Гусляр песню не допел, оборвал струну,

Свистнет стрелка из-за леса, позовёт ко сну.

До деревни шли через лес. Тропы не было. Только деревья, кусты и поваленные стволы. Корч шёл между ними так уверенно, будто шагал по мощёной дороге, а мы ломились следом как стадо кабанов.

Когда деревня открылась, я понял, почему их никто не нашёл за три поколения.

Сначала я увидел обычный лесной холм, поросший мхом и кустами, каких в этой чаще десятки. Потом сообразил, что это не холм, а крыша, заросшая дёрном и мхом так, что от земли не отличишь. А под крышей приземистая изба, вросшая в землю по самые оконца.

И таких холмов-изб было два десятка с лишним.

Они стояли вдоль ручья, прячась в ельнике. Каждая была утоплена в землю, обложена дёрном и засажена мхом. С десяти шагов пройдёшь мимо и не заметишь. Дворы крепкие, обнесённые плетнями, и всё сделано на совесть — без единого гвоздя, одними топорами, так, как умели рубить деды Корча и как теперь рубили его мужики. Скотный двор в стороне, за ним огороды, расчищенные среди деревьев. Кузня маленькая, вросшая в склон. Дым из неё уходил не вверх, а вбок, по канаве, растекаясь в ельнике, чтобы издали ничего не заметили.

Настоящая лесная крепость, которую не нужно защищать стенами, потому что сам лес был её стеной.

— Ничего себе, — пробормотал Гнус, вертя головой. — Тут целая деревня, а с реки — ни дымка, ни звука. Как так-то?

— Три поколения старались, — сказал Корч без хвастовства.

Нас разбирали по домам. Лесные мужики, которые ещё вчера ползли к нашему костру с ножами, теперь стояли у своих изб и махали рукой — заходи, гости. После совместной охоты злость перегорела, как перегорает хворост в костре, оставляя после себя только угли. Но когда я проходил мимо, они отводили глаза или, наоборот, смотрели слишком пристально. Женщины прятали детей за спины, а одна старуха, стоявшая у крайней избы, сотворила обережный знак.

Для них я был чудной. Тот, кто видит воду насквозь и убивает Хозяев громовой смесью. Не враг, но и не обычный человек. Что-то среднее между шаманом и оружием, которое опасно даже когда лежит без дела.

Корч, видимо, понимал это лучше других, потому что забрал меня к себе без разговоров. Бурилома и Волка тоже — Атамана по праву старшинства, Волка потому что Волк. Оставлять его ночевать среди чужих людей без присмотра Корч явно не хотел.

Изба Корча была просторнее остальных. С низким потолком, закопченными стенами и полом, застеленным шкурами поверх досок. Внутри пахло дымом и сушёными травами. Жена Корча, невысокая, женщина с тёмными глазами, молча поставила на стол кувшин с чем-то крепким. От напитка по избе пошёл крепкий хлебный дух.

От еды мы отказались. Сомятиной так наелись, что кусок в горло не лез.

— Добрая изба, Корч. Крепко рубишь, — прогудел Бурилом.

— Отец рубил и меня учил, — ответил Корч, разливая по кружкам из кувшина. — Он говорил — изба должна быть такая, чтобы медведь мимо прошёл и не заметил. Мы так и рубим.

— И медведи не замечают?

— Медведи нет. Люди тоже. До вас сюда никто не добирался с реки. Со стороны леса один раз сунулись, но это другая история.

Волк с интересом поднял голову.

— Кто сунулся?

Корч помолчал, покрутил в руках кружку. Потом заговорил:

— Два года назад дело было. Прибежали дозорные с южного края, говорят — конные на окраине. Мы прикинули, душ полсотни наберется. На мохнатых низких лошадях, с луками да саблями. Степняки, одним словом.

— Полсотни, — Волк присвистнул. — Искали деревеньки, чтобы пограбить. Паскуды.

