- А я так думаю, что хорошего ничего уже и не будет.

- Отчего же не будет. Будет, конечно. Мой-то, пока живой был, любил говаривать: "поживём - наживём", дурак старый, язык как помело. Нет, вообще, хороший был, войну прошёл, и не пил особо водку. Это от водки все несчастья-то. Вы не пейте, детки, водку. Курить-то, курите. Мой-то тоже смолил страшно. Через эти папиросы и помер. А кашлял, божечка!

Тут подошёл автобус, и друзья были бы и рады отвязаться от бабуси, но едва сев, услышали за спиной её трещание. И пока ехали, ещё много узнали об её покойном муже, о детках ихних, которые разлетелись по свету, и о пенсии, которую отчего-то стали давать на два дня позже, и ещё о многом другом.

- Всё, бабуля, будь здорова! Выходим мы.- Сказал ей на прощание Аркадий.

- И вы не болейте, деточки. Будьте здоровеньки, будьте здоровеньки!

Скоро Корсаков, как добропорядочный больной, лежал в своей палате, уже переодевшись в пижаму, и ждал обхода.

13. Психотерапевтами не рождаются

В это утро Дмитрию Васильевичу Сиволапову было немного не по себе.

Вот уже два года он, дипломированный психотерапевт, работал бок о бок с Тристаном Поликарповичем, известнейшим в своей области специалистом, занимавшим должность главврача в психиатрическом отделении. Как говорили о нём коллеги, он мог поставить на обе ноги даже цаплю. Так же о нём думал и Сиволапов. И не только думал, а воочию убедился в мастерстве Тристана Поликарповича. Тот прекрасно владел гипнозом и просто даром убеждения, применял электрошок, специальную расслабляющую гимнастику (им же и разработанную) и многое другое. Сиволапов многому у него научился, но достичь высот Тристана Поликарповича для него было делом практически не посильным.

И тут Тристан Поликарпович, очевидно, решив провести очередной эксперимент на Сиволапове, неожиданно отправляется в отпуск. Никто никогда не мог даже представить, что он может пойти в отпуск. По крайней мере, такого не было последние 10 лет. И на тебе: "Хочу, - говорит, - к морю!" Причём за неделю до этого, отправил в отпуск заместителя и другого опытного врача. Таким образом, весь груз неожиданно лёг на хрупкие плечи Сиволапова.

Сегодня ему предстояло самостоятельно провести обход, дать рекомендации, провести лечение и многое другое, напрямую не связанное с врачевательством. Вроде того, чтобы утвердить меню для больных, провести планёрку с младшим персоналом, на которой дать всем наставления, обругать заевшегося Лясина, шляющегося неизвестно где, покритиковать макияж Люси Гороховой, кого-нибудь похвалить (потому как кого-нибудь похвалить надо обязательно) и вообще держаться так, будто ты старше всех лет на 30, как минимум. Вот это-то сложнее всего, ведь Сиволапову только исполнилось 25. И, конечно же, нельзя было упасть в грязь лицом, оказаться некомпетентным.

Потому Сиволапов уже в 7 утра был на работе. Он хозяйским шагом прошёл по коридору, поприветствовал дежурную Валечку, раздающую полусонным больным разноцветные пилюли, и постарался как можно естественнее открыть ключом замок в кабинет главврача. Вот тут-то его ждала первая неудача. Замок, издеваясь над салагой - Сиволаповым, по старческой своей привычке, жилисто сопротивлялся, даже ключ, уже много лет ладивший с ним, очень удивился.

Удивился и Сиволапов. Он вытащил ключ и стал рассматривать на свет его стёртые до блеска края, а ключ в свою очередь стал изучать гражданина, так бессовестно его разглядывающего. И при следующей попытке Сиволапова открыть дверь ключ уже понимающе подмигнул замку, мол: "мы так просто не дадимся".

Сиволапов долго бы мучился, если бы не подошедший к нему, вездесущий Лёлик - больной из 3-й палаты.

- Ох уж этот замок - колобок, ключ - переключ. Ваше благородие, дверь - мавродина. Давайте пособлю, есть у меня сноровочка, вот черти бы потопали да на полочку, верёвочку слопали.

- Спасибо, я сам как-нибудь.

- Ну-ну, баранки гну, - топтался Лёлик за спиной у Сиволапова, разговаривая сам с собой разными голосами. Первый был нарочито грубый, как у волка из мультика, а другой гнусавый и кислый как кефир, - не получится, придётся помучиться.

Наконец, Сиволапов сдался и отступил в сторону, уступая место Лёлику.

- Здравствуйте, милейший, замочек ржавейший! Что ж вы так-то издеваетесь над Тристаном Поликарповичем, а теперь и над Димой Сиволапычем? Нехорошо! - Лёлик как к даме на балу, подступил к двери и нежно взялся за ключ. Замок очень уважал Лёлика за умение говорить разными голосами. Потому уважительно поддался, а уж поддался, то и открылся. - Вот и умница-разумница. Заходите, Дмитрий Васильевич.

