Не страшит нас суд боярский, не пугает плеть,

Нам на воле сладко жить да в бою гореть.

Лесные

Дозорный прибежал к вечеру.

Корч сидел на крыльце своей избы и правил нож на камне, когда из ельника вынырнул Сорока. Парень нёсся так, что хвоя летела из-под босых ног, и по его лицу Корч понял всё раньше, чем тот открыл рот.

— Корабль, — выдохнул Сорока, упираясь руками в колени. — В заводи. На двух мачтах. Мужиков три десятка. Лагерь ставят.

Корч отложил нож и камень. Из соседних изб уже выглядывали — шум бегущего Сороки услышали, и народ потянулся к крыльцу. Деревня у них была большая — два десятка дворов, растянувшихся вдоль ручья, укрытых ельником так плотно, что с реки ни одной крыши не разглядишь. Бабы, ребятня, старики, и мужиков тридцать крепких душ, считая самого Корча. Три поколения люди строили здесь жизнь. Рубили избы, корчевали лес под огороды, ставили сети на рыбу и ловушки на зверя.

— Откуда пришли? — спросил Корч.

— Со стороны Глотки. Их чуть на камни не вынесло. Кошку кинули, на канате вытянулись. Якорь обрубили и в заводь ушли.

— Через Прорву? — Корч нахмурился.

— Не через. Засосало их, а они выдрались, но корабль целый. Мужики при оружии. У них на палубе такие штуки лежали, деревянные, с железными дугами. Дичило за ними следить остался, а я к вам побежал. Они пошли к кормушке и к покровителям нашим.

Корч встал с крыльца. Вокруг уже собралась толпа — мужики с топорами подходили от кузни, от скотного двора, от сушилен, где вялили рыбу. Бабы стояли поодаль, прижимая к себе детей. Все молчали, ждали, что скажет старейшина.

Корч оглядел своих. Лица были серьёзные, настороженные. Каждый в деревне знал порядок — если к заводи приходят чужие, чужие не должны уйти. Так повелось с деда, который привёл свой род сюда, спасаясь от княжьих сборщиков. Прорва укрывала их от мира, и всякий, кто находил дорогу сюда, становился угрозой для всего, что они построили за три поколения.

Три десятка вооружённых мужиков на боевом ушкуе — это не заблудший купец и не дурной рыбак. Такой корабль несёт за собой беду. Сначала придут эти, потом за ними другие, а за другими потянутся княжьи люди. Они не побегут, бежать больше некуда.

— Собирайте мужиков, — сказал Корч. — Двадцать со мной. Остальные десять в деревне, при бабах и детях. Если до рассвета не вернёмся — уводите всех в дальний зимник и ждите там.

Жена Корча стояла в дверях избы и смотрела, как он снимает со стены топор и засовывает нож за пояс. Она провожала его так не впервые. Молча подала толстую кожаную безрукавку, в два слоя, которая держала скользящий удар ножа. Корч надел, затянул ремни и вышел, не обернувшись. Оборачиваться перед таким делом — дурная примета.

К темноте собрались. Двадцать мужиков стояли на краю деревни, и Корч оглядывал каждого. Люди были крепкие, рослые, выросшие на лесной дичи и речной рыбе. Оружие простое — топоры, ножи. Ни кольчуг, ни щитов. Зато каждый двигался по ночному лесу так тихо, что белка не проснётся.

Корч заговорил негромко, чтобы голос не уходил дальше круга.

— Режем тихо. Подходим от склона. Дозорных снимаем первыми. Потом тех, кто у костра. Тела в воду, корабль жечь. К рассвету их не должно быть.

Мужики кивали. Порядок знали все.

Шли долго. Не потому что далеко, а потому что шли правильно — от дерева к дереву, замирая, слушая. Луны не было, лес стоял чёрный, но людям Корча свет не нужен. Они знали здесь каждый камень, корень и ложбинку.

К полуночи вышли на край склона над заводью. Корч подполз к краю и посмотрел вниз.

