- Поплывём? - спросил Корсаков.

- Поплывём! - согласилась Есения.

Ветер надувал паруса всё сильней. Лодку несло по волнам. Солёные брызги моря слёз освежали. И с каждым мгновением становилось легче на душе.

- Хорошо вот так плыть. Рядом, держась за руки, правда? - спросил тихо Корсаков.

- Да! Только ты и я, только море, бесконечное море, на этот раз тихое.

- Меня не было! Но я всё же был здесь? Как это может быть?

- Не знаю. Ты говорил со мной, управлял лодкой, но всё же тебя не было. Это, наверное, как если бы ты был духом там, на земле, добрым ангелом-хранителем. Ты мой ангел-хранитель.

Есения улыбалась грустно.

- Хорошо, когда ты рядом. Рядом как сейчас. Мне намного спокойнее.

И Корсакову было спокойно рядом с Есенией. Только вот море становилось всё неспокойнее, всё сильнее качало лодку. Вскоре путникам пришлось присесть и ухватиться за края, чтобы не потерять равновесия. Небо охватила рваная низкая туча.

- Смотри! - поднялась Есения и указала вдаль. - Это корабль.

Корсаков взглянул туда, куда смотрела девушка.

На фоне неба ясно вырисовывался контур парусов, мачт и высокой кормы. Корабль твёрдо шёл навстречу лодке. Что-то было нехорошее, зловещее в этих парусах, грязных и рваных как нависшая туча, в чёрной корме и скрежете, издаваемом кораблём. Скрежет этот перекрывал плеск волн и завывание ветра. И ещё что-то неуловимое, что-то омерзительное было в этом корабле.

- Он мёртвый! - вскричала Есения. - Он такой же, как ты, когда тебя нет со мной, только злой, ужасно злой. Злой дух. Ангел смерти. Я боюсь.

Есения прижалась к груди Корсакова. Будто только он мог уберечь её. И Корсакову казалось, что это действительно так. Хотя сердце его ушло в пятки, а страх холодным потом прокрался вниз по позвоночнику, Корсаков чувствовал, что только он - ангел-хранитель - и может справиться с этим. С этим, чем?

Корабль навис над ними всей своей тяжестью, кажется, готовый раздавить, но остановился. И тогда скрежет сменился леденящим душу визгом. От корабля во все стороны разлетелись призраки. Кажется, сотни призраков, сотни безумно визжащих призраков. Они всё более приближаясь, кружили над лодкой. Корсаков в безнадёжном порыве закрывал от них Есению, не отпуская её руки. Тогда их взметнуло неведомой силой из лодки, закружило в визжащем потоке и понесло неведомо куда.

- Не тронь её! - кричал Корсаков, прижимая к себе девушку. - Убирайся! Изыди!

Небо взорвалось страшным смехом. Этот смех смешался с визгом призраков, оглушая безумной какофонией. Достигнув апогея, пика неистовства, смех, а с ним и призраки внезапно исчезли, а Корсаков с обмякшим телом Есении на руках рухнул вниз на камни.

Наступила необычайная тишина.

Корсаков лежал, прикрывая собой тело девушки, и тяжело дышал.

Он поднял голову и огляделся. Вокруг были джунгли. Корсаков в жизни никогда не был в джунглях, но сразу понял, что это джунгли. Но только джунгли эти были мертвы. Чёрные лианы, высохшие от времени, оплетали безмолвные чёрные же, словно выгоревшие, деревья.

Кругом были камни. Корсаков приподнялся и увидел, что камни выложены по направлению к огромному плоскому серому камню, и позади него стоит высокий трон. На троне восседал карлик. Ноги его на метр не доставали пола, а чтобы дотянутся до каменных подлокотников, карлику приходилось вовсю растопыривать руки. Однако при этом держал себя карлик важно и надменно, отчего показался Корсакову очень смешным.

Есения пошевелилась, приходя в себя. Корсаков помог ей приподняться. Девушка огляделась.

- Где мы находимся? Что это за место?

- Я не знаю.

Есения обернулась по направлению к трону и со вскриком прижалась к Корсакову. В её глазах горел ужас.

- Кто это? - проговорила она, едва снова не теряя сознание.

Корсакова очень удивила реакция девушки.

- На мой взгляд - это карлик. Успокойся! Почему ты так напугана?

Есения не отрываясь, глядела на трон, на карлика и, кажется, видела совсем не то, что видел Корсаков.

- Это чудовище! Оно ужасно. Его глаза.

Корсаков всмотрелся в глаза карлика, сам, уже стараясь увидеть что-то, что, казалось, скрыто от него. Чёрные и пустые глаза глядели на них ехидно и зло, но ничего слишком уж ужасного в них не было. Но Корсаков продолжал глядеть, и вот уже ему открылось, что от этих глаз исходит что-то вроде серого свечения... нет не серого, а скорее жёлтого... нет красного адского свечения. И вовсе это не карлик. Нелепые, маленькие, сгорбленные плечи карлика вдруг разрослись, и голова, словно напитавшись энергией, страшной уродливой рожей поднялась выше спинки трона, а ноги, обернувшись огромными копытами, впились в....

