Кто на берег оглянулся — тот пропал зазря,

Над холодною водою красная заря.

Я проснулся от холода. Куяк за ночь отсырел и давил на плечи мокрой тяжестью. Я сел на бревне, у которого дремал, и огляделся.

Туман лежал над заводью плотной белой шкурой. «Навь» проступала из него тёмным горбом. На палубе возился Щукарь, проверяя обшивку и снасти в сотый раз. У потухшего костра спали мужики, закутавшись в плащи, а Лыко и Сивый сидели на карауле у кромки леса, прижимая к коленям самострелы.

Лесные тоже выставили караульных и спали. Держались они настороженно, сбившись плечом к плечу. Было видно, что доверие пока не пришло. Оно и понятно. Вчера они ползли нас резать, а сегодня сидят у нашего лагеря и пьют наше варево. Такое за одну ночь в голове не укладывается.

Корч сидел у воды, на плоском камне, и смотрел на туман. Оружие ему пока не вернули, и он это принял спокойно, без обиды. Умный мужик. Понимает, что доверие зарабатывают, а не требуют.

Я поднялся, размял затёкшую шею и подошёл к нему. Сел рядом на камень. Какое-то время мы молчали, глядя на белую пелену, в которой тонула заводь.

— Давно тут живёте? — спросил я.

— Деды пришли, — ответил Корч, не поворачивая головы. — Мой дед с другой большой реки ушёл, когда князь там мытный двор поставил и начал людей обдирать до нитки. Бежали всем родом, долго шли, пока не нашли это место. Прорва прикрыла.

— Сколько вас?

Корч помолчал, решая, говорить или нет. Потом решил, что уже неважно.

— Дворов двадцать с лишним. Мужиков тридцать, считая меня. Баб и стариков столько же. Детей два десятка.

Большая деревня. Настоящая община, а не горстка беглых оборванцев.

— Избы рубленые?

— А какие ещё? — Корч впервые глянул на меня с усмешкой. — Мы не звери, в землянках не живём. Избы рубленые, скотина имеется, кузня есть, правда, маленькая. Огороды. Бабы лён сеют, холст ткут. Живём, как люди. Только тихо, чтобы никто не прознал.

— И три поколения так.

— Три. Отец мой здесь родился, я и дети мои здесь родились. Другой жизни не знаем.

Он помолчал и добавил тише:

— И не хотим знать. Там, за Прорвой, князья друг другу глотки рвут, мытари людей обдирают, ватаги грабят. А тут тихо. Было тихо, пока вы не припёрлись.

Я не обиделся. На его месте я бы тоже злился.

— Мы не за вашим лесом пришли, — сказал я. — И не за вашей рыбой.

— А за чем?

— Нам нужно пройти Прорву и выйти на южную реку. Там бусурманские купцы ходят, богатые, и нам нужно их золото. Но это половина дела.

Корч повернулся ко мне и посмотрел внимательно.

— А вторая половина?

— Место ищем для жизни. Такое место, чтобы ни один князь не добрался. Чтобы стены не нужны были, потому что сама река за тебя стоит.

Я кивнул на туман, в котором тонула Прорва.

— Вот как у вас.

Корч долго молчал, переваривая то что я сказал. Потом невесело хмыкнул.

— Значит, вы такие же, как мы. Беглые.

— Не совсем такие, но суть та же. Ищем место, где нас не достанут. Мы с князем Изяславом в ссоре, мягко говоря. Флот ему сожгли, порт спалили. Когда он новые корабли построит, придёт нас искать на старое место, и лучше бы нам к тому времени сидеть за такой стеной, через которую он не полезет.

— Мать честная, — Корч сделал какой-то странный обережный знак. Я таких ещё не видел. — Вот это вы дали.

Он мгновение подумал, а потом кивнул.

— За Прорвой, значит, — подытожил он.

— За Прорвой. Но для этого нужно сначала через неё пройти. А чтобы пройти — убрать ваших Хозяев. Тут наши дела совпадают, старейшина. Вам Хозяева жить мешают, нам дорогу закрывают. Уберём их — и вам легче, и нам путь открыт.

Корч смотрел на меня. Я прекрасно понимал какие мыслишки у него в голове бродят. К ним пришли люди, которые сожгли княжий флот. Волки пришли, которым нужна берлога, а не чужое мясо. При этом эти волки умеют делать вещи, которые его людям не снились, — громовая смесь, самострелы, корабль о двух мачтах.

— А если останетесь? — спросил он прямо. — Если вам тут понравится и вы тут сядете? Что тогда с нами?

