Плещет в борт волна крутая, чайки голосят,

Чёрны вороны поживу чуют и летят.

Заводь укрыла нас от Прорвы. В ней было тихо и темно. Вода стояла мертвая, без единой морщинки. Берега поднимались отвесно, заросшие таким старым ельником, что солнце застревало в кронах и до воды не доходило. Рёв Прорвы за мыском звучал отсюда как далёкий гром.

По настилу «Нави» плескалась вода — начерпали, пока висели боком на якоре. Мужики сидели прямо в лужах, не в силах пошевелиться. Здоровенные ручищи у Лыко, которыми он мог согнуть подкову, ходили ходуном, и он прятал их под мышки, чтобы никто не видел. Рубец сидел на банке и тупо смотрел на свои ладони, ободранные канатом. Сивый и Брага привалились друг к другу спинами и закрыли глаза. Клещ и Бугай осматривали вёсла вместе с Щукарём.

Бурилом поднялся первым. Его шатнуло, он ухватился за мачту, постоял так пару ударов сердца, потом выпрямился. Оглядел озеро под ногами, зло сплюнул за борт и рявкнул:

— Вёдра! Вычерпывай! Шевелись! Мы кошку реке не для того скормили, чтоб в тихой луже утонуть!

Народ начал подниматься, поминая под нос прорву и такие приключения.

— То якорь, а то лужа, — огрызнулся Лыко, отдирая задницу от банки. — В луже тонуть обиднее.

— Тебе всё обидно, — буркнул Клещ, хватая ведро. — Помирать тоже обидно будешь?

— Не, помирать буду весело. Прямо ржать стану.

Кожаные вёдра пошли по рукам, вода полетела за борт. Потом начали выгружаться. Бочки с водой перекатили на берег по сходням. Мешки с сухарями, которые подмокли, растянули на камнях, чтобы подсохли. Бурилом лично проверил ящик с горшками — слава всем богам, порох не намок, Дубина сколотил ящик на совесть и залил щели варом. Самострелы тоже уцелели, лежали в ларе сухие, только тетивы нужно было перетянуть.

На берегу закипела работа. Щукарь, едва ступив на сушу, сразу полез обратно на «Навь» — еще раз осматривать обшивку, щупать шпангоуты, проверять, не разошлись ли швы после того, как корпус трещал на канате. Бугай с тремя мужиками из чёрной кости рубили лапник для подстилок. Гнус разводил костёр, ругаясь на сырые дрова, которые не хотели гореть и только чадили горьким дымом. Рыжий притащил котёл с водой — мужикам нужно было горячее, после ледяной купели на палубе всех колотило.

Волк сидел на камне у воды, перетягивал тетиву самострела и посматривал на ельник тем взглядом, каким охотник смотрит на чащу, из которой может выскочить не заяц, а кабан.

— Не нравится мне здесь, — сказал он негромко, когда я подсел рядом.

— Мне тоже.

— Лес молчит как перед грозой, только грозы нет. Вороны и те заткнулись.

Я кивнул. Это была правда. Тишина стояла не такая, когда птицы отдыхают. Выморочная была тишина, пустая, от которой чесался загривок. Так бывает, когда в чаще сидит кто-то, от кого всё живое попряталось.

Я поднялся и пошёл к Бурилому. Атаман стоял у костра, грел над огнём ободранные ладони и смотрел на пар, поднимающийся от мокрой одежды, развешенной на ветках.

— Атаман, нужно подняться на крутояр, прямо над основным потоком. Оттуда пойму, что на дне и есть ли проход. Без этого завтра с места не сдвинемся. Так что почапал я.

Бурилом вытер грязный лоб тыльной стороной ладони, размазав сажу.

— Наверх — дело. Только не в одну харю. Кого берёшь?

— Волка, Беса, Гнуса, Рыжего. Самострелы возьмём. Два. И верёвку.

— Два мало, — Бурилом качнул головой. — Бери три. И болтов не жалей, полную суму набей. Мне этот лес не по нутру.

— И мне.

