Засверкает в кошельках бито серебро,

В кабаках мы прогуляем нажито добро.

Удар пришёл снизу.

Земля дёрнулась. Глина подпрыгнула, камушки запрыгали по берегу, и гул прокатился от воды до леса.

Вода перед заломом встала горбом. Горб продержался один удар сердца и лопнул, разбросав пену на десяток шагов. Брёвна залома дёрнулись, подкинутые снизу. Треск прокатился от берега до берега. Стволы, стоявшие в распор, потеряли опору и поехали. Залом осел, перекосился, и вода хлынула в щели.

Я лежал в глине лицом вниз. Спина горела, камни ободрали кожу, когда Волк рванул меня с залома. Рядом сопел Гнус, вжавшись в землю. Мужики лежали по всему берегу.

— Есть! — Гнус вскочил первым. — Рвануло!

— К воротам! — Бурилом уже стоял на ногах. — Навались!

Берег ожил. Корч бежал к ближнему вороту, за ним Кряж и Сохатый. Лесные хватались за рычаги рядом с нашими. На каждом бревне повисло по десятку мужиков, плечом к плечу.

Я попробовал встать и охнул. Бес подхватил меня.

— Живой?

— Живой. К воде давай, шест нужен.

Бес сунул мне шест. Я доковылял до края мыса, сел и опустил дерево в воду.

Дар показал то, что я хотел увидеть. Замок рассыпался. Взрыв выбил из-под них опору. Два ствола сдвинулись в стороны, третий лопнул посередине. Вся масса залома просела и поехала вниз.

— Тяни!!! — заорал я, обернувшись. — Пошли заразы, поддаются!

Бурилом рявкнул. Мужики навалились на рычаги. Канаты натянулись так, что зазвенели, с них веером полетела водяная пыль. Барабаны заскрипели, мужики уперлись в рычаги, толкнули.

Я следил Даром. Канаты вытягивали замковые брёвна из общей массы. Стволы шли тяжело, с хрустом ломая соседние ветки.

— Левый ворот, поддай! Отстаёт!

Навалились. Бревно со скрежетом поползло ровнее.

— Правое, вышло! — заорал я. Ствол вырвался из залома, и течение тут же дёрнуло его к берегу. — Слабину выбирай! Крути бегом, чтоб канат не запутало!

Мужики у правого ворота сорвались на бег, быстро наматывая провисшую пеньку на барабан. Первый замковый ствол с треском выдрался из залома. Его поволокли к мелководью.

Второй поддался следом. Канат на барабане натянулся, рычаги с натугой провернулись, и бревно со стоном вышло из сплетения.

А вот средний ствол не хотел. Застрял, зацепившись комлем за валун на дне.

Ворот скрипнул так, что казалось, сейчас лопнут рычаги. Мужики упёрлись ногами в землю, жилы на шеях вздулись, но барабан встал колом.

— Стой!!! — заорал я. — Не рви, канат лопнет! Камень держит! Бурилом, отдай назад!

— Чего⁈ — не понял Атаман.

— Слабину дай! Пусть вода его подхватит!

Бурилом понял мгновенно.

— Шаг назад! — рявкнул он своим.

Мужики исполнили сразу. Барабан провернулся в обратную сторону. Канат ослаб. Бешеное течение Прорвы подхватило освобождённое бревно, провернуло его на дне, и оно со скрежетом соскользнуло с валуна.

— Тяни!!!

Мужики с рёвом бросились вперёд. Ворот хрустнул, канат натянулся струной, и последнее замковое бревно вылетело из-под залома.

Прорва словно ждала этого мгновения.

Течение, которое столько времени билось в залом и не могло пробиться, хлынуло в брешь, как вода из прорванной плотины. Сначала тонкой струёй, потом разлилось шире. С каждым ударом сердца поток вырывал из ослабевшей стены новые куски. Стволы, которые держались только потому, что их подпирали замковые брёвна, теперь висели в пустоте.

Река делала работу сама, и делала её с такой яростью, которую человеческими руками не повторить.

Первый ствол оторвался и ушёл по течению, кувыркаясь и разбрасывая пену. За ним второй, следом третий. Потом целый кусок залома, в три сажени шириной, отвалился разом и поплыл, разваливаясь на ходу.