— Тогда соседи, — сказал я так же прямо. — У нас река, у вас лес. Вам нужна рыба и торговля, нам нужен лес и люди, которые знают эту землю. Мы не князья, старейшина. Обдирать не станем. У нас целое село за спиной. Старики, женщины, дети. Нам самим есть чем заняться, кроме как с соседями грызться.

Где-то в ельнике хрустнула ветка. Лыко на карауле вскинул самострел, но тут же опустил. Из тумана, бесшумно, как привидения, выходили лесные. Впереди шёл молодой парнишка. За ним — десяток крепких мужиков с топорами, копьями, гарпунами и мотками верёвок на плечах. Двое тащили волокуши, и от волокуш несло такой вонью, что Гнус, только продравший глаза у костра, сморщился и натянул плащ на нос.

— Макошь заступница, — простонал он. — Это что за дохлятина? Меня сейчас наизнанку вывернет.

На волокушах громоздились кабаньи кишки, позеленевшие за ночь, рыбьи потроха, вонючая бурда в деревянных бадейках и ещё какая-то дрянь, от которой мухи, невесть откуда взявшиеся ранним утром, уже вились столбом.

— Приманка, — коротко сказал Корч, поднимаясь с камня. — Хватит или ещё тащить?

Я посмотрел на волокуши. Требухи было много, вонь стояла такая, что глаза слезились, и кровь в бадейках уже загустела до бурого киселя.

— Хватит, — сказал я. — Пошли смотреть Губу.

Корч повернулся к своим и сказал коротко:

— Они убьют Хозяев. Мы делаем загон. За работу.

Лесные не спрашивали и не спорили. Сразу двинулись за Корчем в ельник. Наши потянулись следом. Две ватаги шли рядом, не смешиваясь, но уже не огрызаясь. Между нами висело то хрупкое, настороженное перемирие, которое ещё не стало союзом, но уже перестало быть враждой.

* * *

Кривая Губа оказалась именно такой, как описывал Кряж.

Это был мрачный залив, врезавшийся в берег узким языком, зажатый с двух сторон обрывистыми склонами, заросшими вековым ельником. Деревья здесь стояли плотно, сцепившись кронами. Внизу, у самой воды, царил вечный полумрак. Вода в Губе была тёмная, спокойная. От неё тянуло тиной и гнилью.

Горловина, где Губа соединялась с Прорвой, было узким, шагов двадцать от берега до берега. Кряж не соврал и про изгиб: горловина шла не прямо, а загибалась, как согнутый локоть. Из-за этого изгиба саму Губу от Прорвы не было видно. Зато прекрасно слышно. Рёв бешеной воды доносился из-за поворота, напоминая, что в полусотне шагов отсюда река сходит с ума.

По обе стороны горла стояли старые, толстые ели, каждая в обхват. Их лапы, свисали до самой воды. Я посмотрел на них и прикинул — если повалить навстречу друг другу, кроны переплетутся крепко. Через такой залом ни один сом не пролезет.

— Годится, — сказал Бурилом, оглядев горло. — Место доброе. Как в капкан их заманим.

Корч кивнул, но промолчал. Он ждал моего слова. Две ватаги стояли на берегу и смотрели, как я спускаюсь к воде с длинным шестом в руках.

Берег здесь был илистый и топкий. Ноги ушли в грязь по щиколотку, прежде чем я добрался до кромки воды. Там я присел на корточки, опустил конец шеста в чёрную воду и закрыл глаза.

Дар потёк по дереву и ушёл в глубину.

Губа раскрылась передо мной. Дно здесь было ровное, без крупных камней и завалов. Глубина у входа — две сажени, дальше, к тупику, чуть мельче, но для сомов хватит с запасом. Я не нашёл здесь нор и подводных ходов, через которые сомы могли бы сбежать. Стены залива состояли из плотной глины, корни деревьев пронизывали её, как жилы.

Я повёл Дар к горловине и дальше, за изгиб, к Прорве. Тут картинка начала рябить. Стоячая вода Губы кончалась, и за поворотом начиналась дурная вода, живущая по своим законам. В ней, на глубине, далеко, на самой границе Дара, шевелились тени. Я их чувствовал смутно, как чувствуешь грозу за горизонтом.

Я вытащил шест, открыл глаза и поднялся. Народ смотрел на меня с ожиданием.

— Дно чистое, — сказал я. — Глубина две сажени, ила по колено. Нор нет, боковых ходов нет. Один вход. Рвать будем в середине, как и сказал Кряж, — я кивнул мужику, подтверждая его слова, — там самое глубокое место.

— А они? — спросил Корч. — Хозяева?

