Не ковыль-трава шумит, не костёр горит,

То ватага на воде с ветром говорит.

Кто князьям не бил челом, тот ушёл в бега,

Нам постель — сырой ушкуй, дом — чужие берега.

(Ушкуйничья, боевая)

Лес кончился на второй день.

Сначала ельник поредел, разбавившись берёзами и осинами. Потом берёзы отступили, уступая место низкому кустарнику. Берега пошли пологие, открытые, с широкими луговинами. Река раздалась вширь, и небо над ней стало огромным, без привычной рамки из еловых вершин.

А потом мы увидели деревни. Точнее, то, что от них осталось.

Первая стояла на правом берегу, на невысоком холме. Стояла — сильно сказано. Чёрные печные остовы торчали из земли, как обломанные зубы. Стены сгорели, крыши обвалились, а среди головёшек уже пробивалась трава. Плетни вокруг огородов повалились, колодезный сруб обуглился и рассыпался. Людей не было. Ни живых, ни мёртвых.

— Степняки, — тихо сказал Щукарь, стоявший рядом со мной у борта.

— Давно жгли? — спросил Бурилом.

— Трава через головешки прёт, — Щукарь прищурился. — Прошлый год, может, позапрошлый. Людей угнали. Кто не побежал, того в полон, а кто побежал… — он не закончил и сплюнул в воду.

Вторая деревня открылась через полверсты. Та же картина — чёрные печи, обугленные срубы, запустение. Третья попалась ещё через версту, на левом берегу, и эта была побольше, дворов на двадцать. Тоже мёртвая.

Гнус замолчал на полуслове. Он что-то рассказывал Клещу про Городец, размахивая руками, увидел сожжённые дворы и заткнулся. Мужики на палубе притихли.

Бурилом стоял рядом, глядя вперёд.

— Вот он, Кормчий. Степной край. Тут хозяева те, кто на конях и с луками. Приходят, жгут, угоняют людей. А кто не спрятался — того в землю.

— Ничего, Атаман, — сказал я. — Скоро хлебнут они сторицей. Подожди.

Бурилом посмотрел на меня и медленно покачал головой. Он и хотел бы поверить, но прожил слишком долго, чтобы верить в такое.

— Золото нам нужно, Кормчий, — сказал он, отворачиваясь к реке. — Чтобы о таком думать. А для золота нужны бусурманские купцы. Тут их дорога, с юга на север везут шёлк, серебро, пряности. На вёслах у них рабы сидят, потому что против течения иначе не подняться. Жирная дичь, но зубастая.

— Поглядим, Атаман, — сказал я и ухмыльнулся. — Мы теперь тоже не без зубов.

— Это да, — кивнул Бурилом. — Только осталось придумать как мы их искать и брать будем.

— Искать, другого выбора нет, — сказал Бес, пожимая плечами. — Пройти подальше вниз, авось и сыщется.

— Река большая, Бес. Будем метаться, как щуки слепые, и тогда нас самих заметят раньше, чем мы кого найдём. Тут степняки по берегам рыщут, слух пойдёт быстро. Нет, искать не будем. Я думаю вот что. Сядем в нору и будем ждать, пока добыча сама придёт. Кто-нибудь да покажется.

— Дело говоришь, — согласился Волк. — Шариться по открытой воде нам не с руки. Лучше засаду устроить и подождать. Желательно в таком месте, чтобы нам выгоднее было.

Бурилом посмотрел на меня.

— Кормчий, ты реку чуешь. Попробуй найти нам такое место.

Я кивнул и отпустил свой Дар. Он потёк через потесь и развернулся, прощупывая реку впереди.

* * *

Солнце почти в зенит встало, когда я нашел нам подходящее место.

Даром я увидел, что дно впереди вдруг пошло косами. Песок наваливался с обоих берегов, мели торчали то тут, то там, а между ними вился петляющий, как тропинка между кочек, стрежень. Для «Нави» с её небольшой осадкой пройти даже не по стрежню можно, а вот тяжёлый купец, идущий вверх на вёслах, тут будет ползти шагом и молиться, чтобы не сесть брюхом на мель.

Обнаружив такое удобное место, я принялся искать нам место для засады и вскоре нащупал старицу. Карта в голове показывала, что рукав этот глубокий и тихий.

— Нашёл, — сказал я, взял нож, присел и нацарапал по палубной доске линию. По бокам насечки.

— Вот река. Вот мели. Между ними стрежень, — нож пошёл зигзагом. — Узкий, извилистый. Любой купец с осадкой тут парус сбросит и пойдёт на вёслах, потому что на поворотах парус бесполезен, а на мель сесть — раз плюнуть. А мы сидем вот тут, — ткнул в сторону от линии. — Там старица. Вход в нее за камышом, с воды не видно. Купец входит в змейку, ползёт по стрежню, мы выскакиваем оттуда навстречу и берём его.