— Ох ты ж мать… — выдохнул Жила, глядя, как мимо него проносит здоровенный ствол, облепленный глиной. — Гляди, какие дуры несёт! Тут же лес целый на дне лежал!

— Лежал, — кивнул Корч. — Теперь плывёт.

Грохот стоял такой, что приходилось кричать. Стволы сталкивались в потоке, ломались, и обломки неслись дальше, подхватывая по дороге камни, глину и мусор. Вода в Прорве помутнела окончательно, став бурой от поднятого со дна ила.

Я сидел на мысу с шестом в воде и следил Даром. Русло вдоль правого берега расчищалось на глазах. Там, где ещё утром стояла стена из спёкшихся стволов, теперь шла вода, и с каждым мгновением проход становился шире. Глубина тоже была достаточная для «Нави».

Я перевел взгляд на два других залома. Они стояли, как стояли. Вода билась в них, отскакивала, делаясь дурной. Прорва по-прежнему была закрыта для тех, кто шёл по стрежню. Любой чужак, сунувшийся в середину русла, нарвётся на эти стены и назад не выплывет.

Но зато вдоль правого берега, у самой кромки, можно пройти как по маслу.

Дверь открылась, а стена осталась.

Я вытащил шест и обернулся к Бурилому и Корчу. Оба стояли рядом, глядя на разваливающийся залом с ошарашенными рожами.

— Чисто, — сказал я. — Вдоль правого берега проход есть. Глубины для «Нави» хватит. Два других залома на месте.

Корч посмотрел на Прорву и ухмыльнулся.

— Как обещал, Кормчий. Стена на месте, — сказал он. — А дверь только мы знаем.

— Только мы, — подтвердил я.

Корч кивнул.

— Не зря тебя мужики превозносят, Ярик, — он протянул руку и я ее пожал.

На берегу загомонили. Лесные хлопали наших по спинам, наши хлопали лесных. Жила обнял Гнуса так, что тот заверещал, поминая хрустящие рёбра. Кряж жал руку Лыко. Щукарь стоял у ворота и гладил барабан.

— Ворот мой, — бормотал он. — Выдержал, родимый. Выдержал.

— Щукарь, ворот Яриков, — сказал Бес, проходя мимо.

— Ярикова придумка, а руки мои! — огрызнулся Щукарь. — Без моих рук его придумка была бы кучей дров!

— И без моих дров была бы куча придумок, — хмыкнул Бес.

Щукарь открыл рот, закрыл и махнул рукой, потому что спорить с Бесом было бесполезно. Все равно на смех поднимет.

* * *

Вечером Корч истопил для нас баню по-чёрному.

Отмывать топлёный сомовий жир в ледяной воде — гиблое дело, а вот в баньке он сошёл вместе с грязью, потом и усталостью. Я, Бес, Рыжий и Гнус сидели и лежали на полках. Четверо «поросят», от которых наконец-то начало пахнуть людьми.

Гнус лежал на животе и ругался сквозь зубы, пока Бес втирал ему в плечи какую-то жгучую мазь, которую дала жена Корча.

— Не дави так, леший тебя дери! — шипел Гнус. — У меня там синяк размером с кулак!

— Терпи. Завтра на вёслах сидеть, — невозмутимо ответил Бес. — Скажи спасибо, что вообще живой.

Мои рёбра тоже выглядели так, будто по ним прошлись дубиной. След от страховочной верёвки налился багровым, при каждом вдохе грудь саднило, но в горячем пару боль притупилась.

Бурилом и Волк сидели ниже, хлестали друг друга вениками так, что листья летели. Волк был весь в старых шрамах, Атаман — не отставал, но сейчас, распаренные и красные, они выглядели просто уставшими мужиками, сделавшими большую работу.

— Знаешь, Кормчий, — Бурилом плеснул ковшом на камни. Печь зашипела, выбросив под потолок облако обжигающего пара. — Я ведь до последнего сомневался. Думал, останемся мы в этой Прорве навсегда. Или сомы сожрут, или в заломе перемолет. А мы вышли.