— Тогда что стоишь? Собирай своих и топай, а то скоро темнеть начнёт, а мы тут лагерь докончим и ухо востро держать будем.

— Если что-то пойдёт не так, свистну. Три раза, по-ночному. Услышите — будьте готовы.

Бурилом посмотрел на меня исподлобья.

— Ярик, — пробасил он так, что Гнус, проходивший мимо с охапкой лапника, втянул голову в плечи. — Если что-то пойдёт не так, мы не сидеть будем. Мы поднимемся и лес этот на дрова пустим вместе с теми, кто в нём прячется. Усёк?

— Усёк, Атаман.

— Вот и топай.

Собрались без лишних слов. Волк — самострел, нож и сума с болтами. Бес — топор и самострел. Рыжий — самострел и моток верёвки на плече. Я повесил на пояс свой топор, поправил куяк на плечах.

Гнус подхватил последний самострел, повертел в руках, прицелился в ёлку и довольно ощерился.

— Вот это я понимаю — на прогулку с музыкой. Лес, свежий воздух, самострел. Красота. Только медведей не хватает для полного счастья.

— Типун тебе на язык, — буркнул Бес. — Накаркаешь.

— Да ладно тебе, Бес. Какие тут медведи? Тут тихо, как на погосте. Даже белки попрятались. Я вот думаю — может, они нас боятся? Мы ж вон какие страшные.

— Гнус, — сказал Волк, не оборачиваясь.

— Чего?

— Рот закрой. В лесу тебя слышно за версту.

Гнус закрыл. На три шага. Потом открыл снова, но уже шёпотом:

— Я просто говорю, что тихо тут ненормально. Вот и всё.

В этом он был прав.

Мы обогнули сваленные мешки, миновали костёр, у которого уже грелись первые мужики, подставляя огню мокрые спины, и полезли вверх по склону. Лыко, сидевший у костра, посмотрел нам вслед и негромко сказал Рубцу:

— Пятеро в чащу, без брони, без щитов. Не нравится мне это.

— Так надень сбрую и с ними иди, если тебе всё не нравится, — ответил Рубец, не поднимая головы.

Ельник сомкнулся за нами через три шага. Лагерь словно растворился. Стало не слышно ни костра, ни голосов, ни запаха дыма, будто ножом отрезало. Мы оказались в другом мире. Под ногами пружинила прелая хвоя, воздух был спёртый и пах запахом грибов и гнили. Каждый шаг в этой тишине звучал непозволительно громко.

Волк шёл первым. Самострел в его руках лежал плотно, болт смотрел в чащу. Двигался он мягко, с пятки на носок, поворачивая голову на каждый шорох. За ним Бес, тоже с самострелом на изготовке. Рыжий шёл третьим, верёвка на плече, самострел в руке. Гнус и я замыкали.

Поднимались тяжело. Склон был крутой и глинистый. Ноги ехали по мокрой земле, приходилось цепляться за скользкие корни. Гнус дважды съезжал вниз на животе, оставляя в рыжей глине длинные борозды, но поднимался молча, без обычного ворчания. Если Гнус молчит — значит, ему по-настоящему не по себе.

Мы выбрались наверх, продрались через цепкий подлесок и вышли на самый край обрыва.

Прорва лежала под нами. С высоты крутояра она выглядела ещё страшнее, чем с воды.

Весь хаос, который снизу казался сплошной ревущей стеной, отсюда раскладывался на части. Водовороты крутились посреди русла, затягивая в себя пену, ветки, куски коры. Между ними вода кипела бурунами, вздымалась горбами и опадала, обнажая жёлтые спины песчаных кос, которые через мгновение снова уходили под воду. Камни торчали из этого безумия и река билась о них с такой яростью, что брызги долетали до нас.

— Вот, значит, как, — тихо сказал Волк, глядя вниз. — Вот почему никто не проходил.

— Не «не проходил», — поправил Бес. — Не возвращался. Это разные вещи.

— Утешил, спасибо.

Я присел на корточки у самого края. Внизу — обрыв. Рыжая глина, мокрая и скользкая, уходила вниз отвесно, до самой воды. Спрыгнуть — убьёшься.

