.

— Ишь, тихоня, сидит теперь! Принесла вас нелегкая на нашу голову!

Санька хотел возразить, что никакая нелегкая их не приносила, а приехали они в гости, бабка сама приглашала. Но Натолькина мать сверкнула глазами и выскочила из избы.

— Вишь, чего ты натворил, — вздохнул дед. — Ну, наперед наука. Умней будешь. А это потихоньку утрясется. Как думаешь?

Санька промолчал, отвернулся к стене. Он не хотел отвечать. Слишком обидной была эта выдуманная Натолькой неправда.

Дед посопел трубкой, выбил ее о шесток и усмехнулся.

— Ишь, ты! — пробормотал он. — Тоже с характером! Наша порода!

* * *

Утром, как и накануне, Санька проснулся рано. Мать с бабкой хозяйничали на кухне, но на этот раз молчком. Позванивала посуда, скрипели половицы пола, потрескивали в печи дрова, похрапывал на своем топчане дед. Будто не произошло ничего, будто привиделся нехороший, дурной сон. И стоит только проснуться деду, как все опять пойдет по-хорошему. Бывало же раньше и дома. Накажут Саньку за какую-нибудь шалость, весь вечер с ним не разговаривают, а утром мать первой приходит к нему, будит как ни в чем не бывало. Хоть бы и здесь так было.

Вскоре поднялся дед. Потихоньку разбудил Натольку. Санька слышал, как они умывались, завтракали, как дед с матерью снова ушли в лес, а о нем словно забыли. Даже мать не заглянула в комнату, не позвала поесть. Это было очень обидно и горько.

На кухне долго еще после этого шаркала подошвами бабка, и Санька не решался выйти. Только когда хлопнула входная дверь, он быстро оделся и выскочил на крыльцо.

Морозный воздух ударил в ноздри, на время перехватил дыхание. Чтобы не встретиться с бабкой, Санька выбежал на улицу и в нерешительности остановился. Куда же ему идти? У себя в поселке сбегал бы к Мишке, а здесь? Побежать к матери с дедом? Где их найдешь? Лес большой, забредешь еще и не выберешься. И есть хочется.

Бесцельно побрел вдоль поселка, Пока не очутился у полыньи. В воде отражался лес, облака. Отчетливо виднелось дно. Навалился грудью на жерди и, вытягивая губы, напился. Сразу вроде бы стало легче, будто поел. Это обрадовало. Захотелось даже поиграть. Отломил от жерди кусок коры, воткнул в него сухой стебель, получился кораблик. Оттолкнув его от берега, долго глядел, как, покачиваясь на легких волнах, кораблик уплывает к другому краю полыньи. Но вот кораблик ткнулся в кромку льда и замер и снова стало скучно. Санька вздохнул. Может, зря удрал? Может, бабка накормила бы? Так хочется есть! А что если пойти к дядьке Кузе, в крольчатню? Он вроде бы не злой, может, напоит чаем? Но там Натолька, а он, наверное, и дядьке уже наврал про вчерашнее. Ну и пусть!

Перебежав по жердям, бегом припустился по тропинке.

Над крольчатней вился дымок. Видать дядька уже варил свой чай. Колючая изморось сыпалась с неба, хрустела под ногами, падала за воротник. Холодно.

У дверей остановился, чтобы перевести дух. Потом ухватился за деревянную ручку и дернул на себя. Что-то черное и огромное метнулось навстречу, чуть не сбило с ног и покатилось в сторону леса. Санька узнал пса, с которым накануне играл возле дома.

— Держи! — закричал из избы дядька Кузя и с ружьем выскочил на улицу.

Но пса и след простыл.

— И-эх! Ушел! — с досадой проговорил дядька. — Ну, что ты станешь делать! — он сердито глянул на Саньку и покачал головой. — Эх! Чтоб те!

Ничего не понимая, Санька глядел на кроликовода и ждал, что будет дальше. Появился Натолька с веревкой через плечо и сощурился на Саньку.

