19 ТРАНС-МИССИЯ

Возрождение транса в конце девяностых

Девушка покрывает лицо и руки флуоресцентной краской, затем поворачивается, чтобы полюбоваться своей работой в светящихся лучах ультрафиолетовой лампы. У ее парня, танцующего неподалеку, — самурайский пучок на макушке, бритый череп, усыпанный фосфоресцирующими зелеными пятнами, и бородка как у сатаниста. За их головами, на скалах, нависающих над поросшим травой танцполом, виднеется нечто, похожее на брачный танец двух гигантских светлячков. Если приглядеться в темноте, эта брачная хореография при ближайшем рассмотрении оказывается похожими на семафор движениями пары огромных зеленых светящихся палочек — ими размахивает длинноволосый хиппи, затаившийся под пологом джунглей.

Дело происходит на отдаленной ферме в глубине густо заросших лесом холмов Пуэрто-Рико, а само мероприятие — El Cuco, трехдневный фестиваль психоделического транса, организованный нью-йоркским промоутером Tsunami. Псай-транс представляет собой хардкор-андеграундный полюс широкого спектра транса. От рейверов нового поколения, забивающих под завязку такие суперклубы, как шеффилдский Gatecrasher, до рейвов в полнолуние в пустынях Южной Калифорнии — в последние несколько лет девяностых транс пережил триумфальное возрождение, став самой популярной и повсеместной формой электронной танцевальной музыки в мире. В Германии транс служил саундтреком к ежегодному берлинскому Love Parade — миллионному уличному карнавалу, настолько признанному мейнстримом, что ведущие политики закрывали глаза на открытое употребление экстази и соперничали друг с другом за право ассоциироваться с этим событием. В Израиле транс был еще популярнее, но вызвал противоположную реакцию — панику в СМИ по поводу молодежной контркультуры, слишком погрязшей в наркотиках и декадансе, чтобы защищать страну от враждебных соседей. Многие израильские трансхеды были ребятами, которые срывались с катушек после трех лет обязательной военной службы, отращивали длинные волосы и уезжали на Гоа — в самую мекку псай-транс-культуры. Кое-кто из этих ушедших в «самоволку» молодых людей так и не вернулся, что дало толчок израильскому движению матерей, обеспокоенных развращающим влиянием этой музыки.

Если перерисовать карту мира так, чтобы она отражала влияние и престиж стран в области электронной танцевальной музыки в целом, Великобритания раздулась бы до размеров Тихого океана, Германия поглотила бы всю Евразию, США сравнялись бы с Северной и Южной Америкой вместе взятыми, а Франция превратилась бы в Австралазию. Но если скорректировать атлас пропорционально глобальному распространению транса, особенно его андеграундной формы — псай-транса, то глобус стал бы гораздо больше похож на то, как мир выглядит на самом деле. Дело в том, что псай-транс-сцены существуют в странах, о которых вы никогда не услышите, когда речь заходит о других, более «модных» разновидностях техно: в Македонии, Колумбии, Польше, Швейцарии, Боливии, Хорватии, Португалии. В августе 1999 года фестиваль Solipse в венгерском местечке Озора собрал 30 000 кочующих хиппи-рейверов со всего мира, чтобы отпраздновать солнечное затмение и потанцевать под непрерывный псай-транс в исполнении множества групп и диджеев. В России проходит ежегодный транс-фестиваль под названием «Орбита», в то время как Украина может похвастаться масштабными транс-рейвами на побережье Черного моря, Финляндия — процветающей сценой лесных рейвов, а в Японии транс-вечеринки устраивают в национальном парке у горы Фудзи. Даже в странах «Большой четверки» псай-транс процветает в городах, лишенных лоска признанной «крутизны», таких как Гамбург в Германии, где ежегодно проходит фестиваль Voov Experience.