— Они и есть, — кивнул Корч и нехорошо улыбнулся. — Зачем пожаловали — не знаю. Может, охотники наши следы оставили, дым кто-то увидел, а может, просто вдоль реки шли и на наш лес наткнулись. Степняки ведь как саранча — идут и жрут всё, что попадётся. Людей в полон угоняют, избы палят.

Жена Корча молча поставила на стол ещё один кувшин и ушла за печь. По тому, как она отвернулась, я понял — эту историю она слышала не раз и вспоминать её не хочет.

— Полсотни конных, — продолжал Корч. — В кожаных панцирях, у некоторых железные бляхи на груди. Луки у каждого. В чистом поле они бы нас вырезали и не заметили. Из железа у нас — топоры да рогатины. Против конного лучника в поле с рогатиной делать нечего.

— Значит, в лес затянули, — сказал Бурилом.

— Затянули. Но сперва мы баб и детей в дальний зимник увели. Потом вернулись и начали готовить встречу.

Он отпил из кружки.

— Три дня ямы копали, растяжки ставили. Тропу к деревне сделали приметной — ветки надломили, траву примяли, будто кто-то бежал в слепом страхе. Они должны были подумать, что мы следы в панике оставляем. А мы не бежали. Мы ждали. На четвёртый день они вошли в лес. Всем отрядом, верхом. Лес тут старый, между деревьями конный пройдёт спокойно. Они и ехали не таясь.

Корч замолчал на мгновение.

— На первой версте мы их не трогали. Решили, пусть привыкнут, решат, что лес пустой. На второй версте тропа вывела их к болотине. С виду ровная поляна, зелёная трава, а под травой топь по брюхо лошади. Обходить можно по краю, узкой тропкой, но её знать надо. Они не знали.

— Сколько увязло? — спросил Бурилом.

— Передний десяток ушёл по грудь разом. Болото их схватило как клещами. Лошади бьются, степняки орут, а задние напирают, потому что не видят, что впереди творится. Ещё пяток в топь влетели сдуру. Кто с коня соскочил — увяз сам, кожаный панцирь тянет не хуже кольчуги. И тут мы ударили.

Волк одобрительно хмыкнул.

— Ударили из кустов, с двух сторон, — Корч говорил о бое спокойно, как о мужицкой работе. — Стрелами с широкими наконечниками, какими лося бьём. Целили в лошадей, потому что пеший степняк в лесу — это пол степняка. Они мечутся, развернуться на узкой тропе не могут, задние давят на передних. Стреляют по кустам вслепую. А мы били и отходили, не давая им выстроиться. К вечеру положили два десятка коней и полтора десятка людей.

— И остальные не ушли? — спросил я.

— Куда? Назад через болотину? Под обстрелом? Они встали лагерем прямо в лесу, развели костры и просидели всю ночь. Мы не нападали. Просто бродили вокруг в темноте и сучьями хрустели, чтобы они не спали.

— На второй день они пешком попытались прорваться, бросив лошадей, — продолжал Корч. — Шли кучей, щитами закрывались. Но в чаще щит — обуза, за каждый сук цепляется. Мы им две подрубленные сосны на головы уронили. Пятерых придавило разом. Остальные кинулись врассыпную, и тут мы их брали по одному. Один забежал в овраг — там яма с кольями. Другой на дерево зачем-то полез — мы его стрелой сняли. Третий нарвался на растяжку и поймал лицом бревно с шипами.

— К третьему дню? — спросил Бурилом.

— Их десятка полтора осталось. Без еды и воды — к ручью мы их не пускали. Они уже не шли, а брели. Двое дрались между собой за последние капли. Мы просто шли рядом и ждали.

— И добили, — сказал Волк.

— Добили. На четвёртый день они сели на поляне и стали ждать смерти. Мы им её дали. Тела отвезли к болотине и утопили. Лошадей, которые уцелели, забрали себе.

