Ночь черна, вода темна, не видать ни зги,

На мостках стоят дозором княжие враги.

«Плясун» стоял в ивняке, как притаившийся зверь. Мокрые ветви лежали на палубе, цеплялись за мачту, низко свисали над бортами, превращая лодку в часть берегового пейзажа. В трёх шагах уже ничего было не разглядеть — просто ещё один куст над чёрной водой.

Бурилом сидел на корме, положив ладонь на потесь. Просто держал. Пока рука на руле — ты при деле, а без дела сейчас можно было легко свихнуться.

Волк замер на носу, неподвижный, как идол. Только пальцы выдавали его нервное напряжение: они ходили по гладкому древку топора. Гладили, сжимали, отпускали. Снова и снова.

Между ними, на днище лодки, стояли в ряд семнадцать горшков, тщательно переложенных соломой. Глиняные, пузатые, залитые чёрным воском по самое горлышко. Ярикова работа. Ярикова дурь, от которой зависела их жизнь.

Бурилом поднял взгляд на небо. Звёзды мерцали холодно. Ни облачка. Тихая, ясная, поганая ночь. Для такого дела лучше туман или хотя бы ветер, рвущий звуки, а вышло так, что они как на ладони. Каждый неосторожный всплеск в гавани слышно за полверсты.

— Давно ушли, — процедил Волк, не поворачивая головы.

— Давно.

— Сколько?

— Не считай. Быстрее они не приплывут от того, что ты тут зубами скрипишь.

Волк помолчал. Слышно было только, как вода мягко чавкает в корнях ивы. Потом он добавил, рыкнув куда-то в сторону:

— Сам должен был плыть.

— Ага. С твоими-то плечами, — Бурилом невесело хмыкнул. — Ты б на плотике этом развалился, как медведь на кувшинке. А под якорной цепью застрял бы так, что пришлось бы топором вырубать.

— Зато я не сдрейфил бы.

— А кто сдрейфил?

Волк промолчал. Крыть было нечем. Никто не сдрейфил. Все четверо ушли в чёрную, ледяную воду молча, без нытья и долгих прощаний. Даже Гнус, которого в ватаге обычно затыкали через слово, на этот раз только тяжело сглотнул и молча канул в темноту.

— Пацаны юркие, — сказал Бурилом, глядя на мерцающие вдалеке огни княжьего порта. — Худые, жилистые. Между сваями проскочат, как налимы, а мы с тобой — коряги старые. Наше дело — потом.

— Потом, — Волк зло сплюнул за борт. — Не люблю «потом». Люблю «сейчас».

— Все любят «сейчас», но «сейчас» там Малёк решает.

Волк медленно повернул голову. В темноте тускло блеснули его глаза.

— Малёк, — повторил он, и в голосе его не было ни привычной насмешки, ни высокомерия. — Ты его всё ещё Мальком зовёшь, Атаман?

— А как звать?

— Не знаю, но «малёк» — это когда пацан за старшими хвостом бегает и учится сопли рукавом подбирать. А этот засранец нам корабль переделал, хреновину эту выдумал корабли на берег вытягивать, громовую смесь сварил и сейчас со смесью на пузе плывёт княжий флот на дно пускать. Какой он, к лешему, Малёк?

Бурилом не ответил. Только крепче стиснул потесь.

Волк прав. Он давно уже был прав, и Бурилом давно это понял — с того самого дня, когда тощий, заморенный пацан с глазами старика встал на руль и провёл их через Змеиные зубы вслепую. Тогда это ещё можно было списать на удачу, на бешеный фарт, на колдовской Дар, но потом был купец, косые паруса, «Навь». И громовая смесь.

Ярик — голова, которая мыслит так, как ни у кого в ватаге. Даже у самого Бурилома.

— Он — свой, — тихо сказал Атаман. — Давно свой. И если сегодня не вернётся…

Он не закончил. Не потому, что побоялся сказать, а потому, что язык не повернулся. Есть слова, которые лучше не выпускать в ночь. Ночь слышит.

Волк кивнул и снова отвернулся к воде. Его пальцы продолжили свой танец на древке топора.

Тишина стояла такая, что было слышно, как далеко на пирсах порта переругивается ночная стража.

Бурилом напряжённо ждал.

А потом ночь разорвало пополам.

