Расстелился белый морок над сырой водой,

Спрячет нас туман-угодник за своей спиной.

Зарево за кормой тускнело, расплываясь в рыжее пятно, а ветер тащил нас прочь от Городца, будто сам пожар дул нам в спину. Парус тянул, «Плясун» шёл ходко, и на душе было так хорошо, как давно не было.

Мы это сделали. Четверо вонючих, перемазанных сажей мужиков и двое артиллеристов на старой плоскодонке только что сломали хребет целому княжьему флоту.

Я сидел на потеси, привалившись спиной к рукояти, и чувствовал через дерево реку — течение, глубину, каждый поворот русла впереди. Дар после того, что случилось под водой, работал так ярко, будто кто-то протёр запотевшее стекло. Тело ломило от холода и усталости, в левом плече ныло, в груди при глубоком вздохе что-то хрипело, но это всё было мелочью, платой за дело, которое стоило любой платы.

Волк сидел на носу и крутил в пальцах нож. Не от нервов, а по привычке, как другие крутят соломинку. Бес лежал на банке, закинув руки за голову, и смотрел в небо с выражением человека, которому сегодня можно всё. Рыжий дремал, привалившись к борту, подтянув распухшую руку к груди. Гнус сидел под мачтой и скалился, довольный, как кот, укравший рыбу. Царапина на плече покрылась коркой, и он уже не берёг руку, а размахивал ей, как ни в чём не бывало.

— Ну? — Гнус обвёл всех взглядом и расплылся в такой ухмылке, что угольная маска на лице пошла трещинами. — Кто-нибудь скажет, или мне одному радоваться? Мы только что весь княжий флот спалили к лешему! Весь, мужики! До последней доски!

— Заткнись, Гнус, — лениво бросил Волк, не поднимая глаз от ножа, но и у него уголки рта ползли вверх. — Радоваться будем, когда уйдем.

— Нет, ну а чего молчим-то⁈ — Гнус не унимался. — Вот ты, Бес, когда последний раз такое творил? Да никогда! Никто такого не творил! Мы ж тут былину делаем, мать её!

— Былину он делает, — Бес хмыкнул, не открывая глаз. — Ты, Гнус, былину делал, когда крюком по железу звенел на весь порт. Чуть всех не похоронил, скрытник хренов.

— Ну, промахнулся маленько, — Гнус ничуть не смутился. — Зато я первый запалил! Первый, слыхали⁈

Над рекой поднимался туман. Сначала клочьями, цепляясь за воду, потом гуще, плотнее, пока не повалил сплошной белой стеной, заливая русло от берега до берега. Через десяток вздохов я перестал видеть нос лодки, а ещё через столько же спины мужиков превратились в смутные тени.

Хорошо. Туман укроет лучше любой ночи.

Но Дар говорил другое. Он тревожно начал колоть затылок и через потесь я чувствовал, что река впереди меняется — течение упиралось во что-то широкое и тяжёлое, растекалось вдоль преграды и закручивалось мелкими водоворотами. Так бьётся вода о плотину.

— Парус долой, — негромко скомандовал я.

Смех оборвался. Волк поднял голову, посмотрел на меня и, не задавая вопросов, дёрнул фал. Полотно сползло по мачте и легло мокрой грудой на палубу. «Плясун» начал терять ход, скользя по инерции. В тумане стало слышно каждый звук — плеск воды, скрип дерева, далёкий лязг железа и приглушённые голоса впереди.

— Впереди преграда, — сказал я. — Которой вчера не было. И люди при ней.

Бес сел на банке и сплюнул за борт.

— Запань. Зарево увидели и заперли русло. Я бы на их месте так и сделал.

«Плясун» скользил вперёд по инерции, замедляясь с каждым ударом сердца. Преграда лежала шагах в двухстах впереди. реку перегородили от берега до берега брёвнами, связанными цепями. Их притопили, чтобы даже плоскодонка не перескочила. У левого берега в воде ощущался корпус большой лодки. Весла убраны, но на палубе шевелились люди, раскачивая посудину.

Из тумана долетел обрывок разговора:

— … а я тебе говорю, зря торчим. Кто оттуда выплывет? Там всё горит, небось и мыши все сдохли…

— … воевода велел стоять — стоим. Хоть до утра, хоть до зимы. Скажет — на дно сядь, сядешь и будешь пузыри пускать…

— … тихо, мужики. Слышали? Вроде плеснуло…

Я чуть шевельнул потесью, и «Плясун» послушно забрал правее, уходя подальше от насада, в тень берега. Лодка двигалась почти бесшумно, но «почти» на тихой воде в тумане — это громче крика.