— В Прорве. В ямах лежат. Далеко, но когда кровь по течению дойдёт — придут.

— Сколько их?

Я помолчал, вспоминая то, что показал Дар. Тени были далеко, и считать их на границе видимости было всё равно что считать рыбу в мутной воде.

— Много, — сказал я. — Даже не берусь считать. Да вы и сами видели, что много, когда кормили.

Кряж кивнул. Корч промолчал, только челюсти сжал покрепче. Его мужики переглянулись.

— Горшков хватит? — спросил Корч.

— Хватит, — ответил Бурилом за меня. — Горшков у нас с запасом. Хватит и на Хозяев, и на всё, что за ними приплывёт.

— Тогда не стоим, — сказал Корч и повернулся к Кряжу. — Бери мужиков, начинайте с елей. Подрубы делай аккуратно, чтобы стояли до последнего, но легли, когда скажут.

Кряж кивнул и полез к горловине, махнув рукой лесным. Топоры перешли из рук в руки, зазвучали голоса, и работа началась.

Лесные работали с деревьями уверенно и привычно, как наши мужики работали с кораблями. Сразу видно опыт. Кряж обошёл обе ели, потрогал кору, постучал обухом, послушал, как отдаёт дерево, и показал своим, где рубить.

— Клин с этой стороны, на треть ствола. Подруб с той. Левая ляжет правее, правая левее, кроны сцепятся над водой.

Четверо лесных взялись за топоры и начали потихоньку намечать, выбирая каждый удар, потому что дерево должно было встать на грани — держаться, пока не дадут команду, и лечь, когда дадут, точно туда, куда нужно.

Пока лесные рубили, Сохатый с тремя мужиками полез на ели с канатами. Лезли ловко, обхватывая стволы руками и ногами. Через десяток вздохов они уже были на высоте, откуда до макушек оставалось рукой подать. Канаты обвязали вокруг стволов петлями, концы сбросили вниз. На берегу их подхватили, протянули к толстым пням и заложили узлами. Когда ели упадут, канаты натянутся и не дадут стволам уйти под воду. Деревья повиснут на растяжках, кроны сплетутся ветками, и получится залом, через который сом не пролезет.

Я стоял на мысу и смотрел, как работают, а в голове крутилась другая задача — горшки. Точнее не горшки даже, а фитили. Нужно правильно рассчитать их длину, чтобы они не рванули на дне или на поверхности. Нам нужен взрыв в середине глубины.

— Глубина две сажени, — сказал я Бурилому. — Если горшок рванёт на поверхности, сила уйдёт в воздух. Будет фонтан и шум, а сомам на дне хоть бы что. Если увязнет в иле, ил погасит часть удара. Нужно, чтобы рванул в толще воды, между дном и поверхностью.

Бурилом взял горшок, взвесил в руке и посмотрел на воду.

— Значит, фитиль нужен такой, чтобы горшок успел уйти на сажень и рванул, не долетев до дна.

— Верно. Горшок тяжёлый, тонет быстро. Я прикинул — от броска до дна пять-шесть вздохов. Фитиль режем на три. Запалили, кинули, он уходит вниз, и на третьем вздохе рвёт в середине, где вода самая плотная.

Волк отмотал фитиль, приложил к руке, отмерил на глаз и посмотрел на меня.

— Три вздоха — это вот столько, — он показал отрезок длиной в две ладони.

— Проверим, — сказал я. — Кинь камень такого же веса в воду и прсчитаем, на каком вздохе ляжет на дно.

Волк подобрал булыжник, примерно равный горшку по весу, и швырнул в Губу. Камень ушёл в тёмную воду с плеском, и я закрыл глаза, отслеживая его Даром. Один вздох — сажень. Два — полторы. Три — почти две. На четвёртом коснулся ила.

— Фитиль на два вздоха, — поправил я. — Короче режь. На два, не на три.

Волк отмерил, отрезал ровно и показал мне. Вышло полторы ладони

— Годится, — кивнул я. — Все четыре так делай.

Пока Волк резал фитили, я прикидывал расстановку. Губа была не широкая, шагов пятьдесят от берега до берега. Если кидать с одной стороны, взрыв накроет только половину, а сомы, лежащие у дальней стенки, могут уцелеть и рвануть к горлу.

— Бьём с двух сторон, — сказал я Бурилому. — Ты с Волком на этом берегу, Бес с Клещом на том. По два горшка на каждый берег. Кидайте одновременно, по моей команде, чтобы рвануло разом и накрыло всю Губу от края до края. Перекрёстный удар выйдет и деваться им будет некуда.

