Топоры у нас остры, тяжелы клинки,

Отступают пред ушкуем княжие полки.

Потесь в руках словно отрубили от корабля.

Только что она сопротивлялась реке, и вдруг провал. Лопасть замолотила по кипящей воздушно-водяной каше. Рукоять дёрнулась так, что едва не вывихнула мне плечо. Я навалился на руль всем весом, пытаясь нащупать воду, но нащупывать было нечего — под лопастью клокотала одна пена. «Навь» летела вперёд, неуправляемая, как бревно, сорвавшееся с запани в половодье.

Впереди, в полусотне шагов, река вставала дыбом, превратившись в сплошную белую стену, из которой скалились чёрные каменные клыки. Рёв забивал уши и выдавливал из головы всё, кроме одного — мы летим на камни, и руль не работает.

Дар взвыл. Отбойное течение схватило на за горло и тащило прямо на клыки.

Я скользнул взглядом по палубе, лихорадочно соображая что делать. Вёсла беспомощно рвут пену, нас тащит вперед. Тридцать пар глаз уставились на меня, потому что чудеса на этой лодке всегда делал Кормчий, а если не сделает сейчас — не сделает никто.

Времени на раздумья не осталось.

Нужен тормоз.

Я рванул воздух в лёгкие так, что затрещали рёбра, и заорал, перекрывая рёв Прорвы:

— Шверцы за борт! Якорь бросай! Зацепиться надо! ЖИВО!!!

Бурилом подхватил, и его бас прорезал грохот воды:

— ШВЕРЦЫ!!! СТОПОРА РУБИ!!!

Лыко и Рубец кинулись к бортам. Лыко добежал первым, перехватил топор обеими руками и с размаху ударил обухом по деревянному стопору. Тот не поддался.

— Да чтоб тебя! — рыкнул Лыко и ударил снова. Стопор вылетел, и правый шверц с грохотом рухнул в воду, подняв столб пены.

Рубец на левом борту управился с одного удара. Шверц ухнул в воду, и «Навь» содрогнулась от киля до мачт. Оба шверца врезались в поток, вгрызлись в него, вода вскипела бешеными бурунами.

Скорость упала, но не сильно. Течение было слишком мощным, но «Навь» перестала лететь и начала ползти.

Из-за этого корабль повернуло и он резко накренился на левый борт. Вода хлестнула через планширь, заливая палубу. Мужиков мотнуло на банках. Клещ не удержался и съехал по мокрой доске прямо в лужу у борта, выронив весло. Бугай одной рукой поймал его за шиворот, другой перехватил уплывающее весло и сунул обратно.

— Держись, дурень! — рыкнул он. — Держись, сейчас ещё тряхнёт!

— Якорь!!! — заорал я.

Бурилом и Волк уже волокли его по мокрой палубе. Тяжеленный зверь скрежетал лапами по доскам, оставляя борозды. Щукарь кинулся к якорному канату — вытянул бухту из-под банки, раскидал витки по палубе, проверяя, чтобы нигде не перехлестнулось.

— Канат готов! — крикнул он. — Трави!

Бурилом дотащил якорь до носа. Упёрся сапогами в борт, поднял его на вытянутых руках. Жилы на его шее вздулись, лицо побагровело. Рядом стоял Волк, готовый подхватить, если Атаман не удержит.

Не понадобилось. Бурилом с рыком швырнул железную дуру в кипящее месиво перед камнями, вложив в бросок всю свою медвежью силу.

Якорь ушёл в пену с громким всплеском. Канат рванулся следом, стремительно уходя за борт. Витки слетали с палубы одна за другим. Щукарь стоял над бухтой и следил, чтобы петля не захлестнула кого-нибудь за ногу — один такой рывок, и человека утащит за борт вместе с канатом.

— Берегись ноги! — заорал Щукарь. — Отойди от каната, Гнус, мать твою, отойди!!!

Гнус шарахнулся в сторону, споткнулся о банку и сел прямо в лужу на палубе. Канат просвистел в вершке от того места, где он только что стоял.

Наконец длину выбрало. Верёвка натянулась со звуком готовой лопнуть струны, от которого задрожали доски под ногами. Из каната выдавило воду, волокна вздулись, и пенька завибрировала, подвывая на одной ноте.

— Держит? — крикнул Бурилом, не отрывая взгляда от камней впереди.

— Держит! — отозвался Щукарь, упершись ногой в зуб, на котором был заложен канат. — Якорь крепко сел, на камень или на корягу!

Нос «Нави» дёрнулся и встал, но корму продолжало нести течением, и корабль начало ещё сильнее разворачивать поперёк русла. Дерево застонало с таким звуком, от которого Щукарь побелел и вцепился в мачту. Шпангоуты затрещали под напором воды, давившей в скулу. Борт черпал и черпал, и «Навь» кренилась всё сильнее.

