- Что чужое?

- Чувство. Ограбить меня через рот, когда я говорю.

- Но ведь и ты смотришь глазами.

- Глаза даны, чтобы смотреть, а чувствовать нужно сердцем, а они чувствуют глазами.

- Что-то подобное, я уже слышал. Кажется, у Экзюпери.

- Не совсем так. Экзюпери говорил: "Самого главного глазами не увидишь, зорко одно лишь сердце".

- Да, что-то в этом роде.

- Именно так. Глаза лживы - они от дьявола, а сердце чисто как капля дождя. Потому взгляд опасен. Взглядом можно убить.

Корсаков, не оборачиваясь, поднялся по лестнице, зная, что Шура послушно идёт следом. Поднявшись, Корсаков обернулся.

- Кстати, как вы оказались за закрытой дверью? У вас, может быть, есть ключи?

Шура стоял перед Корсаковым, опустив глаза и руки, и молчал.

16. Аркаша влюбился

Корсаков тихо вошёл в палату Андрея.

Широко открытые глаза художника неподвижно глядели в потолок. Заросшие щетиной впалые щёки, нос заострён. Чёрные, смолистые волосы расплескались по подушке. Андрей напоминал мертвеца, и Корсакову на мгновение он таким и показался.

Арсений Павлович, осторожно ступая, прошёл к кровати. Глаза Андрея скосились в его сторону. Ссохшиеся губы вздрогнули.

- Антон?

- Нет, это я, помните? Арсений.

- Антон, забери лагуну! - просипел художник. - Забери её или сожги!

Корсаков присел у изголовья кровати.

- Я не Антон. Антон умер.

Художник непонимающе глядел на Корсакова. Потом, видимо, что-то прояснилось в его мозгу.

- Арсений Павлович?

- Да. Я к вам приходил, помните?

- Вы сказали, Антон....

- Антона убили.

- Когда?

- Вчера.

- Простите! Вы поразительно похожи. Вы братья?

- Видимо, так. Я не знаю.

- Братья. Но кто? Кто его убил? Зачем?

- Я не знаю. Его нашли мёртвым. Я из газеты узнал.

Андрей отвернулся к стене.

- Кто? Кто его убил?

- Логинов. Я думаю, это он.

- Кто это? - Художник повернулся. На его щеке блестел след от слезы.

- Неважно. Вы давно знакомы... были знакомы с Антоном?

- Мы работали вместе в театре. Я там работал художником.

- Работали?

- Да. Когда я попал сюда, меня очень вежливо попросили убраться. Этот подлый коротышка...

- Искандер Абрамович?

- Знаете? Гад!

Художник помолчал.

- Братья. Невероятно!

- Мне самому странно.

- Заберите "Лагуну". Возьмите её себе!

- Кого?

- Картину, помните? Закат? Ну, ту самую?

- Да-да, помню. Зачем?

- Я рисовал её для Антона. Эта картина ещё удивит всех. Не знаю, как, но удивит. И расставит все точки. Мне -то недолго осталось. Уже приходила она за мной.

- Кто?

-Смерть конечно! Она меня долго искала, - довольный сам собой говорил художник, - не меня, конечно, а душу мою. Все картины перебрала, перекрутила. Злилась страшно, а когда уходила сказала: "Всё равно найду!"

- И какая она?

- Смерть? Как и положено - вся в чёрном... А душа-то моя в картине была в "Лагуне", а я "Лагуну" рядом с собой держал, будто предвидел. Ты забери её! Я чувствую, найдёт она её всё равно, и тогда мне конец.

- Душа? Что ж в этой картине такого особенного?

Художник страшно улыбнулся, поднял руку с вытаращенным кривым и длинным указательным пальцем.

- Тайна! Тайна о семи печатях. - Рука вновь упала. - А Антон на небесах, конечно. Эх, Антошка-Антошка. Ты картину забери. Недолго мне осталось. Ты подожди меня, Антошка, я скоро..., вёсла...становись уже... - слова его всё более путались. Андрей впал в горячку. Стал выкрикивать что-то бессвязное.