— Не шевелись, — одними губами бросил я. — Никто не двигается, не дышит.

Все замерли. «Плясун» медленно скользил вдоль берега. Я слышал, как на насаде кто-то шагнул к борту, скрипнув досками. Факел качнулся, бросив на туман рыжее пятно.

— Показалось, — буркнул голос. — Выдра, может. Или бревно проплыло.

— Какое бревно, дурья башка, запань стоит. Ничего не проплывёт.

— Ну значит, выдра.

Факел качнулся обратно. Голоса отдалились. Я выдохнул и оглядел своих.

Бурилом сидел на банке, сжимая в руке топор. Он посмотрел на меня и произнёс тихо, но так, что услышали все:

— Придётся рубиться. Другой дороги нет.

Я покачал головой.

— Их там десяток, может, больше. Свежие, в броне, с луками. А у нас — топор, два ножа и Рыжий с неработающей рукой. Поляжем, и вся наша работа в Городце псу под хвост.

— А что тогда, Кормчий? — Бурилом нехорошо прищурился. — Назад поплывём, к горящему порту? Или на берег вылезем и пешком через лес попрём?

Я не ответил. Закрыл глаза и отпустил Дар на всю ширину. Река раскрылась передо мной до последней мелочи — русло, запань, насад у левого берега, а правее, за стрежнем, там, где основное русло изгибалось широкой дугой, начиналась отмель, заросшая затопленным лесом. Стволы торчали из воды частоколом, между ними громоздились камни, топляки и кучи наносного мусора. Воды там было — собаке по брюхо. Любой нормальный человек в такое в жизни не полезет.

Но между корягами вилась узкая жила глубокой воды. Тонкая, извилистая, как змея. Для плоскодонки с малой осадкой достаточная.

Я открыл глаза и показал рукой вправо, в белую муть.

— Там отмель. За ней затопленный лес, коряжник. Воды по колено, дно в камнях и топляках.

Бурилом уставился на меня так, будто я предложил ему прыгнуть в костёр.

— И ты хочешь туда?

— Между корягами есть жила. Узкая, но нам хватит. Я её вижу.

— Малёк, — сказал он тихо. — В коряжник на лодке. Ты рехнулся? Мы днище вспорем в первый же миг.

— Кто другой может и вспорет, а я пройду. Разбирай вёсла, Атаман, и гребите тихонько как мыши.

Бурилом смотрел на меня ещё пару ударов сердца, потом молча убрал топор за пояс и кивнул на вёсла. Волк и Бес разобрали гребь без единого слова. Рыжий подсел к ним, перехватив весло здоровой рукой.

Я навалился на потесь и повёл «Плясуна» вправо, прочь от стрежня, в сторону берега, где за полосой ивняка начиналась мёртвая вода. Гребли тихо, опуская лопасти в воду без плеска. Вёсла входили в реку мягко и «Плясун» скользил сквозь туман, как тень.

Дно начало подниматься. Сначала полторы сажени, потом сажень, потом ещё меньше. Течение ослабло, вода стала вялой, стоячей. Запахло тиной, прелым деревом и болотной кислятиной. Мы уходили с живой реки в мёртвую заводь.

Первые коряги вынырнули из тумана. Чёрные, склизкие, облепленные тиной стволы торчали из воды под разными углами, некоторые едва высовывались, другие поднимались в рост человека. Между ними бугрились камни, обросшие мхом, и целые завалы наносного хлама. Воды здесь было так мало, что в просветах между корягами проглядывало дно.

— Вёсла переверните, — скомандовал я. — и толкайтесь ими от дна. Или руками толкайтесь.

Гнус перегнулся через борт, посмотрел вниз и прошептал.

— Ярик, тут воробью по колено. Мы же сядем, как…

— Молчи и греби, — оборвал я, не отрывая рук от потеси.

Дар пел в голове. Я чувствовал каждый камень под водой, каждый топляк и торчащий сук, способный распороть днище, как нож — рыбье брюхо. Между всем этим смертельным хламом вилась узкая полоса глубокой воды, не шире двух шагов, петляющая между корягами, как тропинка в чащобе. Откуда она взялась — бог знает, может, старое русло, может, подземный ключ размыл дно. Мне было всё равно. Главное — она была, и её пока хватало.