Сначала пришёл свет. Там, вдали, под тёмными громадами княжьих флагманов, из-под воды вдруг ударила ослепительная багровая вспышка. Она на миг просветила реку до самого дна и подсветила небо кровавым заревом. Следом вспухла вторая. И почти сразу — третья, а потом четвёртая.

И лишь затем по ушам ударил оглушительный грохот, будто сама земля раскололась.

Только спустя удар сердца река передала толчок.

Вода под килем «Плясуна» вздрогнула, вспучилась, ударив в плоское днище так, что Бурилома подкинуло на банке. Ивовые ветви над головой затряслись, роняя холодную росу.

Четыре чудовищных взрыва слились в один сплошной рёв, который прокатился над рекой, сметая тишину.

— Пошла! — выдохнул Волк, оскалившись так, что зубы блеснули в отсветах разгорающегося пламени. В его улыбке читалась ярость хищника, ждавшая выхода всю эту проклятую ночь.

Бурилом не стал считать до ста. Пацаны своё дело сделали — рвануло так, что мама не горюй. Теперь его черёд.

— На вёсла! — рявкнул он. — Руби ветки! Выходим!

Волк двумя взмахами топора перерубил ивовые плети, накрывавшие «Плясуна» маскировочным шатром, отбросил оружие и прыгнул на среднюю банку. Его руки легли на вёсла.

Бурилом навалился на потесь.

Волк с рыком рванул вёсла на себя. Вода вскипела под лопастями. Раз. Другой. Лодка, освобождённая от пут, стремительно вырвалась из камышей и вылетела на чистую воду стрежня.

Гавань распахнулась перед ними — и Бурилом на миг забыл, как дышать.

Порт превратился в огромный костёр. Он пылал целиком. Три флагманских ушкуя, гордость Изяслава, были переломлены пополам. Толстенные дубовые плахи, скреплявшие брюхо кораблей, вывернуло наружу, как рёбра распотрошённой рыбы. Центральный флагман с протяжным стоном оседал в кипящую воду. Его мачта с хрустом переломилась у основания и рухнула прямо на соседнюю посудину, сминая её фальшборт, словно яичную скорлупу. Воздух мгновенно пропитался тошнотворной вонью горящей смолы, палёного тряпья и речной тины, выброшенной подводным ударом с самого дна.

Центральный стремительно оседал кормой в воду, задрав расщеплённый нос. Левый завалился на борт, и горящая смола с него уже лизала ближайшие лохани.

Огонь перескакивал по канатам, жадно жрал сухие палубы и свёрнутые паруса. Горящие обломки сыпались с неба сплошным дождем, с шипением уходя под воду.

На пирсах творилось безумие. Полуодетые люди метались в багровом свете, налетая друг на друга. Они орали команды, тащили вёдра с водой. Колокол на башне бил заполошно, словно захлёбываясь.

— Красота, — прорычал Волк, налегая на вёсла. — Ярик, сукин сын… красота какая.

Бурилом молча направил лодку к краю гавани, туда, где тень от ивняка давала хоть какое-то укрытие. Рано радоваться. Дело не кончено.

Он оглянулся на днище. Семнадцать пузатых глиняных смертей ждали своего часа.

— Волк, — Бурилом кивнул на горшки. — Бросай вёсла. Раздувай.

Волк мгновенно втянул вёсла в лодку, опустился на колено и вытащил «Драконий зуб». Выдернул зубами чопик, дунул раз, другой. Из отверстия потянулся едкий дымок, селитряная нить затлела.

А Бурилом уже снял со стоек посечную пращу. Ошкуренная жердь в полторы сажени с широким кожаным гнездом на конце, ощущалась в руках упруго. Атаман упёр комель в бедро.

— Заряжай.

Волк поднёс раскаленный «Зуб» к фитилю первого горшка. Восковая оплётка потекла, бечёвка взяла огонь. Волк подхватил шипящий горшок и вложил его в кожаное гнездо пращи.

— Пошёл.

Бурилом отвёл пращу далеко за спину, выкручивая корпус. Впереди, за горящими остовами флагманов, плотной кучей стояли малые княжьи суда. Огонь до них ещё не добрался. На палубах уже мелькали тени стражников, которые в панике пытались обрубить швартовы и оттолкнуться баграми от пылающих соседей.

— Ну что, суки, — выдохнул Атаман. — Постукаемся⁈

И ударил.

Жердь хлестнула из-за спины со свистом. Глиняный горшок ушёл по высокой дуге рыжей кометой и с грохотом обрушился на палубу ближайшей ладьи. Раздался хлёсткий взрыв. Толстые черепки брызнули шрапнелью во все стороны, щедро засеяв сухое дерево, канаты и людей раскалённой смолой.