Псай-транс — это жанр «равных возможностей» и в том, что касается создания музыки: ведущие представители психоделического транса работают в Израиле, Австралии, Швеции, Греции, Дании. Это по-настоящему всемирный стиль, не имеющий ни главного центра, ни четкого места происхождения. Несмотря на то, что изначально его связывали с Гоа — танцевально-наркотическим раем для техно-путешественников, он ничего не заимствует из местной среды или культуры. На самом деле это звуковой вирус, который вылупился в начале девяностых среди кочевой богемы, собирающейся каждую зиму в сезон гоанских вечеринок, а затем был занесен обратно в европейские клубы. Помимо самой музыки, определяющей чертой Гоа было использование «черного света» (он же ультрафиолет) в сочетании с флуоресцентной одеждой, боди-артом и декором (последний обычно представлял собой яркие гобелены, расписанные вручную светящимися чернилами, с фантастическими образами, в которых смешивались индуистские богини и космическая научная фантастика). Гоанская традиция «флуоро» зародилась потому, что в условиях джунглей ультрафиолетовые лампы были гораздо более портативными, чем другие классические атрибуты рейва вроде лазеров и стробоскопов.

После пары лет мимолетной популярности в начале девяностых гоа-транс ушел обратно в андеграунд, сменил название (на «психоделический транс») и продолжил свое вирусное трансглобальное распространение. Сам Гоа становился все более испорченным, что побудило к поискам «следующего Гоа» — экзотического места, еще не заполоненного туристами и не испорченного полицейскими облавами на наркотики. Для «транспэкеров» — любящих транс бэкпекеров — открылся целый маршрут альтернативных направлений. Таиланд стал главным местом для полнолунного «безумия» на острове Ко Пханган и в деревне Хаад Рин, но вскоре эта страна стала слишком популярной, и серьезные ценители двинулись дальше — на Бали, а также к горам и озерам Непала. Австралия, чей пиковый сезон приходился на то же время, что и в Гоа (январь/февраль), стала следующим серьезным претендентом. Тысячи транспэкеров наводнили старейший хиппи-курорт Байрон-Бей, самую восточную точку австралийского побережья. Здесь и в других частях Австралии проходили огромные рейвы в буше, такие как Rainbow Serpent Festival и Summer Dreaming. Затем последовала Южная Африка с рейвами в Растлерс-Вэлли, а за ней — Венесуэла, Мексика, Бразилия, Мадагаскар, Марокко…

Если бы вы услышали гоа-транс в 1994 году и отмахнулись от его вычурных завитушек синтезаторных арпеджио и мандало-мандельбротовских текстурных завихрений как от комичного «космического» хиппарского дерьма, вы удивились бы тому, как он мутировал в дальнейшем. Да, раннее гоа-звучание Juno Reactor и Green Nuns of the Revolution было максималистским до абсурда, извиваясь многощупальцевыми узорами. Но в конце девяностых псай-транс погрузился в темную фазу минимализма и абстракции. Гамбургские боги псай-транса X-Dream стали первопроходцами этого жесткого нового псай-звучания. Сидя на грязном матрасе в заброшенном приюте, служащем жильем для диджеев и групп El Cuco, Маркус Майхель из X-Dream объясняет, как перешел от использования клавиатуры своего синтезатора «как музыкального инструмента, который играет ноты» к «контроллеру, запускающему шумы и барабанные лупы». Псай-транс — по-прежнему насыщенная, полная событий музыка, но вместо фрактальной плотности мелодических линий гоа-транса вы получаете сумасшедший дом из безумных эффектов и звуковых сюрпризов, нападающих на ваши уши из засады: лопочущие бионические попугайчики, дробные очереди рикошетящих барабанов, одиночные гитарные риффы, которые выпрыгивают из микса, чтобы дать вам по зубам, и паразитически извивающиеся звуки, подобные звуковым червям, оккупирующим ваш мозг. Датчане Kox Box и британский продюсер Hallucinogen (настоящее имя Саймон Посфорд, которого многие считают лучшим в этом жанре) особенно изобретательны: они предпочитают гротескно искаженные и растянутые обрывки голоса, которые звучат так, будто человека буквально пытают на дыбе, жесткие эффекты задержки, создающие слуховой эквивалент двоения или троения в глазах у пьяного, и моменты, когда кажется, будто часовой механизм грува взорвался, разлетаясь пружинами и шестеренками во все стороны.