Волк наклонился над рисунком и долго его разглядывал, водя пальцем по зигзагу стрежня. Потом кивнул, и по этому кивку, я понял, что Волку место нравится, а Волку нравились только те места, из которых можно бить наверняка.

Бурилом провёл пальцем от старицы до змейки, прикидывая расстояние.

— Место доброе, — сказал Атаман. — Веди туда, кормчий.

Старицу нашли в полуверсте от змейки. Я вёл «Навь» вдоль берега, щупая Даром камыш, и чуть не проскочил мимо — вход казался просто прогалом между кустами. За камышом Дар показывал глубокую воду, и я повернул потесь.

— Паруса долой. Вёсла на воду, тихий ход.

Полотнища сдёрнули, мужики разобрали гребь. «Навь» ткнулась носом в камыш и полезла напролом. Камыш трещал и ломался под форштевнем, расступаясь перед корпусом. За кормой тянулась широкая полоса примятых стеблей. Через минуту «Навь» выскользнула в старицу и встала на тихой воде.

Внутри оказалось просторно. Берега в камыше, за камышом ивняк, и тишина такая, что слышно было, как лягушки квакают.

— Глубина? — спросил Бурилом.

Я прикинул Даром.

— Полторы сажени. Не сядем.

— Тогда поглубже заходим, подальше от русла, чтоб не болтаться у входа.

Мы прошли по старице вглубь, обогнули камышовый островок и нырнули за старую иву, которая свесила ветви до самой воды. Для нас она послужит занавеской. Здесь нас с реки не увидишь, даже если в старицу заглянешь.

Рыжий кинул канат на иву и затянул. Мужики попрыгали на берег, разминая затёкшие ноги. Гнус первым делом прошёлся по берегу, огляделся и присвистнул.

— А ничего тут. Уютненько. Как у бабки в подполе, только мокро.

— В подполе крысы, — заметил Бес, спрыгивая на берег.

— Мы и есть крысы. Большие, злые, с самострелами.

За маскировку взялись без команды, потому что каждый понимал — мачты над камышом торчат, как персты, и если кто-то с реки глянет в нашу сторону, всей засаде конец. Лыко и Сивый рубили ивняк и передавали на палубу. Клещ обвязывал мачту. Ветка за веткой она обрастала зеленью, теряя очертания. Рубец закидывал борта камышом, сгребая стебли погуще, чтобы тёмное дерево не просвечивало. Рыжий молча таскал охапками и укладывал. Получалось у него лучше, чем у остальных, потому что Рыжий любое дело делал аккуратно.

Щукарь стоял на палубе и был недоволен. Он всегда был недоволен, когда кто-то делал что-то с его кораблём, даже если делал правильно.

— Выше вяжи! Мачта торчит!

— Дед, старицу с воды не разглядеть, — сказал Клещ, утирая пот. — Мы за двумя поворотами и за ивой.

— Тебе не разглядеть, а южане глазастые! У них на мачтах дозорные сидят, сверху всё видно! Делай как сказал, и не спорь!

Клещ вздохнул и полез выше.

Гнус притащил охапку веток, бросил на палубу и сел, отдуваясь.

— Бес, мы за этот поход столько раз камышом обвешивались, что я скоро сам зарасту. Были черти, были поросята, теперь кусты.

— Кусты молчат, — сказал Бес.

— Намёк понял, но не принял. Рыжий, а тебе не кажется, что мы как-то часто прячемся? Может, мы не ушкуйники, а мыши?

Рыжий посмотрел на него и протянул ветку прямо в лицо. Гнус отмахнулся и заткнулся. На время.

Вскоре «Навь» стала частью берега. Мачта пропала в зелени, борта слились с камышом, и даже зная, где стоит корабль, я бы его с воды не углядел. Щукарь обошёл палубу, подёргал ветки, проверил, крепко ли держится, и остался доволен, хоть и не сказал этого вслух. Просто перестал ворчать, а у Щукаря это была высшая похвала.

Бурилом обошёл старицу по берегу, осмотрел выход, прикинул расстояние и вернулся довольный.

— Годится. Кто на мыс пойдёт за рекой следить?

— Я пойду, — сказал я и махнул рукой Бесу.

— И я, — Бес поднялся, подхватив топор.

С нами увязались Рыжий и Гнус, и Волк засобирался, проверяя самострел.

— Пятеро на мысу — не много? — спросил Бурилом.

— В самый раз, — ответил Волк. — Если что случится, впятером отобьёмся. Вдвоём на чужом берегу сидеть — дурное дело.

Бурилом кивнул.

— Остальные здесь. Увидите добычу — бегом сюда.