На палубе истошно завопили. Кто-то, превратившись в живой факел, слепо метнулся через борт и с громким шипением ушёл под воду. Через три удара сердца ладья полыхнула от носа до кормы.

— Следующий! — рявкнул Бурилом.

Волк уже держал наготове второй горшок. Поднёс «Зуб», восковая оплётка брызнула горячими каплями ему на пальцы, но он даже не поморщился. Вложил в кожаное гнездо.

На берегу опомнились. Сквозь рёв пожара прорвался истошный крик:

— На воде! С реки бьют! Лучники!!!

Вода в двух шагах от «Плясуна» плюнула белым фонтанчиком — первая стрела ушла в молоко.

Бурилом не обратил внимания. Он перенёс вес, и жердь снова взвыла. Второй снаряд угодил точно в мачту соседней лохани, заливая огнём тех, кто пытался поднять парус. Третий лёг прямо в середину сбившихся в кучу судов.

Они работали споро, подсвеченные багровым заревом. Волк поджигал и вкладывал, Бурилом бил, отправляя горшки всем корпусом, с оттяжкой. Горшок за горшком.

Над лодкой с мерзким шелестом начало летать железо. Княжьи стрелки палили наугад, в спасительную тьму за границей света, из которой одна за другой вылетали огненные кометы. Очередная стрела со стуком вонзилась в борт лодки, в пяди от колена Волка. Тот только оскалился, вгоняя тлеющую кость в новый фитиль.

— Давай! — хрипел Атаман.

С каждым броском праща становилась всё тяжелее. Бурилом вкладывал в эти удары всю свою тяжесть, всю тёмную злость на князя и его шавок.

Шестой. Седьмой. Гавань превратилась в бурлящий котёл из огня, криков и кипящей воды.

После десятого броска правое плечо Атамана пронзила острая боль. Мышцу свело огнём так, что пальцы на миг разжались, и он едва не выронил пращу в воду…

— Меняемся! Ты бей!

Волк перехватил жердь. Бурилом присел к горшкам. Поджёг, вложил.

Волк метал иначе. Его замах был короче и резче, от плеча. Одиннадцатый снаряд впечатался в судно у самого склада. Громыхнуло, склад обдало горящей смолой. Двенадцатый. Тринадцатый. Волк укладывал их как сеятель, бросающий смерть в речную пашню.

Пятнадцатый грохнул в связке из трёх мелких лодий. Шестнадцатый.

Бурилом поджёг последний фитиль.

— Крайний!

Одна ладья — самая дальняя — ещё пыталась уйти. На ней лихорадочно рубили канаты.

Волк ударил. Горшок разорвался прямо посередине палубы. Рубщик метнулся к борту и сиганул в воду от греха подальше.

Волк опустил пращу и обернулся к Бурилому. Лицо его было красное от жара, грудь ходила ходуном.

— Всё, Атаман. Пустые.

Горело всё. Ни одного целого корпуса на воде. Со стороны Городца доносились истошные крики — подкрепление бежало к воде, но спасать было уже нечего. Княжьего флота больше не существовало.

— Глаза на воду, — бросил Бурилом, возвращаясь к потеси. — Ищи наши головы.

Волк перебрался на нос, лёг грудью на планширь. Зарево слепило, вода покрылась рыжими маслянистыми бликами.

— Давай, щенки, — шептал Волк. — Давай, покажитесь…

Бурилом медленно вёл лодку вдоль кромки света, стараясь держаться в тени.

Плеск.

— Слышу! — вскинулся Волк. — Правее, шагов двадцать!

Из чёрной воды вынырнула мокрая башка, облепленная тиной. Бес.

Волк перегнулся через борт, сграбастал бывшего каторжника за запястье и одним рывком выдернул на палубу. Бес рухнул на днище, хрипло хватая ртом воздух. Его колотила крупная дрожь.

— Живой? — бросил Бурилом.

— М-мой рванул… — выдавил Бес сквозь стук зубов.

— Где остальные? Не видел?

— Н-не знаю. Каждый сам уходил.

Бурилом повёл лодку дальше.

— Атаман! — раздался сиплый голос из береговых камышей.

Гнус торчал в воде по самую шею. Левое плечо блестело свежей кровью. Волк втащил его внутрь.