«Twisted» («скрученный», «шизанутый») — одно из ключевых понятий сцены. «Псай-транс — это сплошная накрутка звуков», — говорит Офер Исраэли, израильтянин американского происхождения, выступающий как диджей India Drop. «Хаус-продюсер использует более „плоские“ звуки — то есть похожие на реальные акустические инструменты, без наложенных сверху эффектов. Но псай-транс-продюсер будет „скручивать“ звуки, используя все доступные эффекты и фильтры — чем безумнее, тем лучше!» Абстрактность псай-транса приводит к тому, что музыкальный стиль, с которым у него больше всего общего, — это, как ни странно, драм-энд-бейс. Ритмически они максимально далеки друг от друга: текстурный психоз псай-транса накладывается на молотящую прямую бочку и неумолимо пульсирующий мородеровский бас. Но и в псай-трансе, и в драм-энд-бейсе все строится на звукорежиссуре как способе превратить свое обсессивно-компульсивное расстройство в эстетику и карьеру. Как и драм-энд-бейс-продюсеры, псай-транс-музыканты одержимы стереопространственными трюками: они обожают заставлять звуки прыгать и метаться между колонками.

Еще одна вещь, объединяющая его с драм-энд-бейсом, — это фетишизация темной стороны, обозначенная тревожными сэмплами вроде «Я уверен, что до того, как мы закончим, нас ждет не один неприятный сюрприз» или «ЛСД намекает на то, что в человеческом разуме есть область, которую можно назвать нездравой — не безумной, но и не здравой». Ян Мюллер из X-Dream объясняет, что структура псай-транс-рейвов на самом деле предполагает фазу «темной музыки», которая перед рассветом сменяется воодушевляющей «утренней музыкой». «Важнейшая часть вечеринки — когда глубокой ночью играет тяжелый звук, чтобы люди могли хорошенько пошизеть». Подобно тому как искаженные звуки драм-энд-бейса идеально сочетаются со сканко-параноидальным эффектом сверхсильной марихуаны, псай-транс обыгрывает слуховые галлюцинации, вызываемые ЛСД и псилоцибиновыми грибами. Кара Уокер из филадельфийской промо-группы Gaian Mind, организующей псай-транс-вечеринки, объясняет: «Некоторые звуки таких синтезаторов, как Roland 303 и Juno 6, ассоциируются с тем постоянным жужжанием или гулом на заднем плане сознания, когда ты находишься под волшебными грибами. А эти безумно эхоподобные сэмплы с интенсивными задержками и тяжелыми фильтрами, создающие своего рода эффект слухового шлейфа, отлично сочетаются с псилоцибином и ДМТ, потому что эти вещества могут вызывать странный эффект задержки слуха».

В своем лучшем виде, звучащий через мощную и чистую аудиосистему, псай-транс — это неистовая, агрессивная музыка, полная режущих и разрывающих звуков. Иногда кажется, будто музыка шкворчит, воплощая в жизнь американскую антинаркотическую рекламу, в которой показывают жарящееся на сковороде яйцо и слоган: «Это ваш мозг под наркотиками». Здесь присутствует та же ультраклиническая цифровая точность, что и в мелодик-трансе, но это своего рода абразивная чистота — звуки настолько скрипучие и резиновые, что от них буквально чешутся уши. Такая резкая, отчетливая звуковая атака во многом связана с тем, что диджеи чаще играют с DAT-кассет (Digital Audio Tape), а не с винила. Эта традиция зародилась в Гоа, поскольку винил тяжелее везти в отдаленные уголки. DAT-кассеты помогли музыке распространиться повсюду, подобно экзотической болезни. Вращаясь в международной тусовке, диджеи обмениваются друг с другом DAT-кассетами со своими треками — это похоже на систему дабплейтов в драм-энд-бейсе, за тем исключением, что DAT-кассеты легко копируются, а значит, трек может разлететься по всему миру за несколько недель.

Параллельно с глобальным охватом псай-транса развивались «прогрессив» и «евро» — еще два более мейнстримовых стиля транса. Прогрессив — это своего рода элегантная, «взрослая» форма транса, медленно разгорающаяся и утонченная, которую продвигают путешествующие по всему миру суперзвезды диджеинга вроде Sasha, Джона Дигвида и Себа Фонтейна и создают такие продюсеры, как Breeder и Hybrid. Корни прогрессива уходят в английское звучание «прогрессив-хауса» 1992–1993 годов, первопроходцами которого стали Leftfield и Spooky (чей участник Чарли Мэй теперь сотрудничает с Sasha в студии звукозаписи) и которое продвигали такие лейблы, как Guerrilla, Hard Hands и Cowboy. Транс без дешевой экстази-эмоциональности, хаус, очищенный от своих гей-диско-корней, техно, лишенное «черного» грува или джазовых оттенков, — прогрессив, кажется, по большей части определяется своими самоограничениями и сдерживаемыми порывами. Так что же именно делает его «прогрессивным»? Возможно, то, что, в отличие от дип-хауса, ни один из используемых в этом стиле звуков по-настоящему не похож на «реальные» акустические инструменты. Эта музыка редко «движется» так, как это делает обычный инструмент (басовые партии, например, сложно представить сыгранными на бас-гитаре). С его абстрактным свистом, размытыми пульсациями и эффектами стереопанорамирования прогрессив превратился в эталонную музыку для больших залов (big room) — грандиозный, впечатляющий масштаб этого звучания идеально подходил для главных танцполов суперклубов.

