17 НАШЕ АНГЕЛЬСКОЕ ЕСТЕСТВО

Рейв-культура как духовная революция

К концу девяностых британские СМИ наконец осознали, что в стране сосуществуют два общества: традиционная культура досуга с её алкоголем и развлечениями (зрелищный спорт, телевидение) против более вовлеченной, экспрессивной культуры ночных танцев и экстази. Столкновение старой и молодой Британии было до комизма ярко драматизировано в одном из эпизодов сериала «Инспектор Морс» под названием «Херувимы и серафимы». Сюжет — по сути, противостояние Морса и хардкора — строится вокруг серии загадочных смертей подростков, которые, судя по всему, связаны с новым наркотиком под названием «Серафик». Вопреки явному посылу в духе «просто скажи „нет“», эта серия воспринимается скорее как захватывающая реклама экстази-культуры. (Буквально — ведь реплика, которую Морс бросил своему напарнику: «Это же рейв, Льюис!», была нарезана на сэмплы и использовалась в качестве джингла одной пиратской радиостанцией.)

«В чем тут прелесть?» — вопрошает Морс в пустоту, когда они с Льюисом пристраиваются к веренице машин, едущих на нелегальный рейв, а их автомобильный приемник настроен на волну пиратской станции. Тем не менее Морс проницательно замечает, что хардкор — это «эклектика, коллаж, музыка-сорока»; чуть раньше этот замшелый любится классики с ужасом узнал в одном из треков сэмплы из хора «Аллилуйя» — «под управлением сэра Адриана Болта!». Старая музыка, этот сухостой английской культуры, оживляется сэмплингом и насыщается фанковым драйвом благодаря запрограммированным ритмам.

Это столкновение старой и новой Англии достигает апогея, когда дуэт детективов прибывает к величественной усадьбе, где проходит рейв под названием «Херувим». Пока Морс нудно бубнит о благородной истории здания, молодежь внутри превращает его в футуристическую страну чудес. Для телесериала воссоздание бесполой вакханалии рейва выглядит на удивление убедительно и опьяняюще. Конечно, нечистый на руку лабораторный исследователь, создавший «Серафик», получает по заслугам: уезжая с рейва, он врезается на машине в дерево и погибает. Но в финале серии шестнадцатилетней девушке одного из погибших от «Серафика» дают возможность спеть дифирамб экстази: «Ты любишь всех на свете, тебе хочется прикоснуться к каждому и сказать, как сильно ты его любишь». И весь посыл «просто скажи „нет“» полностью рушится, когда выясняется, что подростки покончили с собой вовсе не из-за помутнения рассудка от наркотика — скорее, одним глазком взглянув на земной рай, они решили, что возвращение к реальности будет слишком тяжелым отходняком. Ну и кому после такого не захочется попробовать «Е»? И кто в здравом уме примет сторону дряхлого Морса с его выпивкой и дисками с классикой, а не сторону лучезарных и счастливых представителей поколения «Е»?

Политика экстази

Этот эпизод «Инспектора Морса» ознаменовал приходящее к медиа осознание того, что в начале девяностых культура рекреационных наркотиков прочно укоренилась в Великобритании и стала повсеместной почти до банальности. Каждые выходные от полумиллиона до двух миллионов человек в возрасте до тридцати пяти лет употребляли психоделики и стимуляторы. Эта географически разрозненная, но духовно единая сеть «лав-инов», «фрик-аутов» и ночных рейвов представляла собой еженедельный Вудсток (точнее, Вудсток и Алтамонт в одном флаконе, учитывая, что темная сторона экстази уже начинала открываться рейверам). Вопреки живучему мифу о том, что «Е» уже не тот, что раньше, по рассказам очевидцев, таблетки экстази стали сильнее, чем когда-либо, в то время как их цена в Великобритании рухнула с двадцати фунтов в конце восьмидесятых примерно до десяти фунтов в 1997 году. Отсюда вопрос: доказал ли рейв, что является формой массовой богемы, или же это просто футуристическое обновление традиционного молодежного досуга, где безумные выходные искупают серые будни рабочей недели? В чем же заключается политика экстази-культуры?

Если говорить о социальных последствиях экстази, то самым очевидным из них стало то, как он полностью преобразил молодежный досуг в Великобритании и Европе. Поскольку алкоголь смазывает кайф от МДМА, в рейв-культуре быстро сформировалось табу на спиртное. Можно утверждать, что в конечном итоге экстази фактически спас немало жизней, снизив количество пьяных драк и смертей в результате вождения в нетрезвом виде. Кое-кто мрачно поговаривает, что за антирейверским законодательством британского правительства стоит давление пивоваренной индустрии, пришедшей в ужас от падения доходов.