Корсаков выскочил в коридор, едва не сбив с ног Аркашу.

- Что случилось?

- У него, кажется, припадок снова.

- Сестра! - крикнул Лясин.

С поста поднялась медсестра и неспеша проследовала к палате художника.

- Что тут? Опять? - она вздохнула очень тяжко и, не обращая внимания на беснующегося в палате больного, пошла в обратную сторону. - Саня! Успокой больного в пятой!

- Чего? - отозвался Саня, выглядывая из ординаторской и жуя что-то.

- В пятую пройди! У Кургана опять припадок.

- Иду!

Корсаков и Аркаша ещё постояли, ожидая пока Саня закончит трапезу и вразвалочку доберётся до бедного больного.

- А где картина? - спросил Арсений Павлович, когда санитар вошёл в палату и закрыл за собой дверь. Оттуда слышались звуки борьбы, маты санитара и скрип кровати.

- Какая картина?

- Ты говорил, что Андрей её с собой приволок.

- А, эта! Пошли, покажу!

Они спустились вниз. Аркаша, бренча связкой ключей, прошёл до одной из дверей.

- Тут гардероб. - Корсаков кивнул. - Положил её сразу сюда, хотел у себя повесить, да только всё забываю.

Друзья вошли в тёмную комнату со специфическим запахом нечистого белья. Здесь в несколько рядов стояли вешалки со множеством крючков. И все эти крючки были заняты одеждой, пакетами с обувью. Чуть поодаль от пола до потолка возвышался огромный стеллаж. На полках его громоздились самые невероятные вещи. Чего только тут не было: чемоданы, зонты, старый, покрытый толстым слоем пыли телевизор, два разломанных пылесоса, несколько приёмников, и даже керосиновая лампа.

- Это всё больные оставляют. Приносят. А потом не забирают. И выкинуть жалко, и девать уже некуда это барахло. Тебе ничего не надо?

Корсаков помотал головой, усмехнувшись. Аркаша ловко вскарабкался по полкам наверх и сверху достал завёрнутый в мешковину квадрат.

- Припрятал подальше, чтоб никто не слямзил. Вещь хорошая. Гляди!

Аркаша размотал бечёвку, которой была перевязана картина, и развернул мешковину.

Корсаков взял из рук Лясина полотно и подошёл к зашторенному окну. Аркаша откинул край шторы, чтобы Арсений мог увидеть шедевр.

На холсте, вставленном в объёмную золочёную раму, был изображён закат. Закат над городом. Внизу картины чернели контуры зданий, а над ними расстилалась красивейшая панорама. Небо и солнце, обёрнутое дымкой фиолетовых облаков, и впрямь создавало иллюзию лагуны. Картина была написана живо, страстно, крупными мазками. Но даже вблизи не казалась грубой лепнёй.

- Как тебе?

- Очень! Даже очень-очень! И ты прячешь такую красотищу здесь?

- А где?

- Хотя бы у себя повесь! Ей свет нужен.

Друзья вышли из гардероба и проследовали в комнату, где обитал Лясин. Корсаков же во всё время перехода просто не мог оторвать взгляда от картины. В комнате на свету картина словно бы ожила, засветилась красками. Будто даже волны небесной лагуны заструились.

- Ты был прав! Это просто чудо. Теперь я и сам готов поверить, что эта девушка там.

- А я что говорил? - Лясин повесил картину на гвоздь на стене, скинув при этом халат прямо на пол, и отошёл к стоящему на расстоянии Корсакову. Друзья смотрели и не могли насмотреться. Не могли отвести взгляд. Лясин смотрел-смотрел, а потом скосил глаза и уставился с безобразной рожей на Арсения. Корсаков, оттолкнув его, расхохотался.

- Да! Тут действительно можно спятить.