— Навались!!! — заорал я. — Правый борт — вёсла в воду!!! Держать!!!

Мужики правого борта вбили вёсла в поток и повисли на них, используя древки как рычаги. Вёсла выгнулись дугой. Лыко упёрся ногами в шпангоут так, что доска под сапогом затрещала. Рубец стиснул зубы и навалился на весло всем весом.

На левом борту мужики из чёрной кости тоже не сидели без дела. Клещ, Бугай и остальные выбрали вёсла из воды, чтобы не создавать лишнего сопротивления, и вцепились в борт, удерживая равновесие. Они хватали кожаные вёдра и вычёрпывали воду, хлещущую через планширь, потому что если палубу зальёт — «Навь» станет ещё тяжелее, и тогда никакие вёсла не удержат.

— Черпай! Черпай, не стой! — орал Бугай, передавая полное ведро по цепочке к борту.

Крен замедлился, а потом остановился. «Навь» повисла на канате, накренившись. Стрежень давил с чудовищной силой, якорь держал нос, шверцы тормозили, и мы висели в этом аду, как муха в тенётах. Стоит ослабить хватку — река доделает начатое.

— На канат!!! — проорал я. — Кто не на вёслах — на канат!!! Выбирай!!!

Бурилом первым схватился за мокрую пеньку. За ним Волк и Бес. Гнус, мокрый с головы до ног, вцепился в канат рядом с Бесом. Ещё полдюжины мужиков побросали вёдра и встали в цепочку. Они выстроились от носа вдоль палубы, упёрлись ногами в шпангоуты, в доски настила и банки, и потянули.

Правый борт продолжал держать на вёслах — Лыко, Рубец, Сивый, Брага и ещё четверо. Без них «Навь» легла бы на борт, и тогда никакой канат не поможет.

Пеньковая верёвка не поддавалась. Река держала свою добычу. Мужики тянули, наваливаясь всем весом, руки скользили по мокрым волокнам, ноги разъезжались на залитой палубе. Бурилом рявкнул, задавая ритм:

— И-и-и… Раз!!!

На первом «раз» канат подался на ладонь. Щукарь мгновенно захлестнул отвоёванное на зуб, фиксируя намертво.

— И-и-и… Раз!!!

Ещё ладонь. Ещё захлёст.

— Идёт! — крикнул Щукарь. — Ещё давай, идёт!

— И-и-и… Раз!!!

Нос «Нави» медленно, по вершку начал доворачивать навстречу якорю. Шверц того борта, куда тянули, ушёл глубоко в воду, и корабль поворачивался вокруг него, как вокруг оси.

— И-и-и… Раз!!!

Гнус поскользнулся и рухнул. Его протащило по настилу, но канат он не выпустил. Вскочил, оскалился и впрягся обратно.

— Не отпускай, Гнус! — проорал Бес рядом с ним. — Держи, зараза!

— Да держу я! Держу! — огрызнулся Гнус, сплёвывая. — Куда я денусь с этой посудины!

— И-и-и… Раз!!!

Канат подавался всё легче. Угол менялся, течение давило уже не в борт, а в скулу, и река начала нехотя отпускать.

— Ещё!!! — заорал я, чувствуя через Дар, как меняется вода под килем. — Один рывок!!!

Мужики рванули все разом, и нос «Нави» вынырнул из стрежня на границу спокойной воды, а потом мы выскочили всем корпусом.

И тут канат дёрнул обратно.

Сопротивление потока на носу пропало, но якорь, оставшийся на дне Прорвы, держал нас на привязи. Канат, заложенный за зуб, натянулся со звоном, и «Навь» встала. Лодку начало разворачивать, затягивая обратно в котёл. Мы висели на поводке между спасением и гибелью, и якорь, который только что нас спас, теперь нас убивал.

— Руби!!! — заорал я. — Руби канат!!!

Рубец не думал ни мгновения. Он взмахнул топором, и сталь с хряском впилась в натянутые волокна.

Канат лопнул с грохотом. Оборванный конец хлестнул по воздуху, как змея. Волк едва успел отдёрнуть голову — пеньковый хвост просвистел в вершке от его виска.

— Ложись!!! — рявкнул Волк, но канат уже ушёл в воду, скрывшись в пене.

«Навь» дёрнулась, освободившись. Мы откупились от Прорвы лучшим якорем.

— К вёслам!!! — взревел Бурилом. — Все! Выгребай в заводь!!!

Все кинулись к банкам. Руки у них были ободраны, пальцы тряслись, но вёсла они подхватили и навалились так, будто за кормой гнался сам Чернобог. Вёсла ударили по воде, и «Навь» рванулась к тёмному берегу.

