Ой вы, струги-корабли, смолёные бока,

Широка дорога наша, да беда близка.

Тишина после слов Гнуса про Чернобога висела над костром. Лесные сидели на земле, глядя на меня так, будто я вылез из-под воды с водорослями на голове. Их старший тоже взгляд не отрывал. В его глазах плескался страх, а страх мне был не нужен. На страхе далеко не уедешь — напуганный человек при первой возможности ударит в спину.

Мне нужна злость.

Я шагнул к нему вплотную, так что между нашими лицами осталось полруки. Он был выше меня на голову, шире в плечах, и даже связанный стоял прямо, не горбясь. Но я всё равно смотрел снизу вверх и говорил точно так же.

— Нерест пошёл. Рыба косяками прёт, а вы тут шишки грызёте и репой давитесь, да?

Он дёрнулся и вытаращился с удивлением.

— Чего?

— Того. Вы живёте у реки, в которой рыбы на три деревни хватит, а ловите мелочёвку в заводи, потому что на большую воду соваться ссыте. Усатые свиньи на дне не пускают. Так ведь?

Старший стиснул челюсти. Желваки заходили на скулах.

— И мало того что не пускают, — я не давал ему вставить слово, бил и бил, — вы ещё и кормите их. Потроха таскаете с крутояра. Свою жратву отдаёте тварям, которые вас же и держат впроголодь. Весна, запасы подъелись, зверь тощий, дети пустые миски, небось, облизывают, а вы жирных сомов подкармливаете, чтобы они, значит, вашу деревню в покое оставили.

Я оглядел его людей. Жилистые, крепкие, но и жирка не просматривается совсем. Торчащие скулы, впалые щёки. Не голод, но и не сытость. Привычная, вросшая в жизнь нехватка, которую они уже перестали замечать.

— И называете это волей богов. Ссыкуны.

Волк добавил из-за моего плеча, без насмешки, но таким тоном, что каждое слово ложилось, как пощёчина:

— Хозяева леса. У воды живут, а досыта детей накормить не могут. Жрецы гнилой воды, мать их.

Мужик, который пытался снять часового, рванулся так, что верёвки впились до крови. Рядом зашевелились ещё двое, молодой парнишка побагровел до ушей, и кто-то сзади выматерился так забористо, что даже Гнус уважительно хмыкнул.

Старший молчал. Стоял, стиснув зубы, и я видел, как в нём ломается что-то. Не гордость, гордость как раз просыпалась. Ломалась в нём та привычная покорность, с которой он жил всю жизнь, считая голодную весну и жирных сомов божьим порядком вещей.

И тут его прорвало.

— Да нихрена вы не понимаете, пришлые!!! — заорал он так, что Рыжий на краю костра отшатнулся. — Нихрена!!! Это не рыба!!!

— Не рыба!!! — подхватил мужик с земли, рванувшись в верёвках. Кровь из рассечённой брови залила ему пол-лица, но он этого не замечал. — Они Мирона сожрали!!! С лодкой вместе!!! Утром ушёл, а к обеду одни щепки всплыли!!!

— И Ерша два лета назад! — заорал кто-то из задних рядов. — Ерш за сетью полез, а ему лодку снизу пополам!!! Пополам, слышишь, пришлый⁈

— И деда моего!!! — молодой парнишка, тот самый, который побежал звать на помощь, аж привстал на коленях. Голос у него срывался от злости и от слёз одновременно. — Дед тридцать лет рыбачил, каждую корягу знал, а они его утянули, и мы даже тела не нашли!!!

Старший шагнул вперёд, забыв, что связан. Двое наших вцепились ему в плечи, удерживая, но он не замечал их, таращась на меня с яростью.

— Как ты их брать собрался, шаман⁈ — он оскалился мне в лицо. — Багром ковырять⁈ Удочку забросишь⁈ Да они твою посудину вместе с мачтами на дно утянут и не подавятся!!! Мы три поколения с ними живём!!! Деды пробовали — копьями, сетями, ловушками!!! Ни хрена не вышло!!! Только людей клали!!!