- Как это у Вас получилось? - сконфуженно пробормотал Сиволапов. - Спасибо!

- Всегда готов помочь... если что. - Лёлик поклонился и отправился помогать Валечке разносить градусники. - У нас сегодня дежурная - Валечка... Уж больно всем нравится лялечка. Градусники-гадусники, будят больных по утру - им они не по нутру...

- Лёлик, не мешайся под ногами. Иди утки собери, с градусниками я сама справлюсь, - ругалась с ним Валечка.

- Утки-незабудки не улетайте, мы к вам...

Сиволапов вошёл в кабинет, в святая-святых, так сказать. Это был, действительно, кабинет. С рядами книг, кожаными оливковыми креслами и массивным двухтумбовым столом, подаренным любящими студентами Тристана Поликарповича и затащенным сюда ими же. Вообще, практически всё было здесь подаренным. На стене фотография в рамке, на которой Тристан Поликарпович со своими больными стоит напротив главного входа больницы и ещё другая, где Тристан Поликарпович за столом в своём кабинете.

Сиволапов всегда относился с благоговением к этому кабинету и к его хозяину, и сейчас не мог отделаться от ощущения присутствия здесь Тристана Поликарповича, потому невольно, закрыв дверь, замер на пороге, осматриваясь.

Но только на мгновение. А мгновение спустя он выдохнул из себя всё благоговение и решительным шагом прошёл и сел в чёрное кожаное кресло, в котором всегда сидел Тристан Поликарпович, и нажал на селекторе кнопку. В динамике зашуршало, и голос Валечки спросил:

- Что-то случилось, Дмитрий Васильевич?

- Нет, нет, принесите мне, пожалуйста, истории болезней.

- Сейчас, Дмитрий Василь... - и замолчала, а через минуту уже вошла в кабинет со стопкой папок и положила их на стол. - Что-нибудь ещё?

- Нет, спасибо, идите, работайте!

Валечка тут же развернулась (причём нижнюю её часть соблазнительно занесло) и вышла.

- Валечка - Валечка, синенькая маечка - ленточка в косе, - пробормотал Сиволапов, открывая верхнюю из папок.

Просмотрев серенькие папки и сделав себе в блокноте некоторые пометки типа: Анкуде - сеанс гипноза, Рыбникову - электрошок, Сатуле - клизму тазепама и т.п., он глянул на часы - было почти восемь.

Сиволапов вновь нажал кнопочку на селекторе.

- Валечка!

- Это Нина, Валя сменилась, - пробурчало из динамика.

- Всё равно. Нина, пригласите всех на планёрку.

- Хорошо Дмитр... - и замолчала.

"Куда они все торопятся? Нет, что бы до конца выговорить - Дмитрий Васильевич" - думал про себя Сиволапов, надевая перед зеркалом халат. Надев, оценил себя. Смахнул с плеча еле заметную пылинку и, оставшись удовлетворённым своим обликом, пошёл в ординаторскую.

14. Обитатели дома скорби

Палата у Корсакова была самая обыкновенная: высокие белые потолки, голубенькие стены, тумбочка с закрашенными голубенькой краской на дверце писанинами, тщательно выведенными, очевидно, ранее отбывавшим свой срок больным:

"Развейте небо над собою

Усталым запахом цветов

И чрево стильных городов

полейте золотой слезою..."

Корсаков долго пытался понять смысл сих стихов и пришёл к выводу, что это иносказание.

Необычной была, пожалуй, только кровать. Она была совсем без спинок, высокая настолько, что забраться на неё было делом довольно трудным. На окнах чернели облезлые решётки, и их прелесть слегка прикрывали голубенькие шторы. Ещё из мебели на паркетном выкрашенном краской полу, лежал скучный истёршийся коврик. В этом, пожалуй, были все достопримечательности палаты. Изучив их все, Корсаков остался с ощущением, что если он проведёт здесь хотя бы неделю, то точно свихнётся. Но вот от чего точно было здесь невозможно свихнуться, так это от одиночества.

Визиты в палату начались, как только Корсаков лёг на койку.

Пришла медсестра и стала требовать градусник, а того, естественно, не оказалось. Она спокойно и методично всё обыскала и не нашла, после этого, проклиная какую-то Валечку, вышла. Тут же, следом за ней, ворвался взъерошенный полосатый больной с курносым носом и реденькой мягенькой бородкой. Юрко обследовав палату, решётку за окном и утку на тумбочке, он, наконец, обратил внимание на Корсакова и протянул ему трясущуюся ладошку.

- Лёлик-болик, - пробурчал и пропищал он.

- Арсений, - дружелюбно улыбнулся Лёлику Корсаков.

Лёлик тоже улыбнулся и стал радостно трясти Корсакову руку.

Знакомство продолжить не удалось (к величайшему разочарованию Лёлика-болика), так как в палату вошли сразу двое: врач - молодой чернявый хлопец с оттопыренной нижней губой и та самая медсестра, что 5 минут назад разыскивала градусник.