— Растяпа! — выкрикнул он. — Звали тебя! Приедут тут всякие на чужие харчи да пакостят. Как дам вот по мордасам! — и замахнулся веревкой.

— Не трожь! — остановил его дядька. — Какой толк? Сами виноваты. Надо было запереть дверь, — и перекинув ружье в левую руку, ушел в крольчатню.

Натолька сплюнул сквозь зубы, шагнул через порог и с шумом захлопнул за собой дверь.

Первое, о чем подумал Санька — был чай. Жаль было, что не удалось его попить. Потом он подумал О черном псе. Зачем здесь его держали? Убить? За что? Пес такой ласковый, веселый. Опять, наверное, что-то наврал Натолька и обозлил дядьку Кузю. Ясно дело! А еще почему? И Санька даже обрадовался, что выручил пса, не дал его убить, насолил Натольке. Куда только убежал пес? Заблудится еще. Поискать! Боязно. Лес чужой, незнакомый. Потом побродишь опять по глубокому снегу, снова намокнут ноги. Нет, уж лучше пойти домой.

Воспоминание о доме тоскливо отозвалось в сердце. Какой же здесь дом! Злая бабка. Врун брат. Все ругаются и никто не хочет разобраться толком, почему так нескладно все получается. Дома лучше. Был как-то случай. Услышал Санька, как отец с матерью разговаривали, что печь плохо держит тепло. Санька и решил помочь. Забрался на крышу и заткнул трубу завернутым в тряпицу кирпичом, чтобы некуда было уходить теплу. Весь день после этого ходил и щупал печь, не остыла ли. Печь не остывала. И Санька радовался — помог горю! Но зато на утро, едва затопили печь, дым повалил прямо в избу. Мать с отцом всполошились. Тогда Санька и рассказал про кирпич. И никто не ругался. Отец даже задержался, не пошел сразу на работу, объяснил, почему нельзя так делать. И все стало понятным.

А здесь? Только кричат, будто по-иному и разговаривать не умеют. Эх, попросить бы дядьку Трофима, чтобы отвез обратно.

Издали полынья казалась черной как смола. Над ней курился легкий парок и, отгоняемый ветерком, плыл в сторону поселка. Чем ближе подходил к полынье Санька, тем больше менялся цвет воды. Сначала он сделался серым и только совсем вблизи превратился в голубой. С берега сквозь голубизну проглянуло поросшее рыжей тиной дно. Кое-где в песчаных проплешинах виднелись черные маленькие отверстия, над которыми роились желтоватые песчинки. Это били из-под земли роднички.

Стянув рукавичку, Санька опустил пальцы в воду. Вода была холодной, ледяной. Почему же Натолька называл родники теплыми? Опять соврал?

Потоптавшись на берегу, Санька оглянулся на крольчатню и вздохнул. Скучно и холодно. Придется идти к бабке. Там хоть тепло.

На крыльце чисто-начисто обмел ноги и, робея, толкнул дверь. В нос ударил вкусный запах печеного хлеба, слюнки потекли. Даже забылось, что бабка сердится. Скинул шубейку, повесил ее на колышек в стене и повернулся к бабке, чтобы попросить поесть. Но внезапно вспомнил Натолькины резкие слова, будто приехали они сюда на чужие харчи, и сразу скис. Разве сможет он после этого что-нибудь спрашивать? Вот уж если сама бабка позовет, тогда другое дело. Усевшись в уголок, на лавку, стал ждать приглашения. Но бабка и не замечала его, молча шуровала в печи ухватом. Чугуны скрипели по поду, печь гудела глухим гулом, будто сердилась.

Посуетившись еще немного, бабка закинула за печь ухват, выглянула, вытирая о фартук руки, и насмешливо спросила.

— Опять чего-то набедокурил?

Санька подумал, что бабка видать уже знает, что он выпустил пса, и утвердительно кивнул головой. Он хотел сказать, что нечаянно, но бабка уже отвернулась и большим охотничьим ножом стала крошить на столешнице лук, то и дело вытирая фартуком слезящиеся глаза.