— Мирона жена до сих пор воет по ночам!!! — не унимался второй. — А ты нам тут про репу плетёшь, пришлый⁈

Связанные, сидящие на земле, побитые и пойманные Лесные зашумели все разом. Вот теперь они были по-настоящему злые, потому что мы ткнули в рану, которая болела у них давно и которую они прятали от самих себя, считая божьей карой то, что на самом деле было бессилием.

Вот теперь можно говорить.

Я посмотрел на Бурилома. Атаман стоял, глядя на орущих лесных. Затем он взглянул на меня, кивнул, достал нож и шагнул к главарю. Лесные дёрнулись, но Атаман спокойно завёл руку за спину старшего и одним движением рассёк верёвку.

Тот замер. Вытянул руки вперёд, посмотрел на багровые полосы от пеньки и поднял глаза на Бурилома.

— Вражда кончилась, — сказал Атаман. — Садись к огню. Поговорим как мужики.

Старший стоял, растирая затёкшие кисти. Только что его давили, тыкали носом в голодную правду, а теперь режут путы и зовут к огню. Он посмотрел на свою связанную ватагу, потом на Бурилома, потом на самострелы, которые по-прежнему смотрели на его людей из темноты.

— Мужиков развяжите, — сказал он хрипло. — Корчем меня кличут.

— Развяжем. Когда сядешь и послушаешь. Потом решишь — вместе мы или порознь. Если порознь — уйдёте живые. Моё слово.

Корч посмотрел Бурилому в глаза и через пару ударов сердца сел к огню. Посмотрел на меня и процедил:

— Ну и как ты их возьмёшь, Кормчий?

Я сел напротив Корча и заговорил по-простому без всякой мистики, потому что мужику, у которого людей жрали речные твари, красивые слова не нужны. Ему нужен план.

— В воду к ним лезть не будем. Не дурные. У нас есть громовая смесь. Закинем горшки в воду, рванёт так, что у тварей кишки лопнут. Всплывут брюхом кверху, останется копьями добить.

Корч посмотрел на меня исподлобья, растирая затёкшие запястья.

— Допустим. И куда кидать будешь? В Прорву? На течении горшок унесёт к бесам. Хозяева не дурнее тебя, разбегутся по ямам.

— Верно, — кивнул я. — На течении без толку. Нужна западня. Тихое место, без течения, с глубоким входом и узким горлом. Заманить Хозяев на приваду, перекрыть выход и тогда кидать. Деваться им будет некуда.

— На приваду, — Корч хмыкнул зло. — На что приманишь?

— На кровь. Потроха, требуха, свежая дрянь, от которой вода мутнеет. Вы же сами им с крутояра кидаете, значит, на запах идут.

— Идут, — подтвердил Корч нехотя.

— Только кидать будем не в Прорву, а туда, куда нам нужно. Заводь нужна, чтобы они вошли. И с узким горлом, чтобы перекрыть. Знаешь такое место?

Корч не ответил. Он повернулся к своим мужикам, которые сидели на земле со связанными руками. По их лицам я видел — слушали каждое слово, забыв и про верёвки, и про самострелы вокруг.

— Кряж. Кривая Губа подойдёт?

Мужик с рассеченной бровью задрал голову и задумался. Его не так давно поймали и бросили мордой в хвою, но уже сейчас он прикидывал в голове глубины и ширину горловины.

— Губа глубокая, — сказал он. — Но основная глубина в центре. У входа пройти им хватит, но не более. Горло узкое, шагов двадцать, но берег топкий, стволы не завалишь, уйдут в грязь.

— Не уйдут, если вековые ели взять, — подал голос другой лесной, постарше, с седой бородой. — Там на берегах ёлки стоят по обе стороны горла. Каждая в обхват.

— А вязать кто будет? — Клещ подал голос с нашей стороны костра, и лесные дёрнули головами в его сторону. — Повалить и канатами стянуть, чтобы лежали плотно. Щели забить лапником и камнями.

Кряж посмотрел на Клеща как на дурака.

— Ты полезешь в воду вязать, когда там Хозяева кровь жрут? Или камни на них сверху кидать станешь? Они тебя хвостом с берега смоют.