Корсаков свалился на кровать, провалившись почти до пола на скрипучих продавленных пружинах. Аркаша уселся на стул.

- Ну, что! Какие планы на вечер? К Марине пойдём?

- Кто ж меня отпустит?

- А кто ж это тебя не отпустит?

- Не, я не пойду. Что мне там делать?

- Слушай, как она тебе?

- Кто, Марина?

- Я что-то как-то себя не так чувствую. Будто не хватает чего.

Корсаков заулыбался.

- Чё ты лыбишься?

- Подозреваю, что влип ты, дружище, по самые ушки.

Аркаша вскочил и стал играючи душить, отбивающегося друга:

- Кто влип? Кто влип, а? Я тебе дам, - влип!

- Задушишь, чертила!

Аркаша, отдуваясь, упал на свой стул.

- Она какая-то....

- Не такая!

- Красивая....

- Умная!

- Смелая....

- Сексуальная!

- Да! Хочу её с самого утра.

Корсаков вспомнил, как однажды он сам, вот также, почти тоже самое говорил Аркаше. Это было, может быть, лет десять назад. Тогда, на студенческой вечеринке, он пригласил танцевать девушку. Невзрачная, со смешными косичками и взглядом, направленным под ноги, но чем-то взволновавшая Корсакова. Она держала его на расстоянии, всё время молчала и смущённо улыбалась.

После танца Корсаков сел рядом. Ухаживал и смешил её. Сам не зная почему. Она пила мало, так же мало смеялась, но когда смотрела на Корсакова, ему казалось, что она смотрит влюбленно.

Они вышли покурить в коридор общежития с Аркашей, и тогда, качаясь от хмеля, Корсаков рассказал Аркаше о своих чувствах.

- Лови момент! - сказал тогда Аркаша.

Но момент не мог быть пойман. По одной простой причине - Корсаков напился и едва смог доползти до своей комнаты.

На другое утро Корсакову было стыдно увидеть глаза его избранницы.

Похоже, теперь настала очередь Лясина влюбиться. Корсаков с улыбкой посмотрел на Аркашу:

- Она тебе звонила?

- Да, представь себе! Нашла меня. Хотя я ей не говорил ни адреса, ни телефона.

- Всё равно узнала.

- Узнала. Я и не сомневался, что она узнает. Она такая!

- Взрывоопасная!

- Да! Бомба!

- Замедленного действия.

- Да пошёл ты! - засмеялся Аркаша. - Значит, не поедешь?

- Нет! Я думаю сегодня немного поспать.

- А что, у Марины плохо спалось?

- Знаешь! Я будто бы и не спал.

- Как это?

- Не могу объяснить, но мне кажется, что я был там. - Корсаков кивнул на картину.

- Та-ак! Похоже, тебе действительно нужно поспать.

- Нет, серьёзно! Я был словно в другом мире. Настолько всё было реальным. Даже не знаю.

Корсаков встал и снова стал вглядываться в картину. Всё было настолько знакомо и понятно, что Арсения аж дрожь проняла. Определённо, он был там этой ночью, и ещё в чём был он почти уверен, это в том, что сон продолжится.

17. Остров страха

Корсаков долго ворочался на скрипучей койке, насильно пытаясь заставить себя заснуть. В голове бесконечной вереницей проходили образы прошедшего дня. Сиволапов с улыбочкой, надоедливый Лёлик-Болик, Аркаша с метлой, вездесущий Шура. Все они лезли в мысли Корсакова как пауки, ворочались там, скребли лапками, шуршали на разные голоса свои идеи, предложения, просьбы, а, самое главное, не давали заснуть.

Наконец, мозг, кажется, переварил всё, что насобирал за день, и сжалился над уставшим организмом Корсакова.

Мысли стали путаться. Сиволапов смешался с художником и смешно растаял в конце коридора больницы со своей картиной, Лёлик-Шура с метлой расплескал содержимое мензурки..., и всё потонуло во мгле.