— Вышли, — кивнул я, вытирая пот со лба. — Потому что вместе тянули.

— Во-во, — кряхтя, подал голос Гнус, переворачиваясь на бок. — Если бы не Волк, который меня чуть пополам не порвал верёвкой, я бы там под бревном так и остался. Волк, ты бы в следующий раз помягче дёргал, а?

Волк молча поднял голову и посмотрел на него сквозь пар. Гнус сглотнул и поспешно добавил:

— Хотя не, нормально дёргал. Как надо. Спасибо, дядь Волк.

Помывшись, мы уселись на бревнах у избы, остывая в прохладном вечернем воздухе, и пили горячий отвар. Хорошо.

Ночь провели в деревне. Спали как убитые.

* * *

Утром Корч поднял народ затемно. Когда мы вышли из изб, на берегу ручья уже стояли гружёные волокуши, на которые уже нагрузили бочонки с копчёной сомятиной, связки мелкой вяленой рыбёшки, и два больших бурдюка с топлёным сомовьим жиром.

— Это что? — Бурилом остановился перед волокушами.

— В дорогу, — сказал Корч, стоявший рядом. — Вам на юг идти, путь неблизкий. Голодные далеко не уплывут.

— Мы столько не просили.

— Всё верно. Это плата от нашей деревни за вашу помощь.

Бурилом посмотрел на Корча.

— Добрый дар, старейшина, — сказал он. — Запомним.

— Запомните, — Корч кивнул. — И дорогу запомните. Когда назад пойдёте — проход вдоль правого берега, мимо первого залома. Мы будем знать, что свои идут.

— А если чужие сунутся следом за нами?

— Не сунутся. Мы за проходом присмотрим. Если кто полезет — у нас свои способы.

Он усмехнулся. Гладя на его усмешку, я вспомнил рассказ про степняков. Лесные умели стеречь своё добро.

Мужики потащили дары к «Нави». Щукарь стоял на палубе, принимал гостинцы и по своей привычке ругался на каждого, кто подавал не так.

— Бочонок на бок не клади, дурья башка! Потечёт! Стоймя ставь, стоймя!

Сохатый, подававший снизу, огрызнулся:

— Я бочки таскать умею, дед!

— Умеет он! Тут не таскать, тут укладывать уметь надо! Разницу, понимаешь⁈ Вон, смотри, Рыжий правильно кладёт, бери пример!

Рыжий молча укладывал бочонки и не обращал внимания ни на Щукаря, ни на Сохатого.

Когда погрузка закончилась, на берегу собрались все. Наши тридцать на палубе и у борта. Лесные провожали.

Корч подошёл к нам с Буриломом, и мы встали втроём, как стояли в тот первый вечер у костра, когда резали верёвки и договаривались.

— Слово вы сдержали, — сказал Корч, глядя на нас. — Хозяев перебили, залом разобрали, проход открыли. Вы оказались людьми. Не все пришлые такие.

— Не все, — согласился Бурилом. — Но мы такие.

— Вижу. Поэтому говорю при всех, — Корч повысил голос, чтобы слышали и на берегу, и на палубе. — Отныне вы нам не чужие. Когда вернётесь — примем как соседей. Слово моё.

По берегу прошёл гул. Лесные кивали, подтверждая слова старосты.

Бурилом протянул Корчу руку. Корч пожал её, и они стояли так пару ударов сердца.

Потом Корч повернулся ко мне.

— Береги себя, Кормчий. Ты чудной, но полезный. Таких беречь надо.

— Постараюсь, — сказал я.

— И вот ещё что, — Корч понизил голос, чтобы слышал только я. — Мои тебя боятся. Думают, ты шаман или вроде того. Не разубеждай их. Пока боятся — уважают. А уважение на этой реке дороже золота.

Щукарь на палубе уже скрипел на Сохатого, прощаясь по-своему:

— Плотник из тебя как из меня певец, но камни трамбуешь на совесть. Бывай, лешак.

Сохатый усмехнулся и протянул руку. Щукарь пожал и отвернулся к мачте, потому что прощаться дольше было не в его привычках.

Жила стоял у воды и махал Гнусу, который уже перелез через борт.

