Ой ты, матушка-река, омут ледяной,

Кто с ватагою пошёл — не придёт домой.

Река, которая мгновение назад была живой водой, разом превратилась в камень, сжавший тело со всех сторон с чудовищной силой, будто меня залили в глину и саданули сверху кувалдой. Грудную клетку сдавило, рёбра хрустнули, и последний воздух вылетел изо рта серебряными пузырями, которые тут же унеслись вверх. А я остался в ледяной черноте, где не было ни верха, ни низа.

Меня крутило как бревно в водовороте. Голову будто засунули в медный колокол и ударили снаружи кувалдой — мозг просто отключился от тела. Я пытался загребать руками, ударить ногами, но конечности не слушались. Мышцы бестолково и слабо дёргались вразнобой. Контузия от подводного взрыва превратила меня в кусок парализованного мяса. Левая рука вообще не отзывалась, висела плетью, и я не мог понять, есть она ещё или её оторвало взрывом.

В голове была пустота. Словно чёрная дыра, из которой выдернули все звуки разом, и в этой дыре осталось только сердце, гулко стучащее где-то на дне колодца.

Перед глазами плыли рыжие пятна, наползая друг на друга и растекаясь. Где-то высоко надо мной вода светилась багровым светом, каким светится небо в страшных снах. Это горел порт. Зарево пробивалось сквозь толщу реки и окрашивало черноту в цвет старой крови. Я смотрел на этот свет снизу, из глубины, а он уходил всё дальше, потому что тело тонуло, сажень за саженью. Холод уже не кусал, а ласково и равнодушно обнимал. Так обнимает река тех, кого забирает навсегда.

Лёгкие выли. Грудь дёргалась, пытаясь заставить рот открыться, и я стиснул зубы, запирая глотку, потому что один глоток этой чёрной воды — и река зальётся внутрь, а потом прикончит вернее любого ножа.

Последние серебряные пузыри сорвались с губ и ушли наверх, к огню, к жизни. Я смотрел им вслед из темноты, которая сгущалась всё плотнее. В пустой голове осталась одна мысль.

Всё. Доплавался, Кормчий.

Я уже почти перестал бороться, да и не было сил. Уже можно просто закрыть глаза и отпустить себя, уйти на дно, лечь в ил и стать частью реки. Река не обидит. Река — своя.

Наконец, я почувствовал, как спина коснулась дна.

Мягкий, холодный ил принял меня, как в колыбель. В ушах больше не звенело. Наступила абсолютная тишина настоящего подводного склепа. Здесь, на самом дне, не было ни князей, ни войн. Только вечный мрак и кости тех, кто не смог выплыть до меня.

И вдруг сквозь закрытые веки я увидел… тени.

Вокруг меня в толщу воды медленно опускались разорванные и обожжённые тела — княжьи стражники. Река принимала и забирала их жадно, как чужаков.

А потом в этой круговерти чужих смертей я увидел ещё одну тень.

Маленькую, тщедушную фигурку, но почему-то такую знакомую. Это был Степка. Брат Беса.

Он просто парил рядом, в чёрной воде, глядя на меня и вдруг… поднял руку. Махнул мне то ли прощаясь, то ли благодаря за то, что сегодня на дно отправились те, кто его туда кинул.

Махнул и растворился в чёрном мраке, покидая этот грешный мир.

И тогда, сквозь толщу ледяной воды, я почувствовал Его.

Присутствие чего-то настолько огромного, древнего и стылого, что моё угасающее сознание показалось лишь крохотной искрой перед лицом этой тёмной бесконечности. У бездны не было ни имени, ни лица, и от неё не веяло угрозой. Этот пробирающий до самых костей холод казался мне до жути знакомым и правильным.

И вдруг я понял, что моё время лежать в этом иле ещё не пришло. Река просто не имеет права сожрать того, кто сам собирает для неё кровавую жатву. Пока ещё моя работа здесь не закончена.

Темнота вокруг всколыхнулась. Мягкая, засасывающая трясина под лопатками разом сжалась, превратившись в монолитный камень.

А в следующее мгновение невидимая сила с чудовищной мощью ударила меня в спину.

Это был мощный толчок, идущий откуда-то из самой глубины, из-под дна. Будто река выгнула хребет и выпихнула меня. Меня подбросило вверх на целую сажень. Лопатки обожгло таким холодом, какого я не чувствовал ни разу в жизни. От этого холода заныли кости и волосы встали дыбом.

Течение не могло идти снизу вверх. Я точно это знаю. Нет на свете такого течения, которое бьёт из-под дна вертикально, как кулак великана. Но оно ударило — и я полетел к поверхности, к багровому свечению, которое мгновение назад уходило от меня навсегда.

От этого толчка оцепенение спало. Голова вдруг прояснилась, контроль над телом вернулся мгновенной вспышкой. Руки сами рванули воду, ноги забили, и я грёб к свету из последних сил. Левая рука отошла от контузии и заработала в такт правой. Свет приближался, рос, наливался рыжим, и тут Дар вспыхнул в голове так ярко, как никогда раньше.