Помимо масштаба, прогрессив тяготеет к длительности: длинные треки, длинные сеты, долгие сведения. Диджеи вроде Sasha и Дигвида намеренно выбирают невыразительные треки вместо оргазмических гимнов, поскольку такие рядовые треки для сведения могут без швов сочетаться друг с другом в течение долгого времени. Невозможно понять, когда начинается и когда заканчивается переход от одной пластинки к другой. В результате получается ровное, лишенное пиков переживание (Sasha и Дигвид выдают строго по три кульминации на девятичасовой сет). Звуковая безликость прогрессива переносится и на самих диджеев (бесконечный список Ников, Джонов и Дейвов), а также на пустые названия треков («Force 51», «Overactive», «Emotion Surfer», «Rhythm Reigns», «Gyromancer», «Supertransonic»), которые избегают вызывать какие-либо образы или ассоциации с внешним миром в пользу смутной духовности или футуристичности. Избавившись от всех аспектов рейва, которые отсылали к прошлым молодежным движениям вроде хиппи и панка (или, если на то пошло, к диско, хип-хопу или регги), прогрессив достиг безупречной, самодостаточной чистоты, лишенной каких-либо внешних отсылок.

Еще популярнее прогрессива стал более мелодичный стиль евротранс, олицетворяемый Полом ван Дайком, Ферри Корстеном, Тиесто, Energy 52, Three Drives on a Vinyl и другими. Этот стиль до предела забит именно теми попсовыми элементами, которых избегают приверженцы прогрессива вроде Sasha: гимновыми припевами, крещендо, разгонами с барабанной дробью, ямами без бита и берущими за душу рефренами. Представьте себе завороженный трепет лоботомированного Филипа Гласса или то умилительно-космическое чувство, которое вы испытали бы, если бы триповали вместе с Телепузиками. Слушая в конце девяностых музыку под названием «транс», было дико вспоминать, что первая волна транса 1993 года из Франкфурта и Берлина была жесткой, холодной музыкой. Тот этап транса оставался невероятно крутым в течение нескольких лет, а затем был затмен драм-энд-бейсом, ставшим новым фаворитом хипстеров. И все же транс втайне оставался народным выбором на многих рейв-танцполах по всему миру. В 1998 году он начал стремительно возрождаться, снова захватив власть в клубном мире, отчасти благодаря резкому росту потребления экстази, вызванному возвращением качественного вещества в виде знаменитых таблеток марки «Мицубиси». Было видно, как меняется атмосфера в клубах — наступили сцены блаженного самозабвения, подобных которым не видели со времен золотого века 1988–1992 годов: люди гладили собственные шеи и грудь, ласкали лица и руки друг друга, охваченные мягким безумием тактильной нежности, оргиастической и в то же время целомудренной.

Этот новый всплеск увлечения экстази, после нескольких лет, когда его репутация пострадала из-за нестабильного качества, совпал с дефицитом музыки, созвучной приему этого вещества. Транс стремительно вернулся, чтобы заполнить этот вакуум. По сравнению с эмоциональной сухостью техно и драм-энд-бейса конца девяностых, транс был доступным — чрезвычайно мелодичным, эйфоричным, с эмоциями, которые соответствовали «нормальным» человеческим чувствам (тоске, щемящей грусти, нежности и т. д.). В то время как продюсеры техно и драм-энд-бейса давали своим трекам названия из области астрофизики или биогенетики, самый известный гимн ван Дайка «For an Angel» был вдохновлен встречей с его девушкой! Чувственный и воодушевляющий, как хаус, но обладающий мощной рейвовой энергией, которой хаусу не хватало, транс оседлал волну «Мицубиси» и к 1999 году завоевал почти безраздельное господство.