Костёр, укрытый с двух сторон плотными кустами, горел ровно. У огня лежали тела под плащами. Из-под одного торчали сапоги, из-под другого — рука. Двое или трое сидели, привалившись к брёвнам, и по тому, как мотались их головы, было видно — дремлют. Один иногда поднимал голову, оглядывался и снова ронял подбородок на грудь. Дозорный, не выдержавший усталости.

Корабль стоял у берега.

Корч смотрел долго. Считал тела, прикидывал расстояние, выбирал путь. Всё выглядело правильно — уставшие люди спят, дозорный клюёт носом, лагерь открыт со стороны склона.

Один из мужиков подполз ближе:

Корч, мы обошли по кругу. Нет никого. Они все у костра и на корабле. Можно брать.

Корч кивнул, повернулся к своим и показал рукой. Пятеро — к костру, снять спящих. Остальные полукругом, отрезать от воды и корабля. Сам Корч оставался наверху, откуда видел весь лагерь.

Впереди пошёл Кряж — лучший из людей Корча, тихий и быстрый. За ним четверо с ножами и топорами. Ползли от ствола к стволу так тихо, что даже Корч терял их в темноте.

Остальные пятнадцать растянулись полукругом, охватывая лагерь с боков. Кольцо замыкалось.

Кряж добрался до костра. Корч внимательно следил, как он поднялся на колено в трёх шагах от дозорного, как занёс нож.

В этот момент огромная тень налетела на него со спины и повалила в траву.

— Западня! — заорал Кряж, но поздно.

Послышалась возня, сдавленная ругань, хруст — второго и третьего бойцов из пятёрки повалили так же быстро, налетев из темноты.

Четвёртый успел развернуться и махнуть топором. Лезвие со свистом рассекло воздух, но чужак ушёл в сторону, перехватил руку с топором и дёрнул на себя. Лесной потерял равновесие, и его тут же смяли, прижав к земле вдвоём.

Пятый — самый молодой, совсем парнишка — рванулся обратно, к лесу, к своим. Он бежал и кричал:

— Засада! Уходите!!!

Корч стиснул зубы. Их ждали, но отступать нельзя. Есть еще возможность переломить ход боя.

— Вперёд! — рявкнул он. — Выручай наших!

Пятнадцать лесных разом поднялись из укрытий и кинулись вниз по склону, к костру.

Они успели сделать только десять шагов.

Сидящие у костра уже стояли и в руках у них оказались самострелы, которые до этого лежали под плащами. Болты были наложены, тетивы натянуты. Три ложа смотрели прямо на бегущих лесных.

— Стоять, — негромко сказал один из них спокойным голосом. — Кто дёрнется — болт в горло.

Лесные замедлились, но не остановились. Трое против пятнадцати — расклад в их пользу. Корч открыл рот, чтобы крикнуть команду, атаковать, выручить своих и уходить. Он надеялся что часть чужаков на корабле. Пока поймут в чем дело, пока вылезут их уже след простыл. Потом придется вести долгую войну в лесу, но им не впервой. Здесь их дом..

И тут лес вокруг них ожил.

Из кустов, из-за деревьев и валунов, из каждой тени, которая ещё мгновение назад была просто тенью, поднялись люди. Два десятка, может, больше. Корч не мог сосчитать, потому что они были повсюду. К плечу каждого было прижато деревянное ложе с короткой стальной дугой, и толстая тетива была натянута до упора. В каждом ложе лежал короткий болт с гранёным наконечником, поблёскивающим в свете костра.

Кольцо врагов сомкнулось вокруг лесных. Болты смотрели в лица, в спины, в затылки. Куда ни повернись — везде железо.

Люди Корча сбились в кучу. Кто-то ещё сжимал топор, кто-то озирался, пытаясь найти дыру в кольце. Бесполезно.

Из-за ближнего ствола вышел жилистый мужик с оскалом, от которого у Корча заныло под ложечкой. Этот не целился — просто держал самострел у бедра и смотрел на лесных так, как волк смотрит на стадо, из которого ещё не выбрал, кого рвать первым.