* * *

Натолька вернулся нескоро. Сбросив шубу, мимоходом пнул Санькину ногу и забрался за стол.

— Дай есть! — по-хозяйски потребовал он.

Бабка неторопливо наложила в деревянную чашку пирожков, поставила перед Натолькой и через плечо кивнула на Саньку.

— Чего наделал этот?

— А-а, — пробурчал Натолька, засовывая в рот сразу полпирожка. — Растяпа! Пса упустил, — он стрельнул на Саньку глазами, проглотил почти не жуя, и стал объяснять. — Егоровский пес забрался поутру в крольчатню и задрал двух крольчих. Я его поймал. Хотели с дядькой Кузей пристрелить. А этот выпустил.

— Я же не знал, — сказал оправдываясь Санька. Бабка повернулась, подперла кулаками бока и сердито стала ругать.

— Ишь, не знал! А не знал, нечего было и соваться!

— Во-во! — поддакнул Натолька, снова набивая рот. — Нечего! Сидел бы в своем углу. А то лезет, куда не просят.

Бабка тряпицей смахнула со стола и ласково заговорила, подкладывая в чашку пирожков.

— Как съешь с мясом, бери эти, с ягодами. Я их нарочно поджарила, как ты любишь.

Натолька ел молча, таращил на Саньку свои черные с фиолетинкой глаза. Подсушенные корочки сочно хрустели у него на зубах, раздражая Санькин аппетит еще больше. Санька тоже любил поджаренные пирожки, а бабка все не звала. Сглотнув слюну, он отвернулся, но слюна так и душила.

Бабка слазила в подпол, достала кринку молока и, наливая в кружку, принялась жаловаться.

— Совсем корова перестала доиться. Ох-хо-хо. Скорей бы уж отелилась.

Натолька жадными глотками выпил молоко, вытер рукавом губы и вылез из-за стола. Только теперь бабка позвала и Саньку.

— Садись, что ли, и ты.

Сказала это она со злостью, и Саньке стало горько, что его родная бабка, а зовет его как нищего, которому подают милостыню. Сглотнув слюну, он проговорил чуть не плача.

— Не хочу.

Санька думал, что бабке станет стыдно и она будет его уговаривать. Но бабка криво усмехнулась и ехидно проговорила:

— Гляди ты! Барин какой! Ну, губа толще — брюхо тоньше.

Натолька хихикнул, поглядел на бабку, нахмурился и предложил:

— Давай играть?

Санька вздохнул и неохотно согласился.

— Давай. А во что?

— Ну, хоть в войну. Только я красным.

Санька краем глаз наблюдал, что станет делать бабка, но она занялась своими делами и забыла о голодном внуке.

— А я белым не буду! Белых мой отец бил! — нарочно громко заявил Санька.

— Ха! — рассмеялся Натолька — Ну и что, если бил? Мой тоже бил!

С минуту молчали. Подумав, Натолька сказал:

— Тогда, хочешь, кружку к полу приморожу? — Ну, да! — не поверил Санька. — Ври!

— Это я вру? — нахохлился Натолька. — Приморожу!

Он схватил со стола кружку, из которой только что пил молоко, и кинулся к двери.

— Я вот тебе! — прикрикнула бабка. — Не порть посуду!

— Не испорчу! — на бегу отозвался Натолька и выскочил за дверь.

— Чего выдумал! — не унималась старуха. — Было бы для кого!

И опять Саньку как кипятком обварило. Так и хотелось крикнуть, что бабка совсем и не бабка, а Баба-Яга. Только ведь после этого совсем будет плохо.

— Во, гляди! — показывая полную кружку снега, вбегая крикнул Натолька. — Сейчас! Один миг — и не оторвешь!

Он налил на пол воды, сыпнул в снег щепоть соли, поставил кружку на лужицу и стал мешать в ней лучиной.