Мы перемахнули через борт и пошли к мысу.

* * *

До мыса шли через ивняк. Мошкара налетела сразу, будто ждала этого момента.

Мыс выдавался в реку языком, заросшим кустами. С него просматривалась вода в обе стороны — вверх по течению до поворота и вниз, к змейке. Хорошее место. Мы залегли в кустах, и началось самое поганое — ожидание.

Солнце жарило. Мошкара висела столбом, садилась на шею, на руки, лезла в глаза. Волк лежал за кустом и не шевелился, будто мошкары не существовало. Бес привалился к стволу ивы и закрыл глаза, положив руку на топор. Рыжий лежал на животе, глядя на воду, и молчал.

Гнус маялся. Ёрзал, хлопал себя по шее, чесался и вздыхал.

— Бес, — прошептал он. — Бес, я сейчас сдохну. Она мне в ухо залезла. В левое. Сидит и жужжит.

— Тряхни головой, — сказал Бес, не открывая глаз.

— Тряхнул. Перелезла в правое.

— Значит, теперь в обоих ушах тихо.

— Издеваешься?

— Гнус, — сказал Волк, не поворачивая головы. — Ещё слово, и я тебя в реку скину. Там мошкары нет.

Гнус заткнулся. Впрочем ненадолго.

Время тянулось очень медленно, от блеска на воде болели глаза. Я смотрел на стрежень и ждал. Ожидание хуже любой работы, потому что когда работаешь — не думаешь, а когда лежишь в кустах и ждёшь, голова начинает перебирать всё, что может пойти не так.

— Как думаешь, Кормчий, — тихо спросил Бес, — придут сегодня?

— Не знаю. Может, сегодня. Может, завтра или через неделю.

— Через неделю мошкара меня доест, — пробормотал Гнус в траву.

— Мошкара тебя не доест, — сказал Бес. — Ты невкусный.

— Ей так не кажется.

Рыжий чуть повернул голову и посмотрел на Гнуса. Потом снова отвернулся к реке. Этого хватило — Гнус вздохнул и замолчал, на этот раз по-настоящему.

Прошло ещё сколько-то времени, солнце перевалило за полдень. Волк вдруг встрепенулся и чуть приподнял голову.

— Вижу, — сказал он одними губами.

По стрежню, из-за поворота, неспешно выгребал струг. Крепкая купеческая посудина, гружённая так, что борта чуть ли не цепляли воду. На палубе человек десять-пятнадцать: гребцы потели на вёслах, сам хозяин стоял у потеси, да охранники в кожаных рубахах скучали с копьями. Для любой обычной ватаги — добротная добыча.

Бес тут же открыл глаза и подобрался. Гнус приподнялся на локте, напрочь забыв про мошкару. Его глаза хищно загорелись. Сработал охотничий рефлекс, что живёт в каждом ушкуйнике и бьёт в голову, когда добыча сама идёт прямо в руки.

— Кормчий, — прошептал Гнус. — Вон он. Один, без охраны. Мы его…

— Нет, — сказал я.

— Ярик, да мы его за милую душу… — горячо зашептал Гнус, уже подтягивая под себя ноги для рывка.

— Остынь, брат, — я положил руку ему на плечо, возвращая обратно в траву. — Пропустим.

— Ты чё, Кормчий? — Гнус непонимающе заморгал. — Струг-то добротный! Пол корабля добра точно есть!

— Есть, — спокойно кивнул я, не сводя глаз с воды. — Медь, пенька да воск. А теперь раскинь умом, Гнус. Мы эту лохань возьмём, крови нальём, корабль спалим. Дым на десять вёрст потянет. Засаду, которую полдня готовили, засветим ради пары сундуков?

— Дело Кормчий говорит, — вдруг впрягся Волк, даже не повернув головы. — Возьмём этих — река затаится. Слух пойдёт, и большая рыба в нашу заводь уже не сунется.

— Во-во, — я кивнул. — Мы тут за кушем сидим, от которого трюм «Нави» по швам затрещит. А эти пусть плывут. К тому же наши они. Чем больше мелочи тут ходит спокойно, тем вернее крупный купец пойдет. Нас тут пока не ждут и это нам на руку. Понял?

Гнус почесал затылок, прикинул одно к другому и медленно выдохнул, отпуская азарт.

— Понял, Кормчий. Ждём большого.

Бес без лишних слов снял ладонь с рукояти топора и снова привалился к стволу.

Струг прополз мимо мыса в полусотне шагов. Хлопали вёсла, на палубе лениво переругивались охранники, пузатый хозяин давил на руль. Сытая, беспечная дичь. Они прошли вверх по течению и скрылись за изгибом русла.

Я повернул голову. Волк смотрел на меня.