Бурилом кивнул и посмотрел на противоположный берег, прикидывая расстояние.

— Докину. Тридцать шагов, не промажу.

— Бес?

— Все сделаю, Ярик, — кивнул тот и ухмыльнулся.

Пока мы стояли у горла Губы, прикидывая расстановку, из ельника послышался шум. Топот множества ног, треск веток и голоса.

Корч обернулся и побагровел.

Из леса валила вся его деревня. Женщины с вилами и тесаками, подростки и даже старики. Они тащили деревянные корыта, козлы для коптилен, связки лозы. Впереди шла крупная женщина в латанном переднике, с таким выражением на лице, от которого даже Бурилом приподнял бровь.

— Стой! — рявкнул Корч, шагнув навстречу. — Кто звал⁈ Я сказал мужики только, а не весь выводок! Куда попёрлись⁈

Женщина остановилась, упёрла руки в бока и посмотрела на Корча так, что старейшина невольно отступил.

— Ты за нас все решил, Корч? — голос у неё был такой, каким перекрикивают бурю. — Три поколения мы этих тварей кормим, мужиков своих хороним, детей к воде не отпускаем, а теперь, когда их бить собрались, мы должны в избах прятаться и ждать⁈ Если бы чужаки хотели нас убить, убили бы уже. Нет уж, старейшина. Мы не воевать пришли, а работать. Или ты думаешь, эти туши сами себя выпотрошат, разделают и на жерди развесят? Кто коптить будет, жир топить? Ты своими лапами?

Корч открыл рот и закрыл. Толпа женщин за спиной Марфы смотрели на старейшину тем самым взглядом, каким женщины во все века смотрят на мужиков, когда решение уже принято и спорить бесполезно.

— Боевые бабы у тебя, старейшина, — хмыкнул Бурилом. В его голосе послышалось неподдельное уважение.

— Других тут не водится, — буркнул Корч и махнул рукой. — Ладно, Марфа. На косу за мысом идите, там берег пологий. Готовьте все пока. Как побьём и на берег вытянем, сразу волочить к вам и разделывать. Но близко к воде не подходить, слышишь? Никому. Особенно мальчишкам.

Марфа кивнула, развернулась и повела свою артель к косе, раздавая на ходу указания таким командирским голосом, что Бурилом покосился на Корча и негромко сказал:

— У меня Дарья такая же. Видать, порода одна.

— Порода, — вздохнул Корч. — Попробуй с такой поспорь. Легче с Хозяином в обнимку нырнуть.

Кривоногий, рыжебородый мужичок, что стоял у воды с двумя рогатинами, заржал, глядя на бабий обоз.

— Марфа пришла! — объявил он так, будто встречал княгиню. — Всё, мужики, Хозяевам конец! Они её голос услышат и сами на берег выпрыгнут, лишь бы подальше убраться!

— Жила, я тебе сейчас рогатину знаешь куда засуну⁈ — донеслось с косы.

— Видали⁈ — Жила обернулся к Гнусу, сияя от восторга. — Вот это баба! Вот это характер! Слушай, пришлый, у вас в ватаге нету кого потише на обмен? Я бы свою поменял, сил моих больше нет.

— У нас Дарья есть, — сказал Гнус с такой мечтательной улыбкой, будто вспомнил что-то прекрасное и далёкое. — Но ты не потянешь, лесной. Она половником насмерть бьёт.

— Половником⁈ — Жила всплеснул руками. — У моей ухват! Ухват, понимаешь⁈ Это пострашнее любого половника будет!

— Хватит! — рявкнул Атаман, и берег затих— Давай по делу. Твоих с рогатинами куда ставишь?

— Кряжа с пятёркой на правый берег, ближе к мелководью, — Корч показал рукой, очерчивая позиции. — Сохатого с четвёркой на левый. Жилу с ними. Те, кто сунется к берегу, получат рогатиной под жабры, и мои мужики их обратно на глубину не отпустят.

— Мои с баграми и кольями встанут на мысу, — кивнул Бурилом. — Лыко, Рубец, Сивый, крючья готовьте. Кто всплывёт брюхом кверху, цепляете и тащите к берегу. В воду не лезть, только с края доставать.

— Лодки наготове держите, — добавил я, не пытаясь убедить мужиков, что после взрывов воевать особо ни с кем не придется. — Потом нужно будет их с середины доставать.

Из толпы на косе вдруг вынырнул пацан лет тринадцати с секачом на длинной ручке. Корч увидел и шагнул наперерез.

— Сёмка. К матери.

Пацан побелел, но с места не сдвинулся.