Сестра тут же прогнала Лёлика и с деловым видом прочитала:

- Больной, Корсаков Арсений, 1970 года рождения, минчанин. При поступлении жалобы на депрессивное состояние, слабость. Была попытка суицида. Со слов санитара Лясина, сопротивления не оказывал, жаловался на головную боль, частые обмороки и рвоту ("Ну и гад!" - подумал Корсаков). Назначение: тазепам, витамины, диетическое питание. Температура нормальная, стул нормальный, ночью спал, - совершенно невозмутимо врала медсестра.

Врач подошёл, задрал веко Корсакову, изучая глазное яблоко, нащупал пульс.

- В одиннадцать назначьте сеанс гипноза, - и, обращаясь уже к больному, - побеседуем, вы не против? Ну и ладненько.

Корсаков был не против. Никогда ему не доводилось быть под гипнозом, поэтому было даже интересно.

- Остальные назначения те же. Пойдёмте дальше.

Врач и сестра вышли. Через минуту в палату проскользнул Аркадий.

- Ну, как, нормально всё?

- Что ты там наговорил про обмороки, чушь какую-то, про рвоту?

- А-а-а...! Не обращай внимание, - махнул рукой Аркадий, - всем так пишут. Что врач сказал?

- Сказал, что будет со мной беседовать. Сеанс гипноза в одиннадцать.

- М-м-м! - кивнул Аркадий, - Ну, отдыхай пока. Извини, пойду, - и вышел.

Корсаков сидел на койке, качая ногами. Скучно. Решил пойти прогуляться.

В коридоре царил сумбурный порядок. На посту сидела медсестра, заполняя истории болезней. Рядом с ней яростно (как им казалось) спорили друг с другом два больных. Один пузатенький, другой щупленький. Оба в полоску.

- Жизнь - она не столько сущность, как иллюзия, данная нам от рождения, как этап совершенства духа. Человек рождается уже для того, что бы умереть. И кто раньше понимает эту истину, тот быстрее переходит к следующему этапу своего развития, - говорил щупленький.

- Так ты, выходит, нашёл эту истину уже, отчего же ты ещё топчешься здесь в своих тапочках, а не с крылышками уже по облакам гуляешь? - раздражался в ответ пузатенький.

- Причём здесь крылышки? Это тупость думать, что совершенство заканчивается облаками и крылышками. И понять это не сложно, а вот осознать сложнее.

- Куда уж нам. Только фигня это, не имеющая никаких доказательств. Одна голая теория. Я так думаю: пудрим мы друг другу мозги, а на самом деле всё примитивней - мы лишь микробы на клетке - земле, а считаем себя чуть ли не пупочками вселенной.

- Вот как раз те, кто, как вы выражаетесь, считает себя пупочками вселенной, в итоге оказываются в ж...

- Так, Северцев, что за выражения? - оторвала голову от истории болезни и вмешалась в разговор медсестра.

- Прошу прощения, вырвалось!

- А вот давайте спросим у постороннего, - предложил, не унимаясь, щупленький, и схватил за локоть ничего не подозревающего Корсакова. - Вы, кажется, новенький?

Корсаков кивнул, нехотя подходя к спорщикам.

- Рассудите, молодой человек, кто из нас прав. Что есть жизнь? Только ли, простите, пошлая физическая сущность, в которой каждый индивидуум - пылинка, ничего не значащая для всей системы мира создание, микроб, как изволил выразиться мой собеседник, либо этап познания, приобщения к мирозданию, а человек пусть винтик, но в духовном смысле этого слова, причём совершенно необходимый для всей системы.

- Короче, жизнь - иллюзия, либо реальная, основанная на физических законах субстанция.

- Я не знаю, - растерялся Корсаков, но, чуть подумав, решил: - "каждому по вере его".

Спорщики некоторое время глядели на него.

- Тоже мне Христос нашёлся, - отвернулся пузатенький.

- А, между прочим, это подтверждает мою версию, - подхватил щупленький, отпуская локоть Корсакова, и, вероятно, сразу забыв о нём. - "Каждому по вере его", то есть каждый сам выбирает, как ему относиться к понятию "жизнь". Таким образом, ваше строгое понятие строения жизни рассыпается. Нет единого, общего...

Корсаков решил отойти от спорщиков, с таким энтузиазмом копающихся в непроходимых дебрях философии. Ему навстречу выскочил Лёлик.

- Гуляем, знакомимся? На глазах мозолимся. Провожу вас, хочу - хохочу! - Лёлик подхватил Корсакова за локоть и потащил в ближайшую палату. Оставив его на пороге, он быстро стал бегать, представляя присутствующих.

- Это Шура - голова, как брошюра, - покачавшись руками на койке Шуры, объявил Лёлик. Самого Шуры при этом на койке не было. - Он потерялся, - постукал себя по голове Лёлик, но тут же постучал по тумбочке. - Тьфу-тьфу. На себе не показывают.

В дверь, отодвинув Корсакова, вошёл пузатенький.