Став эсперанто электронной танцевальной музыки, транс превратился в самую любимую в мире форму техно. Но в то же время его больше всего ненавидели и презирали — ценители клеймили его как попсовую дешевку, несерьезную и лишенную «глубины» в сравнении с минимал-техно и драм-энд-бейсом. Люди, эмоционально и интеллектуально дорожившие такими понятиями, как «субкультура», «андеграунд», «хардкор» и т. д., обычно характеризовали дух транса как кроткий и пресный, лишенный остроты. И в стереотипе о фанате транса как о белом аполитичном представителе среднего класса, не желающем иметь дело с «городскими» (кодовое слово для «черных») элементами танцевальной культуры, безусловно, есть доля правды. Осознанно или нет, продюсеры транса отсеяли как элементы чернокожего гей-диско из хауса, так и неотёсанную жесткость хардкора, заимствованную из хип-хопа и регги.

Это музыкальное сглаживание углов, казалось, шло параллельно с корпоративизацией танцевальной культуры. Хаос рейв-сцены начала девяностых, бывший анархо-капиталистическим и балансировавший на грани криминала, постепенно сменился профессиональной и сверхприбыльной клубной индустрией. Походы на рейвы в 1988–1992 годах часто были делом рискованным и с равным успехом могли обернуться как непредвиденными приключениями, так и какой-нибудь катастрофой. Но британские суперклубы вроде Cream и Gatecrasher, где правили прогрессив и транс, были эффективными и хорошо организованными пространствами, спроектированными для гарантированного удовольствия. В результате вы получали ровно то, за что заплатили, — и ничего сверх того. «Прибавочная стоимость», которую давало участие в рейв-андеграунде, исчезла. Странно то, что у нового поколения клабберов потребительская этика «качественного отдыха», предлагаемая суперклубами, вызывала огромную преданность. Они настолько сильно отождествляли себя с этими мини-корпорациями, что наносили на свои тела логотипы брендов — татуировки с символом Cream или геральдическим британским львом Gatecrasher.

Базировавшийся в Шеффилде клуб Gatecrasher стал символом новой транс-культуры во всей её амбивалентности. Слоган клуба «Лидеры рынка повседневной одежды для полного отрыва» (Market Leaders in Having-It-Right-Off Leisure Ware) обыгрывал их корпоративный имидж. «Отрыв» (Having it) означает безудержный гедонизм с глотанием таблеток и диким угаром на танцполе; слоган про «одежду для полного отрыва», хоть и был забавной шуткой, показывал, как некогда андерграундная наркокультура превратилась в почти легальную индустрию мейнстримного досуга. Тем не менее, некоторые комментаторы приветствовали новое поколение безумно одетых рейверов, заполнявших Gatecrasher и подобные ему транс-ориентированные британские ночные клубы вроде Sundissential и Godskitchen, как мощное омоложение британской танцевальной культуры, даже как «революцию». Танцевальная журналистка Бетан Коул шла в Gatecrasher настроенной скептически, но была потрясена пылом и безумным креативом публики, которая называла себя «детками Gatecrasher» (Gatecrasher kidz), «психами» (mentalists) или «шизиками» (nutbags) и выработала собственный стиль, сочетавший элементы рейва, нового романтизма восьмидесятых, киберпанка и карнавальной атмосферы костюмированных вечеринок Ибицы. Детки из Gatecrasher обожали высокотехнологичные гаджеты, светящиеся футболки Cyberdog, игрушечных роботов, Телепузиков — всё футуристическое, блестящее и радующее глаз под кайфом. «Многие ребята разрисовывают лица ярко-синей или оранжевой краской, по-детски примитивно», — вспоминала Коул. «Парни ставят волосы дыбом, крася их в синий и зеленый. И они активно взаимодействуют с диджеями, поднимая гигантские баннеры или передавая записки». Прогуливаясь по клубу, добавляла она, «испытываешь жутковатое ощущение, будто всё вокруг тебя движется: тусовщики с перчаточными куклами и светящимися палочками, со световыми пистолетами и лазерными указками, которыми они пишут всякую всячину в воздухе. Во всем заведении чувствуется пугающий накал — по-детски невинный, но в то же время густо замешанный на наркотиках. Чувствовался этот пригородный запах кондиционера для волос Pantene, смешанный с химическим душком наркотиков, выходящих с потом через кожу».