— Готово! — наконец торжественно объявил он. — Оторви!

Санька потрогал кружку и удивился. Она действительно примерзла к полу.

— Видал? — гордо сказал Натолька. — А ты — врешь! Да я еще не то умею. Хочешь, к потолку приморожу?

— И не вздумай! — прикрикнула бабка. — Обольешь водой. Простынет. Возись тогда с ним.

Натолька недовольно покосился на бабку и предложил другое.

— Давай змея мастерить?

— Давай, — вяло согласился Санька. Ох, как хотелось ему есть. В ушах непрерывно слышался хруст корочек, которые ел Натолька. Что же это бабка не зовет больше его?

Натолька слазил под шесток, достал пучок лучин, сунул Саньке столовый нож и засуетился, что-то разыскивая.

— Баб! — позвал он. — А где мой?

Бабка, явно недовольная тем, что Натолька занялся с Санькой, промолчала. Ее молчание не понравилось Натольке. Он насупился, сбегал в другую комнату, притащил штык и стал строгать. Сидели, пыхтели. Тупой штык почти совсем не резал, соскальзывал, как намазанный маслом. Помучившись так, Натолька отшвырнул его в сторону, послал к чертям японцев и вдруг уставился на иконы.

— А это кто, знаешь? — спросил он у Саньки.

Санька без интереса разглядывал бородатого дяденьку, похожего чем-то на возчика дядьку Трофима. Он уже догадывался, что это и есть тот самый бог, которому молится бабка. Ох как ненавидел сейчас Санька и его и бабку.

— Это… мужик, — объявил он и вздрогнул от визгливого крика бабки.

— Кто? — кричала она. — Кто?

— Мужик, — повторил Санька.

— Вот дурной, — ткнул его в бок Натолька. — Сам ты мужик! Это бо-жень-ка.

«Так и есть, — подумал Санька. — Бог. Только зачем на него надо молиться. Ведь это только картинка».

Бабка неподвижно стояла посреди избы, будто была не в силах перевести дыхание. В ее глазах застыл страх, лицо исказилось. Боком пододвинувшись к чурбаку, она села на него, будто упала, и, повернувшись к углу, размашисто перекрестилась.

— Господи! — позвала она. — За что ты мне дал такого внука?

Бог глядел равнодушными рисованными глазами и совсем не на бабку, а на Саньку. А бабка помолчала немного, точно прислушивалась, что ей ответит боженька, но не дождалась и, тыча в сторону Саньки костлявым пальцем, заголосила.

— Ирод! Бога мужиком величает! Ну, погоди! Погоди!

Она замолчала и, устало поднявшись с чурбака, еще раз перекрестилась и, ни к кому не обращаясь, проговорила:

— Вот ведь, не родится от свиньи бобренок, а тот же худой поросенок.

Натолька сосредоточенно грыз ногти. А когда бабка, плюнув, вышла из избы, неожиданно позвал:

— Айда, на улицу.

Санька поморщился. Ему не хотелось идти на мороз. В тепле куда лучше. Но Натолька настаивал.

— Идем, что ли!

— А зачем?

— Там увидишь, — неопределенно ответил Натолька, одевая шубейку.

— Не хочу.

Отказ озадачил Натольку. Подумав, он загадочно произнес:

— Как знаешь. А я тебе хотел что-то показать…

И Санька не устоял.

Задами вышли за поселок. Перелезли через поскотину и углубились в лес. Заглядевшись на качающиеся на ветру вершины деревьев, Санька споткнулся и упал. Снег набился в рукава, облепил лицо, попал даже за воротник. Натолька оглянулся и со злорадной усмешкой сказал:

— Во! Это тебя боженька наказал!

— Ну, да! — возразил Санька. — Это же сучок!

Натолька растерянно моргнул. Действительно обыкновенный сосновый сук торчал позади Саньки, как раз поперек следа.

— А знаешь что я тебе сейчас покажу? — подойдя вплотную к Саньке, проговорил Натолька.