Я повёл «Плясуна» по этой нитке. Лодка пошла зигзагами, виляя между мёртвыми стволами, как змея в камнях. Я ворочал потесью чуть влево, резче вправо, снова влево, обходя невидимые преграды. Коряги проплывали в ладони от бортов, скользкие сучья тёрлись о днище со звуком, от которого у всех сводило зубы. Дважды «Плясун» чиркнул килем по камню, и палуба отозвалась дрожью, но я каждый раз успевал довернуть, и лодка соскальзывала с препятствия.

Бурилом сидел на носовой банке и смотрел вперёд, вцепившись в борт. Он ничего не видел — туман и коряги, коряги и туман, и лодка, которая петляет среди них по воле пацана, сидящего на корме с закрытыми глазами. Я закрыл глаза, потому что они мне мешали. Глаза видели опасность и заставляли разум паниковать, в то время как Даром я видел дно до последнего камешка. Он вёл меня по нему вернее любых глаз.

— Леший меня забери, — прошептал Волк, глядя, как очередная коряга проносится мимо борта в вершке от обшивки. — Он же вслепую ведёт. Вслепую, Атаман.

— Вижу, — отозвался Бурилом. — Греби и не мешай ему.

Мёртвый лес тянулся и тянулся, стволы стояли всё гуще, просветы между ними становились всё уже. Пару раз мне приходилось протаскивать «Плясуна» через такие щели, что ветки скребли по обоим бортам одновременно, и мужикам приходилось отталкиваться руками от склизких стволов.

Но жила держала. Воды было ровно на толщину ладони больше, чем наша осадка. Мы шли по самому краю. Одна ошибка и «Плясун» сядет на брюхо посреди этого кладбища.

Позади, со стороны запани, донёсся крик.

Я открыл глаза. Звук летел над водой, приглушённый туманом, но отчётливый — кто-то орал на насаде и ему отвечали несколько голосов разом.

— … тень видел! В протоку ушли, вправо!

— … какая тень, откуда⁈

— … говорю тебе — лодка! Малая, вёсельная! В коряжник свернула!

— … долблёнки на воду! Живо! Трое в каждую, и за ними!

Плеск, стук дерева о дерево — лёгкие лодки спускали в воду. Затем послышались голоса, звяканье оружия, а потом частый плеск вёсел. Долблёнки пошли за нами в коряжник.

— Хвост, — бросил Бес, обернувшись.

— Слышу. Толкайтесь быстрее.

Мужики навалились, отпихиваясь от стволов изо всех сил. «Плясун» прибавил, скользя по жиле. Я ворочал потесью, ведя лодку с закрытыми глазами, и одновременно слушал, что творится за кормой.

Лёгкие долблёнки шли быстро. Гребцы в них работали короткими вёслами, и в узких просветах между корягами лодки проходили не хуже нашего «Плясуна». Осадка у них была даже меньше, чем у нас, и на жиле они чувствовали себя достаточно вольготно.

Да только дна они не видели как вижу его я.

Туман висел сплошной стеной, вода в протоке была мутной и дно проглядывало только в самых мелких местах. Три лодки, одна за другой, шли за нами по звуку, растянувшись шагов на двадцать.

Они вслепую проскакивая между стволами и надеясь на удачу. Ближняя нагоняла нас стремительно и шла уже в десяти шагах за нашей кормой. Стрела свистнула из тумана и воткнулась в воду справа от кормы, подняв фонтанчик брызг. Вторая прошла над головой Бурилома.

— Ложись! — прошипел Атаман.

Гнус вжался в палубу. Стрелок бил вслепую, по звуку, но долблёнка подбиралась всё ближе, и скоро туман перестанет нас спасать.

— Волк, — процедил я, не отрывая рук от потеси. — Самострел. Сними его.

Волк молча нырнул под кормовую банку и выдернул оттуда самострел. Сапог в стремя, крюк на тетиву, рывок — замок щёлкнул, фиксируя смерть на взводе. Волк уложил болт в ложе, перевалился через корму и прижал щёку к прикладу, вглядываясь в туман за кормой.

Из белой мути проступил силуэт долблёнки. На её носу стрелок уже натягивал лук.