Река раскрылась передо мной. Я почувствовал разом каждую сваю, торчащую из дна, каждое бревно, уходящее в ил. Тонущие туши ушкуев, и горящие обломки на поверхности, а дальше в темноте — знакомый киль, скользящий по воде в тридцати шагах.

«Плясун» шел мимо.

Я рванулся и пробил головой поверхность, разорвав воду, как рыба, выброшенная со дна. Горячий воздух, забитый дымом и гарью, ударил в лицо и я вдохнул его так, что захрипел и закашлялся. От этого вздоха едва не ушёл обратно, но удержался, заработал руками и вдохнул ещё раз, давясь дымом и собственным кашлем.

Живой. Дышу.

Вокруг меня горел мир.

Гавань превратилась в сплошное огненное озеро. Остовы ушкуев торчали из воды обугленными рёбрами, пламя доедало их настилы, и столбы чёрного дыма уходили в небо, закрывая звёзды. Обломки досок, ошмётки канатов и куски обшивки плавали повсюду, некоторые ещё горели, и от них по воде расползались рыжие пятна. Жар стоял такой, что кожу на лице стягивало даже сквозь слой угля и жира.

Я крутил головой, хватая ртом воздух и пытаясь проморгаться сквозь дым.

«Плясун» шёл прочь от меня. Я видел его тёмный силуэт на фоне зарева. Вёсла мерно поднимались и опускались. С каждым гребком лодка уходила всё дальше.

Они уходили, потому что решили, что я на дне, и правильно решили — я и был на дне, ещё полминуты назад я тонул, и если бы не тот толчок в спину, утонул бы точно.

Я набрал в грудь столько воздуха, сколько влезло, и заорал.

Вместо крика из горла вырвался сиплый хрип, который сорвался на кашель и утонул в треске пожара. Вода залилась в рот, я захлебнулся, отплевался, набрал воздуха снова и заорал ещё раз, вкладывая в глотку всё, что осталось.

— Эй!!! Потеряли, что ли⁈

Слишком слабо. «Плясун» не замедлился.

Я выплюнул воду, вздохнул так, что заныли рёбра, и проорал в третий раз.

— ЧЁ, ПОТЕРЯЛИ МЕНЯ⁈ ДОСТАВАЙТЕ ДАВАЙТЕ, ХОЛОДНО, МАТЬ ВАШУ!!!

Вёсла замерли. «Плясун» скользил по инерции, замедляясь. На корме поднялась огромная фигура Бурилома.

А потом на носу вскочил Волк, и его дикий, радостный рёв, как у зверя, который нашёл потерянного щенка из своей стаи, перекрыл все звуки.

«Плясун» развернулся так резко, что зарылся бортом в воду. Вёсла ударили, взбивая пену, и лодка понеслась обратно, прямо на меня. Волк перегнулся через нос, вытянув обе руки, и орал что-то, чего я не мог разобрать за рёвом пламени и звоном в собственных ушах.

Потом «Плясун» навис надо мной. Лапа Волка сграбастала меня за шею и плечо с такой силой, что едва не свернула позвонки. Меня рванули из воды и швырнули через борт на мокрые доски, как куль.

Я упал на спину и уставился в небо, которого не было — только дым и зарево. Грудь ходила ходуном, из горла вырывался хрип, и всё тело тряслось так, будто внутри работала молотилка.

Надо мной торчали чёрные от угля лица с безумными глазами. Гнус, Рыжий и Бес скалились и орали, все одновременно, а я не мог разобрать ни слова, только видел, как шевелятся их рты и блестят зубы.

Но как только я оказался на досках, адреналин, державший меня в воде отпустил. Тело вспомнило, что его только что едва не раздавило. Меня скрутило пополам. Я перевернулся на живот, свесился за борт, и из меня потоком хлынула речная вода вперемешку с желудочным соком. Меня выворачивало наизнанку, грудную клетку дёргало судорогой. Кто-то — кажется, Волк — молча хлопнул меня между лопаток ладонью, помогая продышаться.

— Давай, Малёк, — хрипел он над ухом. — Воду в себе держать нельзя, гниль пойдёт. Выплёвывай реку.

Я отвалился от борта, прижавшись щекой к мокрым доскам. Рядом тяжело дышал Гнус. Только сейчас, в багровых отсветах, я разглядел, что левое плечо у парня залито кровью.

— Сильно зацепило? — просипел я, глядя на его рану.

— Жить буду, — Гнус криво ухмыльнулся. — Стрела мясо вспахала, но кость вроде не задела. Болит, сука, так, что аж в зубы отдаёт.

Рыжий, всё ещё белый как полотно, молча оторвал от подола своей рубахи длинный кусок ткани и туго перетянул плечо Гнуса. Тот зашипел сквозь зубы, но дёргаться не стал.

А потом надо мной склонился Бурилом. Атаман рассмотрел меня с головы до ног и его лицо медленно растянулось в улыбке. Бурилом улыбался, широко и страшно, показывая зубы, как волк, который не умеет улыбаться, но очень старается.

— Живой, — сказал он, и это было не вопросом.

— Живой, — прохрипел я, садясь на доски. — Обе руки на месте, ноги целы. Контузило просто знатно под водой.