— Ц-царапнуло, — прохрипел Гнус, зажимая рану. — Я запалил, Атаман. Рыжий где? Кормчий?

Бурилом стиснул зубы. Двое есть. Двоих нет.

— Там! — Волк ткнул пальцем в темноту.

В пятнадцати шагах кто-то неровно грёб, работая только одной рукой.

Рыжий.

Волк вытянул его из воды. Парень упал лицом вниз и долго кашлял, выплёвывая речную воду. Затем с трудом перевернулся на спину. Его расширенные от ужаса глаза дико блестели на перемазанном сажей лице.

— Рыжий, — Бурилом навис над ним. — Где Ярик?

Рыжий сглотнул. Открыл рот, но оттуда вырвался только всхлип.

— Где Ярик⁈ — тихо, но страшно повторил Бурилом.

— Фитиль сдох… — заговорил Рыжий, задыхаясь. — Мой фитиль. Залило. Ярик подплыл… Приказал мне уходить. Я… ушёл.

Он замолчал, глядя в чёрное небо.

— Дальше!

— Он рванул к бочонку. Прямо под стрелами. Я видел, как он фитиль вырвал с корнем… И свой зуб прямо в дыру засунул. В порох.

На палубе стало жутко тихо.

— А потом? — голос Волка дрогнул.

— Оттолкнулся и нырнул. И сразу рвануло. Прямо там. Я ждал… долго ждал. Он не вынырнул.

Бурилом тяжело сглотнул и сжал челюсти. Выбор был страшный, но он был Атаманом.

— Уходим, — бросил он, ложась на потесь. — На стрежень.

— Стоять! — Волк вскочил. Глаза у него стали бешеными. — Куда уходим⁈ Он там!

— Там пекло, Волк! Он прямо под бочкой был! Если не разорвало, то утоп. А сунемся в гавань — сгорим вместе с ним или стрелу словим!

— Плевать я хотел! — прорычал Волк, бросаясь к вёслам. — Не брошу! Идём по кромке, в дым, там поищем!

Он рванул вёсла на себя с такой дурью, что лодка прыгнула вперёд. Бурилом скрипнул зубами, но перечить не стал, лишь довернул руль, чтобы не влететь в самое пламя.

«Плясун» скользнул по самому краю огненного ада.

Жар ударил в лицо, заставляя щуриться. Воздух мгновенно стал сухим, обжигающим глотку при каждом вдохе. Вода впереди шипела от падающих пылающих обломков. Волк вёл лодку по границе маслянистого дыма, который стлался над рекой, укрывая их от берега.

На пирсах творился сущий ад. Стража, наконец добежавшая из города, металась на мостках. Вслепую, наугад в дым полетели стрелы. Они со свистом вспарывали воздух и шлёпались в воду, но зацепить лодку сквозь завесу гари у княжьих псов шансов почти не было. Огонь, который ватага сама же пустила по гавани, теперь служил им надёжным щитом.

— КОРМЧИЙ!!! — орал Волк сорванным, страшным голосом. — ЯРИК!!!

Бурилом стоял на корме, прикрывая лицо рукавом и щупая слезящимся взглядом каждую пядь воды среди тлеющей рогожи и почерневших досок. Рыжий, Гнус и Бес перегнулись через борта, вглядываясь в темноту.

Никого. Только рёв пожара, поглотивший все остальные звуки.

Бурилом довёл лодку до самого конца причала, прячась в дымном шлейфе, и развернул обратно. Дым начал редеть, ветер с реки понемногу сносил его в сторону города. Ещё пара минут — и они окажутся на освещённой воде как на ладони. Времени больше не было.

— Волк, — сказал Бурилом.

— Ещё немного…

— Время вышло. Мы сейчас сами вспыхнем.

Бурилом мягко, но непререкаемо положил руку на его плечо. А потом навалился на потесь, уводя лодку в спасительную темноту, подальше от света и дыма.

Волк ворочал веслами, скрипя зубами так явственно, что парни отодвинулись подальше от греха. Только Рыжий лежал на спине, беззвучно плача, размазывая по лицу сажу и слёзы. Бес смотрел в пустоту чёрной воды.

— Ярик погиб, — подводя черту, сказал Бурилом.

Никто не ответил. Только вёсла тихо скрипели в уключинах.

И вдруг в этой мёртвой, звенящей тишине, у самого борта лодки, раздался тихий всплеск, слабый стон и едва слышный скрежет о гладкое дерево обшивки.