— Обвязывайте, — сказал я, стягивая куяк через голову. В доспехе лезть вниз нельзя — тяжело и неповоротливо.

Рыжий размотал пеньку и обвязал мне грудь под мышками. Узел затянул крепко, проверил, дёрнул. Держит. Свободный конец кинул Волку, тот перехватил и обмотал вокруг толстого елового корня, торчащего из глины на краю обрыва.

— Бес, Рыжий, на страховку, — скомандовал Волк. — Упирайтесь в корни и держите. Если дёрнет — не отпускать, хоть руки оторвёт. Гнус, стоишь на краю, смотришь вниз, если что не так — орёшь.

— А если сом вылезет? — спросил Гнус.

Все посмотрели на него.

— Какой сом? — нахмурился Волк.

— Не знаю какой. Тут Прорва, мало ли что в ней водится. Я просто на всякий случай спрашиваю.

— На всякий случай заткнись и смотри, — отрезал Волк.

Я подошёл к краю. Внизу ревела вода, и от этого рёва вибрировала глина под ногами. Мужики упёрлись в корни, намотали верёвку на кулаки. Бес расставил ноги широко, Рыжий привалился спиной к стволу ели. Волк держал верёвку первым, ближе всех к краю.

— Готовы?

— Трави, — кивнул Волк.

Я развернулся спиной к обрыву, перехватил верёвку обеими руками и шагнул в пустоту.

Верёвка врезалась под мышки, дёрнула так, что из лёгких вышибло воздух. Ноги скользнули по мокрой глине, и я поехал вниз, упираясь в склон. Наверху крякнул Бес, принимая вес. Верёвка заскрипела, натянувшись. Глина летела из-под ног комьями. Один кусок сорвался вниз и беззвучно пропал в кипящей пене.

Спускали медленно, по ладони. Я болтался на верёвке лицом к обрыву, чувствуя спиной холодное, влажное дыхание Прорвы с запахом тины и мокрого камня. Брызги долетали до спины. С каждой саженью рёв воды нарастал, забивая все остальные звуки.

Три сажени. Четыре. Под ногами уже не глина, а мокрый камень, отполированный водой. Ещё чуть ниже — пена. Она клокотала в полусажени от моих ног, и в ней мелькали чёрные тени камней и крутящийся мусор.

— Хватит! — крикнул я наверх. — Стой!

Верёвка замерла. Я висел над Прорвой, покачиваясь, как наживка на крючке. Ноги упирались в мокрый валун, брызги хлестали в спину. Руки были свободны.

Перед спуском Бес срубил мне шест в три сажени длиной. Гнус его мне спустил на отдельной верёвке. Я перехватил его, упёр комель в камень под ногами и медленно опустил конец в воду.

Дерево коснулось потока, и Дар рванулся по нему, как огонь по сухой соломе.

Река раскрылась, и мне сразу стало не по себе. Вода здесь была больная. Не бешеная, как на порогах, где течение несётся в одну сторону и всё понятно, а именно больная — дурная, взбаламученная, не знающая, куда ей течь. Верхний слой тащил влево, нижний вправо.

Я потянул Дар дальше, вглубь Прорвы, пытаясь прощупать всю ширину. Полсотни шагов от берега — дно ещё читалось, хоть и прыгало. Сотня — хуже, картинка плыла, как отражение в мутной воде. Две сотни — ещё хуже. Три — и Дар начал вязнуть в сплошном шуме.

В этом шуме я смог вычленить отдельные источники и понял что это такое.

В нескольких точках Прорвы стояли заломы из десятков спресованных течением стволов деревьев. Я чувствовал их — не видел чётко, а именно чувствовал. Вода билась о них с такой силой, что бурление глушило Дар, превращая картинку в мутное пятно. Разглядеть их не получалось. Как ни тужился, как ни вдавливал шест глубже в воду, заломы оставались за стеной шума, и понять, что они из себя представляют, можно было только подойдя ближе. Гораздо ближе, чем мне хотелось бы.