— Топоры на землю, — сказал он. — Считаю до трёх. Кто не бросит — ляжет.

Тишина. Все посмотрели на Корча.

Корч стоял на склоне, стиснув топорище. Он видел два десятка болтов, направленных на его людей. Спокойные лица чужаков за ложами самострелов. Лица людей, которые убивали не из ненависти, а по ремеслу. Он вдруг понял — эти угрожать попусту не станут. Они выстрелят, не моргнув, и через мгновение половина его мужиков будет лежать с болтами в груди.

Он разжал пальцы. Топор упал в хвою. Один за другим попадали на землю остальные топоры и ножи.

— Вяжи, — бросил жилистый, не опуская самострела.

Чужаки работали быстро. Руки за спину, верёвка на запястья, узел. Кряжа, который пытался дёрнуться, придавили коленом к земле и затянули вдвое туже. Он прохрипел что-то злое, но затих.

Корча взяли последним. Двое подошли, завели руки назад, стянули. Верёвка впилась в запястья, и пальцы сразу начали неметь. Его толкнули вниз по склону, к костру, и он пошёл, стиснув зубы, потому что падать перед чужаками на колени не собирался.

У костра его ждал тот самый огромный мужик, что повязал Кряжа. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Корча сверху вниз. За его спиной жилистый крутил в пальцах нож и скалился.

Корч выпрямился, насколько позволяла верёвка, и посмотрел здоровяку в глаза. Если убьют — убьют стоячего.

Пленных бросили у костра. Двадцать мужиков сидели на мокрой земле со связанными руками и смотрели на чужое железо. Кряж тяжело дышал, кровь из рассечённой брови заливала ему глаз. Молодой парнишка, тот, что кинулся звать на помощь, сидел белый и часто сглатывал. Остальные держались, но Корч видел — все поняли, что попали.

Здоровяк стоял над ним.

Корч за свою жизнь повидал крупных мужиков — в лесу вырастали не мелкие, — но этот был другой породы. Он был не только большой, но ещё и тяжёлый, как валун. Широкий в плечах настолько, что загораживал собой половину костра. Борода с проседью, руки — каждая толщиной с Корчову ногу. Взгляд не злой, но это даже хуже, чем злой. Равнодушный взгляд. Так смотрит мужик на курицу, решая, рубить ей голову сейчас или подождать до завтра.

Жилистый с неприятным оскалом встал рядом. Глаза у него были бешеные, весёлые, и Корч сразу понял — вот этого нужно бояться. Здоровяк думает, прежде чем убить, а этот сначала убьёт, а потом подумает, стоило ли.

— Сколько вас в лесу? — спросил здоровяк. Голос у него был под стать — низкий и рокочущий, от которого дрожал воздух.

Корч молчал.

— Деревня где?

Молчание.

Жилистый шагнул вперёд, и нож в его руке повернулся лезвием вверх.

— Дай мне его, — сказал он здоровяку. — На ремни пущу, сам запоёт. И остальные хором подхватят, когда увидят, что от старшого осталось.

Корч посмотрел на жилистого. На бешеных собак не обижаются. Их бьют или обходят. Он перевёл взгляд обратно на здоровяка. Тот был главным, это Корч видел ясно, и говорить стоило только с ним.

Здоровяк качнул головой, и жилистый не убрал нож, но отступил. Слушается. Значит, порядок у них есть, не просто сброд.

— Послушай, — сказал здоровяк, внимательно глядя Корчу в глаза. — Мы к вам с мечом не шли. Даже не знали, что вы тут живёте. Вы сами полезли наших во сне резать. Могли бы сейчас лежать с болтами в рёбрах, все двадцать. Но мы не стреляли и говорим с вами. Цени это.

Корч оценил и от этого непонимания делалось зябко.

Могли перебить. Не перебили. Говорят. Это что-то значит.

— Чего вам надо? — спросил Корч.

— Пройти реку и уйти.

— Куда?