Название Gatecrasher также стало синонимом таблеток «Мицубиси». Когда таблетки с высоким содержанием МДМА снова оказались в изобилии, тусовщики из Gatecrasher и завсегдатаи других подобных клубов по всей Европе ухватились за возможность обожраться качественным экстази. «Многие из этих крэшеровских деток были реально уделанными», — отмечала Коул. Действительно, на баннерах, которые держали ребята, часто красовались лозунги «Опять в хлам!» (Fucked Again!) и «Много не бывает!» (Never Too Many!). Некоторые шизики выбривали логотип «Мицубиси» на затылке, рисовали его на теле боди-артом и даже набивали в виде татуировок. Другие выкладывали слово «Mitzis» («Мицу») яркими пластиковыми буквами из детского конструктора, прикрепив их прямо к голове!

Поскольку экстази вызывает избыток любви и воли к вере, огромная часть этой энергии в итоге фокусируется на диджее. Этот синдром вызванного экстази поклонения когда-то вознес божественных суперзвезд первой волны рейва вроде Саши и Окенфолда, а теперь создал новый пантеон любимчиков публики, таких как Толл Пол, Джадж Джулс и Пол ван Дайк. «Когда Пол играл на бис в конце одного из своих шестичасовых сетов, мы с друзьями подняли плакат "Ван Дайк — Бог", где каждое слово было написано на отдельном листе формата А4», — рассказывал мне завсегдатай Gatecrasher, который проехал 124 мили из своего родного Престона, чтобы попасть в клуб. Хотя сам ван Дайк отрицал связь своей популярности со всплеском популярности «Мицубиси» и утверждал, что никогда не пробовал экстази, наивно-сентиментальные мелодичные рефрены и мерцающие текстуры таких треков, как его великолепный ремикс на «1998» дуэта Binary Finary, ложились на МДМА-трип как влитые.

Первая волна экстази-взрыва была сумбурной и хаотичной; её ошеломленные участники создавали новую культуру прямо на ходу, импровизируя и действуя по обстоятельствам. Отличие вызванного «Мицубиси» возрождения транса — и причина, по которой оно не могло стать революцией, — заключалось в том, что к этому моменту уже существовали социально-экономические механизмы для направления и эксплуатации этой энергии. Звучание прогрессива и транса, рассчитанное на «большие залы» (big room), с их аудиовизуальной пиротехникой и выверенными до секунды кульминациями, наглядно показывает, как взрывная энергия рейва была загнана в рамки клубной индустрии. Звук становится зрелищем; танцоры превращаются в псевдоучастников. Тот факт, что даже нелегальная инфраструктура европейской клубной культуры — подпольные лаборатории и крупные наркоторговцы — осознала, что единственный способ спасти угасающий престиж экстази заключается в выпуске «качественных» таблеток, надежного продукта, способного конкурировать с другими наркотиками вроде кокаина, лишь укреплял ощущение, что рейв превратился в большой бизнес.

Люди, которые ненавидят транс, часто обвиняют его в отсутствии «фанка» или «соула» — по сути, в том, что он слишком «белый». Обвинение в отсутствии фанка практически неоспоримо. Уходя своими корнями в евродиско Джорджо Мородера с его ритмической сеткой из ровных, акцентированных ударов «четыре в пол» и работающих как часы секвенсорных пульсаций, транс создает ощущение стремительного движения по свободному от трения звуковому ландшафту. Однако критика по поводу «бездушности» несколько несправедлива.

Обычно мягкий в общении ван Дайк выказал легкое раздражение, когда я предъявил ему это обвинение в отсутствии «души»: «Когда люди говорят о "соуле", они имеют в виду чернокожих, музыку, которая вышла из блюза. Но у нас, европейцев, тоже есть душа — у меня есть сердце, у меня есть чувства. У них нет на это монополии». И это правда: в трансе есть своя, европейская душевность — качество, берущее начало от крафтверковских Autobahn, Trans-Europe Express и, прежде всего, от трека «Neon Lights» с альбома The Man-Machine с его безмятежно скользящим, словно монорельс, движением. Слушая транс, невольно думаешь о сверкающей, гигиеничной красоте современной объединенной Европы, где постепенно стираются провинциальные различия; о Европе скоростных поездов, автобанов, безупречно чистых пешеходных зон в торговых кварталах в центре городов и бесшумно движущихся траволаторов в аэропортах. (Кажется в каком-то смысле символичным, что культовый транс-клуб Dorian Gray действительно располагался внутри аэропорта Франкфурта.)