Побродив даром по воде, я понял еще кое-что. Вода здесь была дурной не из-за заломов. Дурь в ней жила своя, местная, и чувствовалась даже здесь, у берега, где до ближнего залома было шагов четыреста. Течение путалось в собственных слоях, дно ползло, и река вела себя так, будто под ней шевелилось что-то живое.

Стиснув зубы, я продавил Дар глубже, под эту стену белого шума, туда, где вода застаивалась в донных ямах. И вот тут по спине скользнул холод.

В кромешной тьме у самого дна шевелились тени. Я насчитал пять или шесть туш, лениво перетекающих в иле, прежде чем сбился.

Я повел дар обратно смещая его к себе и в самый последний момент почувствовал такую же тушу буквально под ногами.

Я успел открыть глаза.

Вода подо мной взорвалась.

Из чёрной глубины вылетела склизкая тварь с разинутой пастью. Мелкие зубы щетинились в ней частоколом, длинные усы хлестнули по камню, и в лицо мне ударила вонь.

Тварь врезалась в шест. Удар был такой, будто в жердь саданули кувалдой. Дерево хрустнуло и переломилось, ближний обломок отлетел в сторону, а дальний остался в пасти. Рывок выкрутил мне плечо, боль прострелила от кисти до шеи, и я заорал, выпуская обломок из онемевших пальцев:

— ТЯНИ!!!

Наверху рванули. Верёвка впилась под мышки и вздёрнула меня вверх. ноги оторвались от камня в тот миг, когда пасть захлопнулась. Челюсти щёлкнули прямо под подошвами. Там, где мгновение назад стояли мои ноги. Плоские зубы перемололи обломок шеста в щепу.

Меня волокли вверх рывками. Глина летела в лицо, верёвка скрипела. Сверху доносился ругань и тяжёлое дыхание мужиков. Каждый рывок отдавался в вывернутом плече.

Внизу тварь ударила ещё раз огромным хвостом по воде, подняв волну, которая окатила обрыв до середины. Потом сом ушёл в глубину, мелькнув тёмной спиной, и вода сомкнулась, будто ничего не было.

Меня перетянули через край. Я упал на хвою лицом вниз и лежал, хватая воздух, прижимая левую руку к груди.

Гнус стоял на краю обрыва и смотрел вниз. Лицо у него было белое.

— Я ж говорил. Я ж говорил про сома. А вы мне — заткнись, Гнус.

— Ладно, — Волк тяжело дышал, сматывая верёвку. — В этот раз ты угадал.

— Угадал⁈ Волк, там зверюга размером с долблёнку! С усами! Она Кормчему чуть ноги не откусила! И я — угадал⁈

— Гнус, — сказал я, не поднимая лица от земли. — Ты молодец. Помолчи.

Он помолчал. Недолго, но помолчал.

Бес присел рядом.

— Что видел?

Я перевернулся на спину, морщась от боли в плече. Небо проглядывало сквозь еловые лапы, серое и далёкое.

— Вода дурная. Течение путается, дно ползёт. Далеко, посреди Прорвы, заломы стоят. Несколько. Разглядеть не смог нормально. Чтобы понять, как они устроены и есть ли проход, нужно подходить на лодке.

— А эти? — Волк кивнул на обрыв. — Сколько их?

— Очень много. Огромные твари тут расположились. Этого пропустил. он недалеко был, паскуда. Лежал у берега прямо подо мной, а я таращился вдаль и принял за топляк.

Волк переглянулся с Бесом.

— Весёлое место, — сказал Бес. — Бешеная вода, ползучее дно и сомы на дне. Что ещё нас тут ждёт?

— Пока не знаю. Пошли обратно, нужно думать.

Я сел, держась за плечо, и тут Волк замер, не донеся руку до самострела. Стоял, чуть наклонившись вперёд. Ноздри у него раздувались, как у пса, взявшего след.

— Чуешь? — одними губами спросил он.

Я принюхался. Сквозь еловую прель и запах мокрой глины пробивался запах крови, который ни с чем не спутаешь. Его принес подувший ветер.

Волк медленно снял самострел с плеча и положил пальцы на рычаг. Бес перехватил топор поудобнее. Рыжий и Гнус подтянулись, взяв самострелы на изготовку.