Санька хотел ответить, что не знает, но в этот момент от сильного удара в переносицу и от резкой боли зашатался и упал. Он еще не успел сообразить, что же произошло, успел лишь заметить в руке брата зажатую в кулаке какую-то железку. Не давая ему опомниться, Натолька навалился сверху и начал колотить Саньку. Побои Санька переносил молчком. Он только ворочался, стараясь подняться, но лишь запутывался в снегу все глубже.

— Вот! — наконец заявил Натолька и отпустил Саньку. — Это тебе и за бабоньку, и за боженьку, и за три года вперед.

Санька не плакал. Лежал ничком и задыхался от бессилья и беспомощности. Звать на помощь было бесполезно. Он здесь совсем чужой. Снег успел набиться везде, но не хотелось подниматься, потому что все равно некуда идти. Что-то горячее бежало из носа. Санька открыл глаза и увидел, как на снег капают яркие капли крови, прожигая в нем глубокую дырку. И им овладел страх. А что если вытечет вся кровь? Но вспомнив весь сегодняшний день, с горькой обидой решил: ну и пусть! Помру и все! Тогда узнают! Отец приедет и задаст такого жару! Но ведь если умрешь, значит, конец всему? Значит никогда больше не увидишь ни отца, ни матери, ничего… Ну, нет! Не станет он умирать! Ни за что! Он хочет к отцу! Домой!

Перевернувшись на спину, зажал пальцами нос и стал ждать когда остановится кровь. Она наполняла рот, горьковато-соленая и немного сладкая. Санька глотал ее и думал о бабке, о Натольке, и так хотелось ему отомстить.

Медленно-медленно качались над ним сосны; шумели протяжно и тоскливо.

Вскоре кровь остановилась. Санька сел, наклонил голову туда-сюда, проверяя, не потечет ли снова, и поднялся на ноги. Куда же теперь идти? Подошел к поскотине, постоял и зашагал вдоль нее к тропинке, по которой дед с матерью уходили в лес. Тропинка, извиваясь, ныряла под лапы пихт и терялась в зарослях. А немного подальше раздвоилась: одна пошла влево, в гору, другая, петляя, убегала прямо. По которой идти?

Сосны шумели сердито. Ветер усиливался. С ветвей почти непрерывно сыпалась снежная крупка. И ни одного живого звука, ни одной живой души.

Окоченели руки. Холод упорно забирался под одежду. Санька ежился, прыгал, но с холодом ничего поделать не мог. Понимая, что замерзает, он свернул с тропинки, сел у сосны, привалившись спиной к стволу, засунул в рукава руки и зажмурился, втянув голову в плечи. Стало потеплее. «Еще немного подождать, и станет совсем тепло, — обрадованно подумал он. — А там дед с матерью будут возвращаться и он их встретит».

Усталость тяжелым грузом наваливалась на плечи, затуманила голову, сделала неповоротливыми мысли. Захотелось, в который уж раз, очутиться у себя дома, у горячей печки. Только сейчас это было самое неисполнимое желание, и Санька заплакал. Зачем они ехали сюда? Слезинки сбегали по щекам, падали на воротник и застывали круглыми прозрачными шариками.

Холод не чувствовался, как раньше. Он спрятался в глубину. Теперь мелкой дрожью дрожало внутри. Исчезли и мысли, осталось одно желание — уснуть. И в это время почудилось, что совсем он и не в лесу, а в теплом краю, о котором нередко рассказывал отец. И деревья здесь диковинные, совсем непохожие на сосны. Голые и прямые, лишь на самой макушке листья длинные и острые, как у осоки. Все как на картинках в книгах. А вот и отец!

— Папка! — закричал Санька. — Ты все-таки взял меня с собой!

— Как же я оставлю тебя, одного? — ответил отец.