— На юг. За Прорву. У нас своё дело. К вашему лесу оно касательства не имеет. Пройдём и забудем, что вас видели.

Корч покачал головой.

— Не пройдёте.

— Это наша забота.

— Нет, — Корч сказал это так весомо, что здоровяк замолчал. — Это не ваша забота, и не моя. Мы чужих не пускаем, а Река и подавно. Где можно пройти, там вода кипит. Она ваш корабль прожуёт и выплюнет. А в воде хозяева живут.

Корч говорил это не для того, чтобы страху нагнать. Он рассказывал то, что знал, то, что знали его отец, и дед. Прорва была стеной, которую поставили боги. За эту стену не ходил никто. Те, кто пытался, лежали на дне, и Хозяева обгладывали их кости.

Здоровяк слушал молча. Когда Корч замолчал, здоровяк повернул голову и посмотрел куда-то в темноту за своей спиной.

— Кормчий, — позвал он. — Подойди.

Из темноты появился парень.

Корч ожидал увидеть кого-то под стать остальным — здорового, широкого, обвешанного железом, а увидел обычного пацана. Ни мышц, ни бороды. На нём был кожаный доспех с нашитыми пластинами, и доспех этот сидел на худом теле, как седло на козе.

Но глаза.

Корч встретился с ним взглядом, и по загривку продрало холодом. Глаза у парня были глубокие, как вода в омуте, где не видно дна. Так не смотрят люди. Так смотрят те, кто заглядывал туда, куда живым заглядывать не положено.

Парень подошёл к костру, встал рядом со здоровяком и посмотрел на Корча.

— Ты говоришь, вода кипит, — сказал он тихо, без нажима. — Расскажи мне про это.

— А чего рассказывать, — Корч дёрнул плечом. — Все знают. Вода бесится, дно ходит, кто сунется — назад не выходит.

— Дно ходит, — повторил парень, будто пробуя слова на вкус. — Это потому что песок ползёт. Верхнее течение тянет в одну сторону, нижнее в другую, и между ними крутит так, что песок перекатывается с места на место. Мели появляются и пропадают. То, что сейчас глубоко, через десяток вздохов станет отмелью.

Корч уставился на него. Это была правда. Именно так старики описывали Прорву, и именно поэтому рыбаки не совались дальше заводи. Но чужак говорил так, будто стоял на дне и видел, как песок ползёт.

— А заломы, — продолжал парень, — их несколько. Один посреди русла, второй ближе к противоположному берегу. И ещё один есть. Деревья поваленные, сбитые в стены. Вода бьётся о них и сходит с ума.

У Корча пересохло во рту. Про заломы знали только свои. Старики рассказывали, что на дне Прорвы лежат завалы из стволов, принесённых рекой бог знает когда, и вода, натыкаясь на них, теряет рассудок. Чужаки пришли сюда сегодня. Они не могли этого знать.

— А на дне, — парень чуть наклонил голову, и его глаза блеснули в свете костра, — в ямах лежат ваши Хозяева. Только не хозяева это, а сомы здоровенные. Разожрались тут как свиньи.

Корча пробрало до костей. Хозяева. Те, кому они каждую седмицу кидали с крутояра кабаньи потроха, чтобы не трогали лодки у деревни. Огромные сомы, которых деды считали порождением Старых Богов. Этот тощий пацан описывал их так, будто лежал с ними рядом на дне и считал усы.

— Откуда ты знаешь? — голос Корча сел до хрипа.

Парень не ответил. Просто смотрел на него, и от этого делалось только хуже, потому что хвастун врёт, а этот не врал.

Из-за спины парня выступил один из чужаков и ухмыльнулся Корчу так, что у того заныло в животе.

— Ты берега попутал, лешак, вопросы Кормчему задавать, — сказал он. — Наш Кормчий — Чернобога наймит. Ему сама вода ворожит.

Корч вытаращился на парня с глубокими глазами и, наконец, понял почему холод до сих пор гуляет по спине.

В их лес пришло что-то, с чем Старым Богам не совладать.