Клещ насупился, но промолчал. Крыть было нечем.

— Вязать надо до того, как рубить, — сказал Корч, перехватывая разговор. — Выбрать две ели друг напротив друга, на разных берегах горла. Привязать канаты к макушкам, а концы за пни на берегу заложить.

— Валить навстречу, — понял Кряж, и глаза у него загорелись. — Подрубить с двух сторон, а как Хозяева зайдут — отпустить канаты. Ели рухнут крест-накрест, кронами сцепятся. Ветки у них густые, с руку толщиной, переплетутся намертво. Получится залом.

— А чтобы не снесло, когда навалятся, концы канатов на берегах выбрать, — кивнул Щукарь, сразу уловив суть. — Деревья повиснут на канатах и сплетутся ветками в воде. Стена. Никаких камней не надо.

Рыжий, молчавший всю дорогу, негромко спросил:

— Сколько требухи нужно, чтобы приманить?

— Много, — Корч повернулся к нему. — Кровь в воду лить, чтобы запах далеко ушёл. По течению пойдёт, они и потянутся.

— Кабана вчера завалили, — подал голос седобородый лесной. — Кишки ещё лежат, подтухли уже, но для приманки самое то. И кровь слили в бадью, не выплёскивали.

— Мало одного кабана, — Кряж мотнул головой. — Рыбы надо набить, потрошить и туда же. Птицу тоже, если есть. Чем вонючее, тем лучше. Хозяева на тухлятину идут лучше, чем на свежее.

— Рыбы наловим, — сказал Корч. — В заводи мелочи полно, за ночь пару корзин надёргаем. Дальше потрошим и всё в Губу.

Я слушал и смотрел, как два костра сливаются в один. Наши мужики уже не стояли с самострелами над связанными пленными, а сидели рядом — на корточках, на брёвнах, на земле. Лесные забыли, что связаны, подавались вперёд, вставляли слово, поправляли, ругались, когда кто-то из наших нёс чушь про здешние глубины, которых не знал.

Волк и Бес по-прежнему стояли в стороне. Самострелы опущены, но не убраны. Это было правильно. Доверие росло медленно.

Спор накалился сильнее, когда Гнус полез чертить палкой на песке.

— Вот Губа, — он нарисовал кривую загогулину. — Вот горло. Ели рубим тут и тут. Канаты на берегах. Мужики с копьями стоят вот здесь, на мысу, и когда рванёт…

— Ты Губу хоть раз видел, пришлый? — перебил Кряж, которому наконец развязали руки. Он сидел, растирая запястья, и смотрел на Гнусовы каракули с выражением мастера, которому подмастерье показал кривой табурет.

— Не видел, но я соображаю…

— Ты соображаешь, как баба соображает — языком. А я на Губе вырос. Дай палку.

Гнус обиженно засопел, но палку отдал. Кряж затёр его рисунок ногой и начал чертить заново, уверенно и точно, как человек, который мог бы нарисовать это место с закрытыми глазами.

— Вот берег. Вот горло, оно не прямое, а с изгибом, вроде как локоть согнутый. Ели стоят не напротив друг друга, а чуть наискось, вот тут и тут. Если валить ровно навстречу, кроны не сцепятся, промажут. Надо рубить с расчётом, чтобы левая легла чуть правее, а правая чуть левее. Тогда переплетутся.

— Откуда ты знаешь, куда ель упадёт? — спросил Рыжий. — Она же не спрашивает, куда ей ложиться.

— Эх, сразу видно, речники. Подруб делаешь с той стороны, куда валишь, — седобородый лесной, которого, как я уже понял, звали Сохатый, подсел ближе к рисунку. — Клин вырубаешь на треть ствола, а с другой стороны подпиливаешь. Куда клин смотрит, туда и ляжет. Мы так всю жизнь рубим, промаху не бывает.

— А если ветер? — не унимался Рыжий.

— В Губе ветра нет, — отрезал Кряж. — Берега высокие, лес кругом, там тише, чем в избе. Ель ляжет, куда скажешь.