- Стоп-стоп! - встряхнул головой Корсаков. - Это никакое не чудовище, Есения! Не смотри на него! Посмотри на меня! Посмотри мне в глаза! Слышишь? - Корсаков насильно повернул обезумевшую от страха девушку к себе лицом, но лишь только они встретились глазами, та с ужасным криком отшатнулась в сторону.

И тогда карлик захохотал. Тем же неистовым, безумным и безжизненным смехом.

- Тебя ей не узнать, строптивый человек!

Её судьба и жизнь теперь в моих руках.

Ты ничего сказать не сможешь ей теперь.

Из уст твоих лишь рёв расслышать ей дано.

- Что ты сделал с ней? Оставь её! - Корсаков подобрал с земли камень и, замахнувшись, пошёл к трону.

Карлик вновь захохотал, смешно катаясь во вновь ставшем огромным для него троне.

- Не я, глупец, не я! Я только шут его.

Как видишь - это страх её всему виной.

Теперь в её глазах и я, и ты - не те!

Я - страшный монстр, и ты не лучше.

И это лишь начало, ты поверь!

Лианы мёртвые как змеи шею обовьют,

Деревья скрутят руки, ноги, тело,

И камни ... об этом лучше помолчать.

- Отчего же мой страх не шутит со мной такие шуточки? Я-то прекрасно вижу тебя и её в обычном обличии.

- Ты - лишний здесь. Понятно дураку.

Я не держу тебя, иди своей дорогой!

А ей отсюда не уйти, и страх её силён без меры.

- Откуда же он?

- Страх смерти близкой!

Корсаков выронил беспомощно камень и обернулся к девушке. Сжавшись в комочек, закрыв голову руками, Есения тихо скулила и дрожала всем телом.

- Но как ей помочь? Что сделать?

Карлик молчал.

Корсаков понимал, что схвати он сейчас Есению, её страх увеличится стократно, но стоять просто так он тоже не мог. Он вновь повернулся к карлику.

- А что будет, если я займу твоё место?

- Место на троне? Это невозможно. Это моё место.

- Но ты ведь всего лишь шут. - Корсаков всё ближе подходил к поджавшему ножки карлику.

- Не подходи! Не касайся меня! Пошёл прочь, человечишка!

Корсаков всё быстрее приближался к трону и, по мере его приближения, что-то происходило вокруг. Какое-то движение среди лиан, тёмных джунглей. Как будто лес удивился, ожил. Нет, это ветер тревожно зашелестел в его листве. И камни. Камни задрожали под ногами Корсакова, и широкая трещина вдруг поделила огромную глыбу - постамент трона. Корсаков приостановился на мгновение, но тут же двинулся дальше, переступив трещину.

- Стой! Подожди! Давай договоримся.

- Обязательно договоримся. Я сейчас кину тебя в эту трещину, и покончим со страхом. - Корсаков подхватил под мышки отчаянно сопротивляющегося карлика и поднял над головой.

- Глупец! Страх не исчезнет сам собою.

Ты лишь свободу дашь ему, меня убив.

Он подчинит себе все чувства на земле,

Чем станет жизнь? Подумай!

Корсаков с размаху швырнул карлика обратно на трон.

- Ты мне не нужен. И трон твой поганый мне ни к чему. Освободи её от чар, и мы уйдём.

Карлик, задыхаясь, весь скрючился на троне, глядя куда-то через плечо Корсакову. Корсаков обернулся. Невдалеке стояла Есения.

- Это всего лишь карлик. Нужно только понять, что это всего лишь карлик, нужно просто разобраться спокойно, и всё встанет на свои места, правда? - Есения говорила это, улыбаясь, но было ясно по её глазам, что не сразу, а постепенно монстр в её глазах съёживается в обычного карлика, а Корсаков, по-видимому, ещё раньше принял свой нормальный облик.

- Иди ко мне! - прошептал Корсаков. - Не бойся!

- Я не боюсь.

Есения взяла Корсакова за руку и прижалась всем телом. Только сейчас, наверное, Корсаков осознал, как много он значит для этой девушки именно сейчас. И лишь рука коснулась руки, пропал лес, пропали камни под ногами, пропал карлик на троне, и страх, мучивший Есению, исчез.

- Мы снова в лодке.

- Да, это была лишь остановка.

- Я с тобой!

- Да, ты со мной. Но мне пора проснуться.

- Не оставляй меня!

- Это не в моих силах. Но мы встретимся совсем скоро. И я ведь всё равно с тобой. Моя рука в твоей, и я не отпущу твоей руки... не отпущу твоей руки... не отпущу твоей руки и...

Корсаков проснулся.

18. Заткнись и люби меня!

Логинов долго просыпался. Вчерашнее предприятие сильно подпортило его здоровье. "Ох, уж эти стрелки-белки! Всегда одно и тоже. Девки, водка, базары. Надоело! Как я только в это вляпался?"