— Волк хотел тебя искать, — Бурилом качнул головой. — Я уже отходить скомандовал. Так что спасибо ему скажи, а не мне.

Волк стоял рядом и смотрел на меня так, будто хотел то ли обнять, то ли придушить.

— Ладно, хорош валяться, — прорычал он наконец. — Потом обниматься будем. Сваливать надо, пока нас тут стрелами не нашпиговали.

Я упёрся рукой в мокрые доски и поднялся. Голова поехала, мир качнулся, но я стиснул зубы и переждал.

— Парус поднимайте, — выдавил я.

Бурилом глянул на меня.

— Тебе бы лежать.

— Поднимайте. Ветер попутный. На вёслах мы до утра чапать будем, а на парусе через полчаса будем за излучиной, и хрен нас кто догонит.

Атаман задрал голову, оценивая ветер. Ивовые ветки на берегу клонились вниз по течению — ветер дул ровно в спину, от Городца, будто сам пожар гнал нас прочь.

— Волк, парус! — рявкнул Бурилом.

Волк и Бес вдвоём рванули фал. Мокрое полотно поползло вверх по мачте, расправилось, хлопнуло раз, другой — и поймало ветер. Парус выгнулся тугим пузом и «Плясун» дёрнулся, как лошадь, которой дали шпору. Вода зашипела под днищем, и лодка пошла, набирая ход с каждым ударом сердца.

Я подполз к потеси и навалился на неё. Дерево руля было мокрым и холодным, но знакомым, родным, как рукоять ножа, с которым не расстаёшься.

— Рыжий, — позвал я, обернувшись к другу и подмигнул ему. — Правый подбери, парус полощет.

— Угу, — Рыжий несмело улыбнулся, потом поднялся, шатаясь, добрёл до шкота и подтянул. Парус натянулся, перестал хлопать, и «Плясун» прибавил ещё, разрезая чёрную воду.

Ветер с реки выдувал остатки тепла. Нас всех колотило. Зубы выбивали барабанную дробь. Волк молча полез под кормовую банку, пошарил там и вытащил пузатую кожаную флягу. Зубами выдернул деревянную пробку, сделал два жадных глотка, от которых у него на глазах выступили слёзы, и сунул флягу мне.

— Пей. Иначе к утру хворобу какую схватишь, а нам Кормчий живым нужен.

Я приложился к горлышку. Внутрь полилась лютая брага. Она обожгла израненное горло, прокатилась по пищеводу и взорвалась в желудке раскалённым шаром. Я закашлялся, передавая флягу Рыжему. Пойло пошло по кругу. Даже Гнус хлебнул так, что зажмурился, и краска начала медленно возвращаться на его серые щёки. А потом Атаман убрал тряпку с его плеча и плеснул на рану. Гнус выматерился и зашипел.

И тут Бес не выдержал.

Бывший каторжник вскочил на среднюю банку, балансируя на качающейся палубе, приложил ладони рупором ко рту и заорал во всю глотку, перекрывая рёв пламени, глядя на мечущуюся по причалу стражу:

— ВЫКУСИТЕ, СУЧЬИ ПОТРОХА!!! ЗА СТЁПКУ ВАМ СТОРИЦЕЙ ВЕРНУЛ, ПАСКУДЫ! КНЯЗЮ ПЕРЕДАЙТЕ — БЕС НИЧЕГО НЕ ЗАБУДЕТ!!!

Волк хрипло заржал, дёрнув его за штанину.

— Сядь, орало! Услышали уже, до конца жизни помнить будут!

Бес рухнул обратно и уселся рядом со мной. Его колотило — то ли от ледяного ветра, то ли от того, что из него только что вырвалась ненависть, выжигавшая его изнутри.

Я, не отрывая рук от потеси, чуть подался к нему и негромко, чтобы за скрипом снастей услышал только он один, сказал:

— Ушёл твой брат, Бес.

Каторжник дёрнулся и вскинул на меня дикий, непонимающий взгляд.

— С миром ушёл, — твёрдо добавил я, глядя ему в глаза. — Я видел его там, под водой. Ты отомстил. Стёпка спокоен.

Бес замер. Его лицо, перемазанное сажей и жиром, вдруг как-то разом обмякло, потеряв свой вечный звериный оскал. Он судорожно сглотнул, резко отвернулся к борту и коротко кивнул. Больше он не произнёс ни слова, только натянул на плечи мокрую рогожу, низко опустив голову.

Я посмотрел за корму.

Порт у подножия крепости пылал. Три флагмана лежали на дне. Семнадцать судов поменьше догорали у развалившихся причалов. Всё, что князь копил, строил, снаряжал, всё, чем собирался давить и жечь — всё это превращалось в головешки и пепел, оседая на дно реки.

Мы сделали это. Шестеро мокрых, вонючих, перемазанных сажей мужиков на старой лохани только что сломали хребет княжьему флоту.

Я смотрел на огонь, слушал, как ветер гудит в тугом парусе, и чувствовал, как губы сами растягиваются в злой, победной улыбке.

Река теперь наша. А остальное — проблемы князя.