Тишина стояла в избе. Огонь потрескивал в печи, за стеной шумел ручей.

Бурилом посмотрел на Волка, а тот на него. Эти лесные на своей земле оказались страшнее любой дружины. Полсотни конных, и ни один не вышел.

— Хороший рассказ, Корч, — сказал Бурилом. — Теперь понимаю, почему вас три поколения никто не трогал.

— Нас не трогали, потому что про нас не знали, — поправил Корч. — А те, кто узнавал, уже никому не рассказывали. До вас.

— Мы не расскажем, — сказал Бурилом.

— Знаю, — Корч кивнул. — Но подловили вы нас ловко. Мы же как хотели. Ударить и уйти. Еще корабль поджечь, чтобы вы в лесу остались. А вы нас красиво приняли. Сразу видно, опыта у вас поболее нашего. Шаман ваш сказал, что вы флот княжий спалили.

— Было дело, — Бурилом ухмыльнулся. — Знатно мы им петуха пустили.

Бурилом допил из кружки, помолчал и сказал то, о чём я сам думал весь вечер:

— Завтра пойдём к Прорве, глянем на заломы. Кормчий пощупает и решим, за какой браться.

Корч поставил кружку на стол и посмотрел на Бурилома.

— Прежде чем за топоры браться, давай одну вещь проговорим, Атаман. Начистоту.

— Говори.

— Прорва — это наша стена. Если вы сейчас разберёте все заломы и сделаете реку проходимой, через год тут будет торговый путь, а через два — княжья застава. И всё, чем мы жили, накроется.

Бурилом кивнул. Он понимал. Я тоже понимал, потому что думал об этом с того момента, как увидел заломы.

— Мы не будем разбирать все три, — сказал я.

Корч повернулся ко мне.

— Заломов три, — продолжил я. — Они перекрывают проходимые участки Прорвы. Если убрать все, река станет судоходной, и ты прав — через год тут будет не протолкнуться. Нам не нужна судоходная река. Только один проход. Такой, о котором знаем только мы и вы.

— Дальше, — Корч слушал, не перебивая.

— Берём ближний залом, тот, что у берега. Он ближе всех, до него проще добраться и работать. Разбираем его, расчищаем проход вдоль берега, где течение послабее. Два других залома не трогаем. Они стоят и будут стоять. Любой чужак, который сунется в Прорву по стрежню, нарвётся на них и назад не выплывет. А мы ходим вдоль берега, по своему ходу.

— И лесные, — добавил Корч.

— И лесные. Ваш проход, наш проход. Больше ничей.

Корч молчал, переваривая. Крутил кружку в руках, смотрел в стол.

— А если кто-то из ваших проболтается? — спросил он. — Мужики напьются, языки развяжутся, и пошёл слух гулять.

— Мои не проболтаются, — сказал Бурилом. — Они знают, что бывает с теми, кто лишнее болтает. Но даже если кто-то узнает, что проход есть, он не узнает, где именно. Прорва большая, попробуй найди нужное место, если не показать.

Корч посмотрел на меня, потом на Бурилома.

— Ладно. Один проход. Два других стоят. Если так, я согласен. Прорва остаётся стеной, просто в стене будет дверь, о которой знаем только мы.

— Всё так, — подтвердил я.

— Тогда завтра идём смотреть, — Корч поднялся из-за стола. — Покажу вам ближний залом, тот, что у правого берега.

* * *

Утром мы вышли к Прорве.

Корч повёл нас по гребню обрыва, мимо оврагов и бурелома, к тому самому мысу, про который говорил вечером. Шли вдевятером — Корч, Кряж, Бурилом, Волк, я, Бес, Гнус, Рыжий и Сохатый.

День выдался пасмурный, небо затянуло серой пеленой, и Прорва в этом свете казалась ещё паскуднее, чем при солнце. Река катила тёмную воду.