— Мирон мой батька, ты знаешь, — голос у него ломался, но глаза были сухие и злые. — Я брюхо порю тому, кто его сожрал.

На берегу стало тихо. Жила заткнулся, Гнус отвёл взгляд, и даже Марфа, командовавшая бабами на косе, замерла и повернула голову.

Корч посмотрел на мальчишку, потом кивнул и показал на мужиков Кряжа.

— За ними встанешь. Как тушу на берег вытянут — руби.

Сёмка кивнул и пошёл. Секач в его руках был чуть ли не с него ростом, но держал он его двумя руками крепко.

Люди расходились по местам. Лесные встали у канатов, держащих надрубленные ели. Мужики рассредоточились вдоль воды — по трое, по четверо, прикрывая каждый участок берега.

Оставалось пустить кровь.

Кряж и двое лесных подтащили к горлу волокушу с привадой.

Лить начали от Прорвы. Кровавый след должен идти от бешеной воды к тихой Губе, чтобы Хозяева, почуяв запах, шли за ним и сами заплывали в ловушку.

Сохатый и двое молодых парней спустились туда, где спокойная вода переходила в дурное течение Прорвы. Место было поганое — ноги скользили по мокрым камням, но лесные двигались привычно.

Сохатый опрокинул первый ковш крови в бурлящий поток. Тёмная жижа расплылась по воде, подхватилась течением и ушла вниз, к ямам, где лежали Хозяева. Следом полетели куски кабаньих кишок. Течение подхватило их и понесло, разматывая кровавую дорожку вниз.

— Теперь к Губе, — скомандовал Корч. — Ведите след к горлу, чтоб шли за запахом и не разбегались.

Лесные начали отступать от стрежня к горловине. По пути лили кровь, кидали потроха, размазывали требуху по камням у воды. Бурая полоса потянулась от Прорвы к горлу Губы.

— Гуще! — крикнул Кряж. — Не жалей! Пусть воду закрасит!

Сохатый опрокинул вторую бадейку. Кровь пошла по воде сплошным потоком, окрашивая поверхность. В горло Губы потянулась красная полоса.

Вот только у горла след обрывать было нельзя. Хозяева должны войти в Губу и пойти дальше, к середине, где их накроет перекрёстный удар. Если кровь кончится у входа, твари развернутся и уйдут.

— Кряж, вторую волокушу тащи, — скомандовал я. — Кидайте прямо в середину, туда, где глубина. Пусть дно закроет. Потроха, кишки, всё что есть. Чем больше жратвы на дне — тем дольше они будут стоять на месте и жрать, а не шарахаться по заводи.

Кряж кивнул и махнул своим. Подтащили вторую волокушу, и мужики начали кидать требуху прямо с берега, забрасывая куски как можно дальше, к центру Губы. Кишки шлёпались в воду и медленно тонули. Вокруг них расплывалось мутное облако, от которого вода из чёрной стала бурой.

Жила, забрасывавший потроха с правого берега, зачерпнул ковшом кровяную бурду и швырнул с такой силой, что кровь долетела почти до середины.

— Жрите, суки, — процедил он сквозь зубы. В его голосе не осталось ни тени обычного балагурства. — Жрите, пока можете.

Кровавая тропа теперь шла от глубин Прорвы через горло и дальше, в самое сердце Губы, где на дне лежал целый слой тухлятины. Приглашение на последний ужин.

— Всё, — сказал Корч. — Отходим от воды.

Мужики отступили на берега. На мысу Бурилом стоял с Волком. Напротив, за валуном, Бес с Клещом. Я заметил, как Бес проверяет «Драконий зуб», раздувая тлеющую нить.

Затем опустил шест в воду и закрыл глаза.

Дар потёк по дереву. Губа была спокойна — потроха опускались на дно, кровь расплывалась мутным облаком. Я повёл Дар дальше, через горло, за изгиб, к Прорве.

Далеко в ямах за заломами, что-то шевельнулось. Тени поднимались, все разом, будто кто-то дёрнул за невидимую нить. Почуяли кровь, сволочи.

Я открыл глаза. Все смотрели на меня.

— Почуяли и сюда идут. Готовьтесь, мужики.

По берегам прошёл шорох. Мужики перехватили рогатины. Бурилом положил ладонь на горшок.

Гладкая поверхность Губы пошла рябью. Рябь стала крупнее. У горла, там, где кровавый след входил в заводь, вода вспухла горбом. Показалась тёмная широкая спина, покрытая склизкой кожей.

Первый сом вошёл в Губу.

За ним из мутной воды поднимался второй горб. Третий. Четвёртый.

— Только по моей команде, — прошептал я, стиснув шест.