Ощущение падения постепенно превратилось в ощущение полёта, точнее парения. И темнота стала белой дымкой тумана, а потом туман рассеялся, и Корсаков увидел внизу море, лодку и человека в ней. Человек этот был распростёрт на дне лодки. Причём как-то неестественно, неудобно. Одна рука его свешивалась за борт и окуналась пальцами в воду. На человеке были порванная рубашка и брюки, а на шее, совершенно не уместный посреди моря, галстук.

Корсаков вгляделся в лицо человека. Где-то он уже его видел. Но где? Когда? Так это ж... Это был сам Корсаков. И когда Корсаков понял, что смотрит на самого себя, то потерял опору облаков под своими невидимыми крылами и с безумной скоростью устремился вниз к земле, точнее к воде, к этой лодке, к человеку, распростёртому в ней, к самому себе и очнулся.

Первое его ощущение было, что он заснул на жёстких креслах вокзала. Шею свело от неудобной позы, и Корсаков едва повернул её, чтобы обнаружить, что он лежит в лодке, что рубашка порвана, а рука, совершенно лишённая чувства, свешивается за борт. Вверху чистое синее небо и солнце. Легкая волна качает лодку и от этого Корсакова мутило и мешало нормальной координации.

Несмотря на это неприятное обстоятельство, Корсаков всё же поднялся. Разминая онемевшую руку, огляделся вокруг. Лодка хранила следы вчерашнего шторма. Сломанная мачта плыла недалеко от лодки. Парус и верёвки тянулись к лодке и не отпускали мачту расстаться с ней. Одно весло на дне лодки, другое уплыло.

Корсаков облизал ссохшиеся губы. Боль в висках напомнила о ночном кошмаре и голова закружилась. Он прислушался. Откуда-то издалека неслась песня. Одинокий женский голос пел:

- Слёзы мои о тебе!

Кто ты мне, друг или враг?

Кто для тебя я была?

Что нас связало с тобой?

Страсть ли, любовь ли свела

Или холодный расчёт?

Тонкая нить порвалась.

И узелком не связать

Тонкую-тонкую нить

Веры, надежды, любви.

Пулю, пронзившую грудь,

Ты ли ваял незаметно?

Ты ли благословил

Каплю горячую смерти?

Истины мне не узнать.

Я как в плену в этом мире.

Некому душу согреть.

Некому за руку взять.

Не с кем мне рядом идти.

Некому душу открыть.

Слёзы как море горьки.

Слёз моих не удержать.

Некому их утереть.

Некому за руку взять.

Я никому не нужна.

Корсаков слушал этот голос, песню, что пела Есения. Он узнал её голос. И пусть не к нему были обращены её слова, но он чувствовал ответственность за неё, непонятную ему самому обязанность быть рядом, вести её, оберегать.

- Есения! О чём твои слёзы? Тебе нужна помощь?

Некоторое время голос молчал, а потом сказал:

- Мне нужна правда.

- Но я не знаю ничего о тебе и о твоем любимом. Я ничего не смогу узнать.

- Я и не требую от тебя ничего. Мне просто плохо. Я одна. Я никому не нужна. Зачем ты отпустил мою руку тогда?

- Я больше не сделаю этого. - Корсаков вскочил, глядя по сторонам. - Поплывём дальше. Ты достаточно наплакалась, дай мне свою руку. Может быть, вместе мы отыщем ответы на твои вопросы.

И тогда голос замолк, а из воздуха соткалась плоть и стала Есенией.

Корсаков протянул руку. Есения положила в неё свою холодную ладошку и в тот же миг разбитая штормом лодка сама собой стала восстанавливаться. Упавшая мачта поднялась, зажила, заросла на глазах трещина, парус, отряхнувшись от воды, взвился в небо и натянулся на ветру. Верёвки и канаты завязались, где им и положено было быть. И даже весло, словно рыба-игла, стремительно приплыло к лодке и само влезло в уключину.