Вот почему транс и прогрессив процветают везде, где царит романтика обтекаемой, стерильной современности — от Гонконга до Сан-Паулу (самого европейского и современного из бразильских городов). Суть прогрессива и транса отчасти в том, что это музыка «везде и нигде», абсолютно постгеографическая. В аннотациях к дискам из серии миксов суперзвездных диджеев Global Underground всегда подчеркивается, что модная, «подкованная» публика в любом городе, которому номинально посвящен релиз — будь то Буэнос-Айрес, Шанхай или Кейптаун, — всегда уже знает треки, которые крутит Саша, Тревор Симан или кто-то еще. Прогрессив/транс — это музыка, чьим «местом обитания» является весь земной шар, некая абстракция. Огромная часть ее притягательности кроется в ауре обтекаемых технологий удовольствия, где треки служат деталями, которые высококлассные мастера собирают в бесшовные микс-ландшафты, непрерывно курсируя по глобальной сети суперклубов. Матовая серебристо-серая ткань прогрессив-звучания кажется сделанной из того же блестящего синтетического материала, что и диджейские сумки или одежда со смутным налетом космической эры, которую предпочитают эти диджеи-джетсеттеры.

Находясь за целую вечность от глобального квази-андерграунда прогрессива, псай-транс представляет собой настоящую субкультуру. Волна «Мицубиси» не оказала особого влияния на эти круги, поскольку поклонники псай-транса склонны смотреть на экстази свысока, считая его «плюшевым» наркотиком исключительно для слабаков. «На псай-транс-вечеринках вы найдете полно людей, которые трипуют только под грибами или кислотой, — рассказывал мне в Пуэрто-Рико парень по имени Гордон, фанат псай-транса. — Это гораздо более честные галлюциногены, потому что они позволяют тебе идти туда, куда хочет твой разум, ты не заперт в одной-единственной эмоции, как под экстази». Дарованные Геей «органические» вещества вроде пейота, ДМТ и псилоцибина ценятся здесь гораздо выше, чем синтетические дизайнерские наркотики. Проповедник грибов и ДМТ Теренс Маккенна — своего рода крестный отец псай-сцены, его голос регулярно сэмплируют в треках.

Как и оригинальная контркультура со всеми ее ответвлениями — от Grateful Dead до Popol Vuh, — псай-транс сочетает шаманское использование галлюциногенов со всем спектром восточных духовных учений и политеистического язычества. Результатом становится синкретическая духовность, слепленная из фрагментов даосизма, индуизма, дзен-буддизма, хатха-йоги, космологии майя и викканства, а затем приправленная теориями о похищении инопланетянами и прочими маргинальными формами паранауки. На псай-транс-вечеринках то и дело натыкаешься на проявления откровенного трансцендентализма: то парень медитирует в позе лотоса, то выстроился целый «паровозик» из сидящих на полу людей, массирующих шеи друг другу.

Важной частью сцены являются чайные лавки, где продают очень крепкий чай в индийском стиле с добавлением меда, сливок и кардамона — идеальное средство для восстановления сил после танцев всю ночь напролет. Присутствует здесь и элемент восточного базара: люди продают футболки собственного дизайна, украшения, хендмейд-вещицы и еду. В псай-трансе сформировался целый модный стиль, сочетающий в себе элементы хипповского гардероба шестидесятых (экстремально широкие штаны, классический клеш, пончо, шали, леггинсы с принтами «пейсли» и тай-дай, бикини в стиле оп-арт, сапоги до колен из пушистого белого мохера), этнический китч третьего мира (батик, сетчатые саронги, ожерелья из ракушек каури, флуоресцентные индийские бинди на лбу) и киберделическую рейв-экипировку (светящийся пирсинг в языке, мигающие гаджеты на запястьях, футболки с надписью «No Speak Alien»). Многие этнические вещи везут с Бали, а замысловатые футболки с фрактальными узорами, нанесенными светящейся краской, делает британская марка Space Tribe.