И так легко стало на сердце, Санька даже перестал чувствовать свои руки. До чего они сделались легкими, будто крылья. Взмахни и улетишь. Даже и махать не надо. Они несут сами все выше и выше. Но где же отец? Там вместо него появилась мать. Протянув руки, она бежит и кричит. Сначала сдавленно и тихо, словно стонет, а потом полным горя и отчаяния голосом:

— Саня! Саня! Сыно-ок!

С трудом открыв глаза, Санька почуял запах спирта и каких-то трав. «Видать, снова натирают Натольку», — подумал он и стал падать, потеряв крылья…

Сквозь пелену тяжелого тумана доносились, будто из-под земли, голоса матери, деда, бабки. Они опять о чем-то громко спорили и кричали. Но Санька не мог понять ни слова. Ему очень хотелось спать…

* * *

Прикосновение чего-то прохладного заставило Саньку открыть глаза. Он увидел мать. Тыльной стороной ладони она трогала его лоб. У матери были красные заплаканные глаза, припухший нос. Всхлипнув, она улыбнулась и тихо прошептала:

— Проснулся! Маленький мой! Вставай скорее, уже утро. Сейчас к папке поедем.

— К папке? — переспросил Санька. — А куда он уехал? Мы же в теплой стране.

— Куда уж теплей, — печально ответила мать.

Санька окинул взглядом избу и все вспомнил. Они же в гостях у бабки! Сейчас мать, наверное, снова уйдет с дедом в лес и оставит его одного.

— Не уходи! — закричал он и обхватил ее за шею.

— Ну, чего ты так испугался? Никуда я не уйду. Вместе поедем. Домой. Хочешь?

Еще бы! Он об этом только и мечтает. Ну их здесь. Пускай остаются со своим Натолькой.

Ни бабки, ни Натольки в избе уже не было. На лавке, навалившись локтем на стол, сидел дед, курил трубку и теребил бороду. Увидя запавшие Санькины глаза, он с горечью сказал:

— Ишь, до чего довели парня! Эх!

Подталкиваемый матерью, Санька сел за стол и осторожно принялся есть, боясь поглядеть на деда. А тот наблюдал за тоненькими Санькиными пальцами, в которых деревянная ложка казалась такой большой и тяжелой, за сборами в дорогу дочери и крепкий мундштук похрустывал у него на зубах.

Санька ел маленькими кусочками, боясь как бы еще и дед не сказал чего-нибудь про чужие харчи. Так и не наевшись досыта, вылез из-за стола, не глядя на деда, потихоньку поблагодарил его и стал одеваться.

В это время пришел бородатый дядька Трофим, лукаво подмигнул Саньке и весело проговорил:

— Ну, паря, нагостился уже? Поехали, стало быть?

— Поехали, — закивал головой Санька, обрадовавшись возчику, как старому и доброму знакомому.

Вышли молча. Санька забрался в кошовку, зарылся в сено, зябко поежился на холоде и притих. Рядом, подворошив сено, уселась мать. Дядька взялся за вожжи, запрыгнул в кошовку и, подвернув полы шубы, сел на лавочку впереди.

— До свиданья, тятя! — сказала мать.

— Не серчай, дочка, — донеслось в ответ.

— Но, милай! — подстегнул лошадку дядька, и санки покатились.

Санька оглянулся. Дед стоял в одной рубахе, без шапки и махал рукой. Обмерзшие изнутри оконные стекла, как бельма, глядели на Саньку, а кошовка убегала от них, оставляя два ровных прямых следа.

Проводив глазами покосившуюся жердяную поскотину, Санька вдруг увидел брата. Натолька стоял в стороне от дороги, утонув выше колен в снегу, и грозил кулаком.

— У, ябеда! — кричал он.

— Ишь, ты! — рассмеялся дядька и щелкнул кнутом. — Я вот тебе!

Натолька проворно повернулся и, глубоко утопая в снегу, переваливаясь, словно медвежонок, побрел в глубь леса.

Санки выскочили на прямую дорогу и помчались мимо продрогших деревьев, прямо туда, где голубоватым пламенем разгоралось небо.