Мы пошли на запах.

Через два десятка шагов ельник поредел, и между корнями старого дуба я увидел идолы. Три штуки.

Они были грубо вырубленны из толстых чурбаков, в пол-роста человека. Жуткие деревянные рожи с пустыми глазницами и оскаленными ртами. Один стоял прямо, два других слегка наклонились друг к другу, будто шептались. Дерево потемнело от времени и непогоды, но лица были вымазаны свежей кровью.

На земле перед идолами лежала куча рыбьих потрохов. Сизые кишки, рваные жабры, крупная чешуя, разбросанная вокруг. Свежие — может, утренние, может, вчерашние, но не старше.

Волк присел на корточки, не опуская самострела, и тронул кровь на ближнем идоле. Растёр между пальцами, посмотрел.

— Липнет, — сказал он тихо. — Не засохла. Резали сегодня.

Бес шагнул ближе, разглядывая идолов. Лицо у него было спокойное, но глаза прищурились, как всегда, когда он прикидывал расклады.

— Не наши боги, — сказал он. — Не Велес, не Перун, никого из наших. Лесные, наверное. Хрен разберёшь.

— А потроха? — Гнус стоял чуть позади и старался не смотреть в пустые глазницы. — Это ж жертва? Кормят деревяшки свои?

— Кормят, — кивнул Волк. Он поднялся, медленно оглядел лес вокруг. Ельник стоял плотной стеной, молчаливый и тёмный.

— Значит, тут кто-то живёт, — сказал Рыжий, говоря вслух то, что все уже поняли.

— Живёт и за нами смотрит, — поправил Волк. — С того момента, как мы в заводь вошли. Может, и раньше.

Я посмотрел на зарубки на дубе, рядом с идолами. Кто бы тут ни жил, он приходил сюда недавно, делал своё дело и уходил обратно в чащу. Тропы я не видел — ни примятой хвои, ни сломанных веток. Значит умеют ходить, не оставляя следов. Лесные люди.

— Нас пасут, — сказал я. — Тихо и быстро уходим к лагерю и смотрим по сторонам.

Мы развернулись и пошли обратно тем же путём, только теперь каждый куст, каждый ствол и тень между деревьями казались чем-то бо́льшим, чем просто куст, ствол и тень. Лес не изменился. Изменились мы. Минуту назад мы шли через пустую чащу, а теперь шли через чужую землю, у которой были свои хозяева.

Волк шёл последним, прикрывая спину, и то и дело оглядывался. Самострел он больше не опускал.

В лагере горел костёр, над котлом поднимался пар. Мужики сидели вокруг, жуя сухари и прихлёбывая горячее варево из кружек. Обычная картина привала, но я заметил, что топоры лежат под рукой, а Бугай, которого Бурилом поставил сторожить, сидит лицом к лесу, положив самострел на колени.

Атаман встретил нас у костра. Посмотрел на наши лица, и сразу понял — новости дрянные.

— Садись, — сказал он. — Рассказывай.

Я сел на бревно у огня. Мужики подтянулись, побросав кружки. Говорил я тихо, чтобы голос не уходил дальше костра.

— Прорва — дрянь. Вода больная, дно ползёт, течение мечется само по себе. Нашел ещё вроде бы заломы, несколько штук. Разглядеть не смог, далеко, бурление всё глушит. Чтобы понять, есть ли проход, нужно подходить близко.

— А чего всполошенные такие? — Бурилом кивнул на мою руку.

— Чуть сом не утянул в воду. Здоровый, в два моих роста. Лежал на дне прямо под обрывом, я его за топляк принял. Шест перекусил пополам. Их тут очень много.

Мужики переглянулись. Лыко присвистнул.

— Сом в два роста. Хороша рыбалка.

— Это не всё, — сказал я. — Волк, покажи руку.

Волк молча поднял ладонь. Пальцы были перепачканы бурым.

— Нашли идолов в лесу, жертвенник у старого дуба. Три чурбака, рожи вырезаны, вымазаны кровью. Перед ними рыбьи потроха.