Лыко, до этого молча слушавший, подался вперёд и ткнул пальцем в рисунок.

— А мужики с копьями где встанут? Когда рванёт, сомы начнут метаться. Раненые — они злые, хвостом саданут, мало не покажется. Надо быть на берегу, на высоте, и бить сверху. Не лезть в воду.

— Верно, — кивнул я. — В воду никто не лезет. С берега, копьями и гарпунами, добиваем тех, кто всплывёт.

— А если не всплывут? — спросил Корч. Он сидел чуть в стороне от общего гвалта, слушал. На его лице медленно проступало не вера ещё, но готовность поверить.

— Всплывут, — веско проговорил я. — Подводный удар страшный будет. Рванёт рядом, рыбинам нутро вывернет, и они всплывут, никуда не денутся.

— Сколько горшков кинете?

— Сколько нужно, — ответил я. — У нас их хватит.

Кряж, увлёкшийся рисунком, уже чертил глубины, отмечая палкой ямы и отмели внутри Губы.

— Вот тут самое глубокое место, — он ткнул в середину загогулины. — Тут они и залягут, если приманка сработает. Горшки надо кидать сюда. Если берегом обойти, с мыса, то до воды шагов тридцать, не больше.

— Тридцать шагов, — Бурилом хмыкнул. — Пращой положу с закрытыми глазами.

— А я и с открытыми не промажу, — встрял Гнус, и на него зашикали сразу с двух сторон.

— Меня послушайте, — сказал Корч, и все замолчали.

Он поднялся и оглядел костёр. Два десятка его мужиков и три десятка чужаков сидели вперемешку, и уже трудно было разобрать, где свои, где пришлые. Палки воткнуты в песок, русло начерчено, глубины отмечены. У всех на лицах одно и то же выражение, которое бывает у охотников перед большим загоном.

Корч повернулся к Бурилому и ко мне.

— Значит, так, — сказал он. — Если вы этих тварей положите и реку нам вернёте — мы вас за добрых друзей примем. Я своё слово держу, и люди мои подтвердят. Но если это ловушка или блажь, если вы нас под Хозяев подставите и сами свалите — мы с вами в ту же Прорву вместе прыгнем. Это тоже моё слово.

Бурилом кивнул.

— Честный уговор.

— И ещё, — Корч посмотрел на свою связанную ватагу, потом на наших мужиков с самострелами. — Я и половина моих останемся здесь, с вами, чтобы вы плохого о нас не подумали. А остальные прямо сейчас пойдут в деревню. Скажут мужикам, что там остались, и бабам отбой, чтоб в зимник не бежали. Они начнут собирать приваду — потроха, тухлятину, кровь, всё, что найдут. С рассветом пойдём Губу смотреть.

— Годится, — сказал Бурилом и повернулся к Волку. — Развяжи остальных.

Волк помедлил. Посмотрел на Корча тяжёлым взглядом, потом на его мужиков. Потом убрал самострел за спину, достал нож и пошёл вдоль ряда, разрезая верёвки одну за другой.

Лесные поднимались с земли, растирая запястья, и расходились — одни к нашему костру, другие к лесу. Те, что уходили, оглядывались на Корча, ища подтверждение. Старейшина коротко кивал каждому — иди, всё правильно, делай, как сказано.

Вскоре десяток лесных растворился в ельнике, бесшумно, как появились, и только качнувшиеся ветки показывали, что они вообще были. Остальные десять сели у нашего костра. Мы потеснились и котелок с отваром пошел по кругу.

Я сидел на бревне и смотрел на мужиков, которые хотели друг друга убить, а теперь сидели у одного огня, чертили палками русло на песке и спорили о том, с какой стороны подрубать ель, чтобы она легла куда надо.

Завтра мы пойдём смотреть Кривую Губу. Потом рубить ели и таскать тухлятину. А потом кинем горшки и узнаем, на что годится громовая смесь против тварей, которых лесные три поколения считали карой богов.

Но это завтра. А сейчас — костёр, горячее варево и мужики, которые впервые за эту бесконечную ночь перестали держать оружие наготове.