На недобрый взгляд, среднестатистическая псай-транс-вечеринка напоминает спецприемник для модных преступников. Здесь крайне ценится умение выглядеть как фрик: дозволено абсолютно все. В клубе El Cuco я вижу пухлого парня в полукомбинезоне на одной лямке, расшитом астрологическими лунами и планетами, и юношу в огромной маске монстра из папье-маше. Другие популярные образы среди мужчин на псай-сцене — это бэкпекерский прикид а-ля «Иисус Христос — суперзвезда на Каосан-Роуд в Бангкоке» (клочковатая борода, сальные волосы, запах пота — по желанию) и типаж «израильский мачо / Milli Vanilli» (кожа цвета мокко, длинная грива лоснящихся кудрей, волосатая мускулистая грудь напоказ). Девушки на псай-транс-сцене почему-то выглядят намного лучше. Сочетая ультраженственную броскость и пацанскую практичность, путешественницы-«транспакерши» умудряются объединять образы хипповой девчонки, Танкистки и пляжной красотки (белые топы-халтеры, убранные назад волосы с помощью белых пластиковых очков на голове, ровный загар). Еще один микротренд — повязывать платки и косынки, из-за чего девушки становятся похожи на доярок из советского колхоза или на жительниц кибуца, собирающих апельсины. Собственно, этот тренд как раз и объясняется колоссальным израильским влиянием на цену. Даже характерная манера танцевать под псай-транс — пружиня на носках с напряженными плечами, будто в аэродинамической трубе, — получила прозвище «израильский топот».

Для поклонников псай-транса Гоа и все те далекие уголки мира, что пришли ему на смену, олицетворяют фантазию о вечном отпуске и побеге от западной индустриальной реальности на загадочный Восток. По сути, это психоделический туризм. И в этом кроется главное идеологическое слепое пятно субкультуры. Несмотря на единение с Геей и флуоресцентные изображения индуистских божеств вроде Шивы и Ганеши, такие места, как Бали, Непал и Таиланд, служат лишь экзотическими декорациями для высокотехнологичного рейва, привлекательными еще и тем, что жить там можно на гроши, а дешевые наркотики всегда под рукой. Есть доля истины и в расхожем стереотипе о «трастаманах», связывающем псай-транс с высшим средним классом. Возможно, дело в банальной стоимости перелетов по всему миру, что делает этот спорт уделом обеспеченных людей; а возможно, это классово окрашенный бунт поколений: дети богатых родителей сбегают от навязанной им культуры амбиций и стяжательства в поисках чего-то одновременно духовного и земного. При всем при том в готовности адептов псай-транса преодолевать огромные расстояния и мириться с отсутствием привычных западных удобств есть нечто вдохновляющее. Именно эта верность духу приключений делает психоделический транс настоящим андерграундом, в то время как его мейнстримовый аналог в конечном счете оказывается антикультурой.

Я начинаю понимать это в последние часы фестиваля El Cuco. Серый предрассветный свет рассеивает иллюзии, срывая с площадки чары серебристого полнолуния и обнажая то, что неприятно напоминает расчищенную бульдозерами вырубку в уничтоженных амазонских джунглях. Но в то же время это зрелище внушает какую-то жуть — прямо как тот момент в семь утра в ночных клубах, когда зажигается свет и взгляду предстают самые хардкорные выжившие: истощенные, с остекленевшими, как у зомби, глазами, но все еще одержимые. Вот мужчина в флуоресцентной боевой раскраске и черных экстремально широких штанах неистово мечется туда-сюда по танцполу в шатающемся угаре, его глаза черны и пусты. Рядом двойник Далай-ламы стоит на коленях в позе лотоса, моляще простирая руки к небесам, а хрупкая японская девушка замерла без движения, растворившись в музыке, совершенно улетевшая. Сквозь верхушки деревьев пробивается рассвет, но X-Dream все еще шпарят во всю мощь в мрачном дарксайд-режиме, выжимая самые жесткие звуки за весь уикенд — почти сплошной оглушительный рев перегруженной бочки и колотящего баса. Изящная блондинка с волосами до пояса, в паутиноподобной кружевной шали и расклешенных штанах начинает неистово отрываться, топая ногами и беспорядочно размахивая руками; ее глаза сузились до горящих щелочек предельной концентрации, а рот застыл в восторженном оскале. Она хватает за руку свою подругу в косынке, и обе хиппующие девицы пускаются в пляс, скача и приплясывая, описывая полный круг по танцполу, словно греческие менады, справляющие таинства Пана. Выражение лица блондинки объясняет все — странная смесь горящего ликования, вызова и триумфа. Это взгляд из серии «мы сделали это» — и речь не просто о том, что «мы пережили эту ночь», а о том, что «мы сами создали это приключение, эту сцену для себя».