Логинов пошевелился, хотя это вызвало у него приступ невыносимой боли в голове и желудке. Он страдал, и уже довольно долго, от язвы, но позволить себе не пить, когда все вокруг пьют, не мог. Одна. Две бутылки - это ещё куда ни шло, но столько! "Кстати, сколько? Сколько я вчера смог выпить?" Вопрос этот был направлен в никуда, и никто не смог бы на него ответить. Между тем вопрос этот задавался довольно часто, и отвечать всё равно кому-то нужно было, а отвечать за эту "стрелку", а точнее пьянку, приходилось в основном желудку.

- Эй! - позвал он кого-нибудь.

- Проснулся. - Отозвался голос совсем рядом. Голос принадлежал Марине, потому необходимо было изо всех сил "держать хвост пистолетом".

- Мариша, сколько можно спать?

- Вопрос радикально поставлен. Попробуйте изменить тон!

- Хорошо! Где я?

- Уже лучше. Ты у меня.

- И чего я тут забыл?

- Хам!

- Дай минералочки глоточек!

- Может лучше водочки?

- Лучше водочки, но всё-таки, дай водички!

- Вставай! Сам себе налей! Не собираюсь с тобой возиться. У меня скоро гости. И тебе здесь совсем не место.

- Какие ещё гости? Что ты несёшь?

- Хам! Что, у меня не может быть гостей? Или всю жизнь на твою рожу смотреть?

Логинов не ответил. Было большое желание дать этой сучке сейчас промеж глаз, но отчего-то сил на это не было.

- Братки меня принесли?

- Дерьмо - твои братки. Если бы я хоть моргнула им, они бы имели бы меня вкруговую. Приходится всё время высушивать их похотливые слюни, между прочим, противными моему естеству словами.

- Хорошо, что я обучил тебя этим словам.

- Очень признательна. Слушай, ну вставай уже! Надоел.

Логинов со стоном отделился от подушки.

- Дай анальгину!

Марина с тяжёлым вздохом встала.

- Дай, дай, дай! Других слов ты, наверное, и не знаешь.

- Слушай, заткнись, а!

- Ах, простите! Ещё одно слово из вашего лексикона. Очень приятно.

Анальгин, как, впрочем, и водку, и даже может быть воду, никто не принесёт. Это Логинов прекрасно знал, но потрепать нервы было в его правилах, точнее законах, которым ему приходилось подчиняться. Законам братвы. Никто и никогда не приносил ему ничего. Всё приходилось брать своими руками, своими мозгами, или руками и мозгами тех, кто был слабее, добрее, проще. Это было противно, но так уж повелось, и с этим никто ничего поделать не мог, а тем более Логинов.

Сам он был не из этих.

Он сам так считал: "Я не из этих".

Казалось, ещё немного, он бросит всю эту канитель. Драки, пьянки, разборки, бабы на одну ночь, разного рода "форсы" - у меня джип круче, а у меня дача на Канарах, а у меня.... Бесконечное "а у меня". Но продолжал кутить, драться, хвастать, разводить лохов. Жизнь его была как замкнутый круг без выхода и резких ответвлений.

Единственным "светлым пятном" в его жизни была юность.

Друг на всю жизнь - Серёга Шамилов. Они вместе росли в детдоме, вместе убегали с уроков на реку рыбачить, любили одних девчонок, но при этом никогда не ссорились. Что за ерунда - ссориться из-за девчонок. Лишь одна девчонка всё время вставала между ними - Маринка - сестра Шамилова. Она всегда была против брата и всегда за Логинова.

Стоило возникнуть спору между друзьями, любому малозначительному несогласию между ними, и Маринка была тут как тут. Нельзя было сказать, что брата она не любила, скорее она была по всем вопросам одного мнения с Логиновым. Иногда Логинову это не нравилось, и он посылал бедняжку куда подальше, но чаще, благодаря ей, он выходил в споре победителем (а побеждать он очень любил), и тогда Логинов приносил ей краденные с кухни конфеты или пирожки, а Маринка радовалась им.

Став постарше, друзья были так же неразлучны. По отдельности их не воспринимали. Ни одно противозаконное событие в детдоме не обходилось без них. Вылазка ли на танцы в городской клуб, сидячая ли забастовка против изгнания любимого учителя Егора Дмитриевича за пьянку, или издевательство над новичком Антошкой Корсаковым, всё затевалось неразлучными пакостниками Шамиловым и Логиновым.

Потом была армия. И снова вместе. Теперь к ним присоединился былой недотрога и плакса Корсаков. За время службы он возмужал, окреп, а главное стал своим. Он и был своим, поскольку так же был детдомовским, но по настоящему стал своим после того, как однажды не заложил неразлучную парочку, устроившую в казарме чуть ли не бордель. Логинов и Шамилов нашли в городе девчонок, а Корсаков, бывший в наряде на КПП пропустил всех, а потом прикрывал, как мог, задержал дежурного, напоил его, и пока ребята не натешились и не позвонили, рассказывал бедному майору всякие басни. И если бы какой-то "стукач" не донёс, девчонки спокойно бы покинули территорию части.