На его лице медленно расползался кривой, жутковатый оскал. Так скалится матёрый хищник, который увидел в молодом своё собственное отражение.

— Волчья хватка, Кормчий, — бросил он едва слышно и отвернулся к реке.

Больше он не добавил ни слова, да и не нужно было.

Мы лежали в кустах и ждали.

Солнце уже катилось к вечеру, когда Волк снова молча поднял руку.

Мы все разом повернули головы туда, куда он смотрел — вниз по течению, за изгиб русла.

Там показались паруса.

Сначала вынырнул узкий струг с низкими бортами и десятком гребцов. На носу замер дозорный, щурясь на закатное солнце.

А вот за ним медленно выползала здоровенная посудина. Я видел такую посудину впервые и сразу понял, почему Бурилом назвал их «жирной дичью». Это был огромный, пузатый корабль с глубокой осадкой и высокими надстройками на носу и корме. Его грязно-жёлтый парус ловил боковой ветер, но тянул скверно, поэтому купец полз против течения на одних вёслах. Два десятка длинных жердей с каждого борта поднимались и опускались разом, словно лапы гигантского водяного жука.

Следом показался третий парус — ещё один дозорный струг — замыкал строй шагах в ста позади.

Гнус лежал рядом со мной. Глаза у него стали круглыми и он аж сипло выдохнул от увиденного. Бес приподнялся на локтях, и не мигая глядел на громадину. Рыжий окаменел. Волк щурился, а его пальцы гладили топорище.

Когда торговец показался целиком, мы смогли разглядеть людей. На носовой и кормовой надстройках в закатном свете тускло блестели кольчуги и шелома воинов. Между надстройками, вдоль бортов, сидели гребцы. Даже отсюда было видно: тянут они не по своей воле. По центру от кормы к носу расхаживал надсмотрщик с длинной плетью.

На торговце гребли прикованные к банкам смертники, толкающие эту махину вперёд.

— Мать честная, — выдохнул Гнус одними губами. — Какая туша.

— Тихо, — осадил Волк.

— Сколько сабель? — едва слышно спросил Бес.

Я быстро прикинул. На надстройках десятка два воинов. На стругах ещё по пятнадцать. Итого под полсотни вооружённых гридней против наших тридцати.

Торговец неумолимо полз к «змейке», до неё оставалось с полверсты. Скоро они сбросят парус и пойдут нащупывать стрежень вслепую. Их ход упадёт настолько, что мы влетим в них раньше, чем дозорный успеет раскрыть рот.

Волк тронул меня за плечо. Я кивнул.

Мы поползли назад, вглубь зарослей. Двигались на локтях и коленях, не поднимая голов, пока кусты надёжно не скрыли реку. Волк поднялся первым, и мы рванули к лагерю, продираясь сквозь ивняк и перемахивая через корни.

Гнус бежал впереди всех, пятки так и мелькали. Страх и азарт — по сути одно и то же чувство, просто зовут его по-разному. Сейчас эта дикая смесь гнала нас к старице быстрее любых приказов.

Вскоре показалась старая ива и заводь. Наша замаскированная «Навь» сливалась с зеленью так идеально, что я на миг её потерял, пока Бес не ткнул пальцем.

— Подъём! — рявкнул я, на ходу перелезая через борт. — Все на корабль! Идут!

Лагерь всполошился. Дремавшие мужики вскакивали, на ходу собирая манатки. Бурилом оказался на ногах первым и одним слитным движением запрыгнул на корабль.

— Что там? — рыкнул Атаман.

— Здоровенный торговец, с двумя дозорными стругами. На вёслах рабы.

Бурилом хищно оскалился.

— Крупная рыба.

— Ещё какая. Идут к «змейке», скоро сбросят парус. Если выйдем сейчас — перехватим в самом узком месте.

— Камыш за борт! — взревел Бурилом. — Ватага к бою! Сбрую надеваем! Вёсла на воду!

Мужики срывали маскировку с такой яростью, будто от этого зависела их жизнь. Ветки летели в воду, камыш драли охапками. Десяток ударов сердца — и «Навь» снова стала хищным кораблём.

Рыжий и Клещ скинули канат с ивы. Щукарь встал у мачты, готовый рвануть канат по первой команде. Волк уже раздавал самострелы и расставлял дружину вдоль бортов.

Бурилом встал на носу, поигрывая топором. Я натянул куяк и сжал рукоять потеси. Дар привычно потёк через дерево, показывая выход из старицы, стену камыша и саму реку, по которой прямо в наш капкан ползла добыча.

— Готовы? — крикнул я.

— Готовы! — ударили в ответ тридцать глоток.

«Навь» замерла на выходе из старицы, как натянутая тетива. Оставалось только отпустить.