— Шверцы!!! — заорал я, подправляя курс. — Поднять, переломаем на мели!!!

Лыко и Бугай навалились. Мокрые дубовые доски медленно поползли вверх. Нехотя, со скрипом, но поползли.

«Навь» ввалилась в спокойную воду под обрывом. Течение отсекло разом, будто кто-то закрыл за нами дверь, и лодка заскользила по чёрной глади, замедляясь с каждым гребком.

— К берегу! Швартуй! — крикнул я.

Рыжий схватил бухту причального конца, перемахнул через борт и ухнул по колено в воду. Потащил канат к толстой сосне на берегу, обмотал ствол, затянул узел и без сил сполз на камни, привалившись спиной к дереву.

«Навь» мягко ткнулась носом в отмель и остановилась.

После рёва Прорвы тишина ударила по ушам. Слышно было только дыхание. Тридцать мужиков дышали хрипло, надрывно, разинув рты. Вёсла валялись на палубе вперемешку с людьми. Кто-то сидел, вцепившись в борт, кто-то лежал прямо в лужах или привалился к мачте и тупо смотрел в небо.

Я разжал пальцы на потеси. Они не слушались, свело судорогой, поэтому разгибал по одному, правой рукой отдирая левую от дерева.

Лыко сидел на банке, уронив голову, и его огромные плечи ходили ходуном от запоздалого понимания того, как близко мы только что были к смерти. Рубец уставился на свой топор, которым обрубил канат, и бережно вытирал лезвие о штаны, хотя вытирать было нечего.

Щукарь первым делом полез осматривать корпус. Бормотал, щупал шпангоуты, простукивал обшивку. Через минуту сказал:

— Швы целы. Доски держат. Ваше счастье, олухи, что я эту Навь доделывал, а не кто попало.

Никто не огрызнулся. Не было сил.

Рубец медленно поднял голову. Оглядел заводь, нависающий ельник, спокойную тёмную воду. Потом посмотрел за корму — туда, где в полусотне шагов кипела и ревела Прорва.

— Живые, — сказал он хрипло. — Надо же. Живые.

Слово ударилось о чёрные стволы деревьев и повисло над водой. И только тогда ватагу по-настоящему накрыло. Адреналин кончился, и вслед за ним пришёл откат.

Гнус, всё ещё зелёный, утёр рот рукавом и сплюнул за борт.

— Макошь нас сегодня в макушку поцеловала, мужики, — выдавил он. — Шли бы весь день на вёслах, а не под парусом, хрен бы мы этот канат вытянули. Руки бы не держали. Сдохли бы там все.

— Ты и так чуть не сдох, — хмыкнул Бес, баюкая ободранные ладони. — Вон, всю палубу харчами уделал. Завтра сам скрести будешь. Я к щётке не притронусь.

Волк бесшумно оказался рядом со мной. Его жёсткие пальцы ощупали мне правое плечо. Я зашипел.

— На месте кость, — сказал он. — Связки дёрнул. До свадьбы заживёт.

Бурилом зачерпнул воды горстью, плеснул в лицо и долго смотрел на чёрный лес над обрывом.

— Выгребли, Кормчий, — сказал он тихо. — Твоя взяла. А теперь скажи мне — куда мы выгребли?

Я перевалился через борт, опустил левую руку в спокойную воду у отмели и потянулся Даром вперёд, туда, где заводь сливалась с Прорвой. Вода здесь была мёртвая, стоячая, а дальше Дар напоролся на сплошную стену хаоса. Я попытался протолкнуться сквозь неё, нащупать дно или камни, но вода отшвыривала назад. Ни русла, ни направления нормально разглядеть я не смог. Только бурлящая стихия.

Я выдернул руку и вытер ладонь о штаны.

— В слепой мешок мы выгребли, Атаман. Отсюда стрежня не видать. Вода дуром прёт, как в стену бьётся. Чуть отдохну и пойду по берегу, пощупаю Прорву поближе. А сейчас надо лагерь ставить и корабль вычерпать.

— Дело, — Бурилом кивнул и повернулся к мужикам. Голос его снова стал командирским, будто и не было этих страшных минут на канате: — Хорош валяться! Разгружай котлы! Вычерпывай палубу! Дозоры выставить! Ночуем здесь!

Мужики начали подниматься с руганью и кряхтением, потому что Атаман сказал — значит, надо. А надо — значит, встал и делай, хоть ноги не держат, хоть руки трясутся.

Я посмотрел на чёрный лес над обрывом. Мы ушли от каменных зубов Прорвы, но тишина этого места нравилась мне ещё меньше, чем рёв воды.