— Пришлый! Если надумаешь жениться — приезжай! У нас девки крепкие, работящие!

— Спасибо, Жила! — крикнул Гнус с палубы. — Но я твою Марфу видел! Если у вас все девки такие, я лучше холостым помру!

— Дурак ты, пришлый! Марфа — это же золото! Просто с характером!

— С характером — это мягко сказано!

Марфа, стоявшая в двадцати шагах, повернула голову и посмотрела на Гнуса. Гнус мгновенно заткнулся и нырнул за мачту.

Мы погрузились. Я перешагнул через борт на палубу и встал на потесь. Дерево руля привычно легло в ладони. Дар начал работу, отрисовывая глубину и течение.

— Отходим! — крикнул я.

«Навь» отошла от берега и развернулась носом к Прорве.

— Вёсла на воду! — скомандовал Бурилом. — Малый ход!

Мужики разобрали гребь и навалились. «Навь» пошла к проходу. Я повёл её вдоль правого берега, держась в десяти шагах от скал. Течение здесь было сильное, но ровное, без водоворотов и той дури, которая творилась посередине. Без залома я читал русло, как открытую ладонь.

Прорва ревела слева. Мужики, сидевшие на вёслах, косились на бурлящую середину и молча налегали. Никто не разговаривал и не шутил. Даже Гнус молчал, потому что дело серьёзное. Заставить Гнуса молчать можно было только настоящим страхом или работой.

Проход был узкий. «Навь» шла по нему впритирку. Я ворочал потесью непрерывно, удерживая корабль на узкой полосе чистой воды. Справа скалы, слева залом и бешеная вода.

— Прямо! — командовал я. — Ровнее держи, левый загребной машет сильнее правого!

— Левый борт, полегче! — рявкнул Бурилом. — Лыко, не рви, ровнее давай!

— Да я ровно гребу! — огрызнулся Лыко. — Это течение тянет!

— Течение тянет, а ты думай! Подстраивайся!

Брызги летели на палубу, мужиков окатывало ледяной водой на каждом гребке. «Навь» шла тяжело, продираясь через поток, но шла ровно и уверенно.

Место, где стоял залом, мы прошли даже не заметив. Просто течение на мгновение дёрнулось, вода закрутилась мелкими воронками, и тут же успокоилась. Я глянул Даром влево — обломки залома ещё лежали на дне.

За заломом русло расширилось. Течение ослабло, дно ушло вниз, и «Навь» вдруг пошла легче, будто сбросила с себя невидимый груз.

— Глубже стало, — сказал Рыжий, заглядывая за борт.

— Глубже, — подтвердил я. — Прошли.

Одно слово, за которым стоял пот, риск и тяжёлый труд. Ради этого момента мы жгли флот, строили «Навь», пёрлись через пол реки, чуть не утонули на Прорве, перебили три десятка сомов и взорвали вековой залом.

Прошли.

Гул Прорвы слабел за кормой. Река расходилась вширь, берега расступались, а впереди лежала спокойная, широкая вода, блестящая на утреннем солнце. Незнакомая вода, по которой до нас не ходил никто.

— Парус! — скомандовал я.

Мужики вскочили. Полотнище поползло по мачте, расправляясь, хлопнуло раз, другой и поймало ветер. «Навь» дёрнулась и пошла, набирая ход. Вода зашипела под днищем. Я почувствовал, как корабль словно оживает и перестаёт быть посудиной, которую тащат на вёслах, и снова становится крылатым речным зверем, летящим по воде.

Щукарь стоял на носу. По его лицу было видно, что старик доволен.

Бурилом поднялся и посмотрел вперёд, на незнакомую реку, по которой ещё вчера они не могли пройти, а сегодня летели под полным парусом.

— Ну что, Кормчий, — сказал он. — Вот она, южная река. А за ней бусурманское золото.

— За ней, — кивнул я.

— Тогда держи курс и пусть попробуют нас догнать.

«Навь» шла на юг. Три паруса несли её вперёд. Прорва осталась за кормой.

Впереди лежала новая, неизведанная река.

Мы шли за золотом. Шли за жизнью, которую заслужили.