Волк спустил тетиву. Самострел коротко хлопнул. Болт ушёл в туман, и через мгновение оттуда донёсся удар и сдавленный вскрик. Стрелок повалился набок. Долблёнку мотнуло, гребцы шарахнулись, пытаясь удержать товарища.

— Есть, — выдохнул Волк, натягивая тетиву заново.

Первая долблёнка отстала, но средняя и задняя продолжали переть вперёд. Средняя вырвалась в голову, её гребцы наваливались на вёсла, не видя, что первая лодка встала.

Я всмотрелся, разглядывая путь. Впереди, шагах в тридцати, жила делала резкий поворот, огибая каменную гряду, а за поворотом на дне лежал огромный затонувший дуб с растопыренными корнями и обломанными сучьями, торчащими во все стороны. Вода частично его прикрывала сверху. На ходу разглядеть эту тушу с поверхности невозможно.

Для нас пройти хватит.

— Навались, — сказал я. — Рвите жилы, надо оторваться.

Мужики рванули, отталкиваясь. «Плясун» прыгнул вперёд. Я навалился на потесь и повёл лодку точно по изгибу жилы, повторяя каждый поворот. Днище заскребло по камню, «Плясун» вздрогнул, но я держал курс, направляя нос в ту единственную точку, где вода над стволом была глубже всего.

Дуб прошёл под нами. Днище проехалось по его мокрой спине. Палуба загудела от вибрации. Один из корней царапнул по левому борту.

Проскочили.

«Плясун» соскользнул с дуба и вошёл в глубокую воду. Я выдохнул, разжал пальцы на потеси и открыл глаза.

— Слушаем.

Все замерли.

Вдруг за кормой раздался треск, от которого я оскалился. Долблёнка, шедшая за нами, срезала поворот и на полном ходу влетела в корни затонувшего дуба. Тонкое днище лопнуло, как скорлупа, и лодку насадило на торчащий сук, развернув поперёк жилы. Гребцы полетели в мутную воду с криками и руганью, а разбитая долблёнка осталась торчать на корнях, как пробка в горлышке бутылки, перегородив узкий проход.

Задняя долблёнка, шедшая следом, не успела остановиться. Она врезалась в борт застрявшей с хрустом и треском, и обе лодки сцепились в кашу из обломков, вёсел и барахтающихся тел. Люди сыпались в воду, хватаясь за коряги.

А первая долблёнка, та, где Волк снял стрелка, застряла позади этого затора.

— Ой, — ехидно протянул Гнус и хихикнул, прислушиваясь к воплям за кормой. — Бедненькие.

— Бедненькие, — согласился Бес и сплюнул за борт. — Паскуды.

Третья долблёнка, судя по звукам, остановилась. Гребцы в ней видели, что случилось с первыми двумя, и лезть дальше в коряжник им расхотелось.

— Гребите, — сказал я. — Жила идёт ещё шагов двести, потом основное русло. Нужно успеть пока они не очухались и туда не подошли.

Постепенно протока расширилась, стволы расступились, и места хватало. «Плясун» пошёл вперёд, и с каждым гребком воды под килем прибавлялось, а коряги редели.

Коряжник кончился внезапно. Последний чёрный ствол проплыл мимо борта, дно ушло вниз, и «Плясун» выскользнул на чистую воду. Течение подхватило плоскодонку и понесло. В спину толкнул попутный ветер.

— Парус! — скомандовал Бурилом.

Волк поднял полотно. Ткань хлопнула, расправилась, поймала ветер, и «Плясун» рванулся вперёд. Мужики попадали кто где, переводя дух.

Бес лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в небо, которое медленно светлело — где-то за этой ватой поднималось солнце. Гнус сполз по мачте с блаженной улыбкой.

Волк привалился к борту и негромко, так, чтобы слышал только Бурилом, сказал:

— Атаман. Я много лет на реке. Через пороги ходил, через завалы и камни. Но чтобы вслепую, по коряжнику, где щуке не развернуться… Такого не видел. И не увижу.

Бурилом глянул, ухмыльнулся уголком рта, и отвернулся вглядываясь в туман.

— Чернобог к нам милостив, Волк, потому что платим вовремя.

Я сидел на потеси, привалившись к рукояти, и смотрел вперёд, туда, где за стеной тумана лежала дорога домой. Парус тянул, и «Плясун» нёс нас по чистой воде, оставляя позади запань, коряжник и перевёрнутые долблёнки.

Дорога в Гнездо была открыта.