С гребня я впервые увидел Прорву целиком, и то, что увидел, подтвердило всё, что показывал Дар. Широкая, почти овальная, она раскинулась от берега до берега, и посреди этого бурлящего хаоса стояли три залома. Между заломами река бесилась так, что сунуться туда мог только самоубийца, и именно поэтому заломы были ключом ко всему. Убери их, и Прорва станет просто опасным, но проходимым участком реки. Оставь, и она останется тем, чем была три поколения, — стеной, за которой можно прятаться.

Ближний залом стоял у правого берега. Мыс, на который вёл нас Корч, выдавался в воду прямо напротив него.

— Вот он, — сказал Корч.

Я спустился к краю мыса, лёг на брюхо, свесил шест вниз и опустил в воду.

Залом раскрылся передо мной. Река спрессовала стволы деревьев в монолит. Глина, ил, мелкие ветки — всё это забило щели до состояния камня. Но любая такая стена на чём-то держится. Я повёл Дар глубже, к самому дну, туда, где течение било в основание завала с максимальной силой.

И нашёл то что искал.

Три огромных ствола, которые когда-то давно принесло паводком, расклинило крест-накрест между дном и береговым откосом. Они образовали «замок». А уже на этот костяк река годами наматывала всё остальное.

Я вытащил шест и сел на краю.

— Там замок на дне, — сказал я. — Три огромных ствола стоят в распор. На них вся эта гора и держится. Канатом их не вырвешь, они в глину вросли.

— Значит, горшок, — кивнул Бурилом.

— Сверху кидать без толку, — Корч мрачно смотрел на кипящую воду. — Течение подхватит и отбросит.

— Да. Нужно засунуть в самый центр залома. Когда рванёт — замок рассыплется, напряжение уйдёт, а остальное река сама растащит, если мы ей воротом поможем. Закладывать придётся руками, — я посмотрел на Атамана. — Снизу, под водой. И лезть мне, потому что только я вижу, в какую именно щель горшок совать.

Волк сплюнул в воду.

— В эту мясорубку? Тебя под брёвна затянет нижним потоком.

— Не затянет, если на канате держать. Обвяжете под мышки петлёй. Вы на берегу. Я поднырну, засуну горшок поглубже, дёрну — вы меня вытаскиваете.

— Десять вздохов под водой в таком течении, — задумчиво сказал Бес. — Выдержишь?

— Выдержу. Зажжём на берегу. Фитилю под водой нихрена не сделается. Отрежу ровно на спуск и закладку.

Бурилом покачал головой.

— Один не полезешь. Во-первых, если залом расшатает, его нужно сразу рвать лебёдкой. Значит, на верхние брёвна нужно петли накинуть ещё до взрыва. Во-вторых, под водой может всякое случиться, одного оставим — не вытянем.

Он обернулся к нашим.

— Городец помните? Кто с Кормчим пойдёт?

Бес шагнул вперёд первым.

— Я.

— И я, — Рыжий встал рядом.

Гнус посмотрел на ревущую Прорву, скривился так, будто съел кислятину, но тоже шагнул вперёд.

— Если меня там бревном по башке убьёт, я вам с того света выскажу. А так — готов.

— Волк, Клещ, вы собираете мужиков и на берегу на канатах, — скомандовал Бурилом. — Каждого обвязать. Чуть что пойдёт не так — рвёте на берег вместе с мясом, не спрашивая.

Корч слушал молча. Потом покачал головой.

— Бешеные вы, речники. Лезть в Прорву под залом — это перебор, но мы поможем чем сможем.

— Жить захочешь — и не туда полезешь, — заметил Гнус.

Я поднялся с камня.

— План есть. Нужны брёвна для ворота, жир — мазаться, чтоб в воде не околеть, и самые крепкие канаты. Пошли обратно в деревню, мужики.

Мы развернулись и зашагали прочь. За спиной ревела Прорва и рёв этот обещал тяжелую работу, которую просто нужно сделать.