— Чьи идолы? — спросил Бурилом.

— Не наши. Лесные боги. Зарубки свежие, приходили сегодня.

У костра стало тихо. Только вода плескалась о борт «Нави» и потрескивали сырые ветки в огне.

— Значит, не одни мы тут, — сказал Бурилом. — Лесные люди. Сколько их, как думаешь?

— Не знаю, — ответил Волк. — Следов не оставляют. Ходят как духи. Но нас видят, это точно. С самого начала видят.

Бурилом помолчал, глядя в огонь. Потом поднял голову и обвёл взглядом лагерь, лес, берег. Лицо у него было спокойное и жёсткое.

— Придут ночью, — сказал он. — Резать сонных. Так всегда делают лесные, у них другой повадки нет. Ждут, пока чужаки уснут, и режут в темноте.

— Может, не придут, — сказал Рыжий. — Может, просто смотрят. Мало ли, любопытные.

— Любопытные не мажут идолов свежей кровью, когда чужаки встали лагерем на их земле, — отрезал Бурилом. — Это подготовка. Они у своих богов благословение просят, прежде чем глотки резать. Я такое уже видел.

Никто не стал спорить. Бурилом повидал столько, сколько остальным хватило бы на три жизни.

— Делаем так, — Атаман заговорил тише, и мужики наклонились ближе. — До темноты ведём себя как обычно. Жрём, пьём, устраиваемся на ночь. Пусть думают, что мы ничего не заметили. Как стемнеет — выкладываем у костра чурбаки и мешки под плащами. Куклы сделаем, чтоб издали казалось, будто спим. Пару человек оставим сидеть, чтобы они точно убедились что мы не ушли. Живые отвлекают. Сами берём оружие и уходим в лес, в темноту. Ложимся полукругом вокруг лагеря и ждём. Рожи не забудьте вымазать, чтобы не светить. Я лягу у самого лагеря, чтобы подстраховать

— Ждём чего? — спросил Гнус.

— Ждём, пока они придут резать нас, — Бурилом оскалился, и улыбка его была нехорошей. — А когда придут, мы резать будем уже их.

До темноты оставалось недолго. Солнце садилось за ельник, и тени ползли по заводи, съедая последний свет. Мы доели варево, допили сбитень и принялись устраивать лагерь. Нарочито громко, чтобы те, кто слушал из чащи, слышали обычные вечерние звуки. Стук топора, ворчание, смех Гнуса, который травил байку про купца и медведя. Лыко и Рубец подкладывали дрова в костёр, раздувая его поярче, чтобы тени от пламени плясали вокруг. Всё как обычно. Ничего подозрительного. За всей этой суетой мы маскировали подготовку к засаде.

Работали быстро и молча. Чурбаки обернули в плащи и уложили у костра, подсунув под них мешки, чтобы издали казались спящими телами. Рыжий даже положил рядом с одним пару сапог, торчащих из-под края плаща. Со стороны, из тёмного леса, это выглядело убедительно — дюжина мужиков спит у догорающего огня.

А когда стемнело, Бурилом дал знак.

Расходились по одному, Так словно спать укладываемся кто-где. Волк расставил своих полукругом, перекрывая подходы к лагерю со стороны леса. Лыко и Рубец залегли справа, за поваленной елью. Сивый и Брага — слева, у валуна. Бес ушёл дальше всех, в самую чащу, и пропал, будто его и не было. Бурилом лёг у корней старой ели, в десяти шагах от костра. Его огромная туша, накрытая тёмным плащом, стала просто ещё одной тенью среди корней.

Я сидел в сырых кустах, чуть выше лагеря по склону. Холод полз под куяк, забирался под рубаху, и мне приходилось стискивать зубы, чтобы не стучали. Самострел лежал на коленях. Впереди, внизу, горел костёр и спали наши куклы.

Лес стоял чёрный и немой. Ни ветра, ни шороха. Только треск углей в костре и далёкий гул Прорвы, не стихающий ни на мгновение.

Я смотрел в темноту и ждал.

Где-то в чаще хрустнула ветка.