Подобно алкоголю, экстази снимает внутренние барьеры. Но поскольку он также снижает агрессию (в том числе сексуальную), «Е» оказал благотворное влияние, превратив ночные клубы из «ярмарки плоти» и зоны боевых действий в место, где женщины чувствуют себя хозяйками положения, а мужчины слишком заняты танцами и братанием с приятелями, чтобы затевать драки. Эти благотворные побочные эффекты вышли за пределы клубного мира. Когда футбольные фанаты открыли для себя «Е» и хаус-музыку, уровень футбольного хулиганства в Великобритании к 1991–1992 годам упал до самого низкого за последние пять лет уровня (хотя некоторые утверждают, что улучшение агентурной работы и тактики полиции также внесло весомый вклад в искоренение насилия на матчах). В Северной Ирландии экстази способствовал братанию между католиками и протестантами, по крайней мере на внеконфессиональных рейвах и в клубах; возможно, в этом кроется одна из причин, почему военизированные группировки (контролирующие наркоторговлю) начали преследовать дилеров.

И все же, при всей риторике о духовной революции и контркультуре, остается спорным вопрос, вышли ли эффекты экстази за пределы сферы досуга. С самого начала комментаторы отмечали, что контролируемый гедонизм МДМА-опыта гораздо лучше сочетается с обычным, конформистским образом жизни, нежели другие наркотики. Норман Зинберг назвал его «психоделиком для яппи»; другие сравнивали его с «мини-отпуском», интенсивной вспышкой «качественно проведенного времени». В своем эссе «Экстаз исчезновения» (The Ecstasy of Disappearance) Антонио Мелечи использует исторические истоки рейва на Ибице как основу для теории рейва как формы внутреннего туризма: отдыха от повседневной жизни и от собственного повседневного «я». На крупных разовых рейвах некоторые ребята тратят на выпивку, наркотики, мерч и дорогу туда столько же, сколько потратили бы на короткий отпуск. Отвергая мысль о том, что это простой эскапизм, выполняющий роль предохранительного клапана для снятия напряжения, порождаемого капиталистическим ритмом труда, Мелечи утверждает, что рейв вытесняет старую модель субкультурной активности как «сопротивления через ритуалы». Если более ранние субкультуры «стилистического террора» вроде модов и панков были эксгибиционистскими, плевком в лицо благопристойному обществу, то рейв — это форма коллективного исчезновения, инвестиция в удовольствие, которую не стоит списывать со счетов как простое бегство от реальности или безучастность.

Теория рейва Мелечи — как явления ни подрывного, ни конформистского, но превосходящего и то и другое, — импонирует тому идеалисту, что живет во мне. Однако с более отстраненной и беспристрастной точки зрения рейв кажется скорее новым прочтением очень старой идеи. На самом деле существует поразительная преемственность в структуре досуга рабочего класса по принципу «интенсивно работай, безудержно отдыхай» — от 60-часовых выходных у модов и спидовых стиляг норт-соула до лихорадочных снов диско по субботним вечерам, а также суточных марафонов (All-Dayers) и соул-уикендов (Soul Weekends) в джаз-фанке. Когда я слушаю «Friday on My Mind», гимн австралийских модов 1967 года группы The Easybeats, меня поражает, насколько созвучны сегодняшнему дню его слова — захватывающая анатомия жизненного цикла рабочего человека на выходных: от унылой рутины и предвкушения до взрывной разрядки. Но что по-настоящему цепляет слух, так это пронзительность строк: «Меня ничто так не бесит, как работа на богача / Эй, когда-нибудь я это изменю». Тридцать лет спустя мы ни на шаг не приблизились к перестройке структуры труда и отдыха индустриального общества. Вместо этого вся злость и фрустрация выплескиваются в безумный отрыв на выходных («Сегодня я спущу все бабки / Сегодня я сойду с ума»), чему немало способствуют пара-тройка капсул мгновенной, незаработанной эйфории.

От риторики «Лет любви» ранних британских проповедников эсид-хауса до киберделического сообщества Сан-Франциско, от неоязычества Spiral Tribe до трансцендентализма сцены Megatripolis и гоа-транса — рейв также стал домом для иной «политики экстази», гораздо более близкой к первоначальному смыслу фразы Тимоти Лири. Экстази был принят как один из элементов буржуазно-богемной версии рейва, в которой связь музыки, наркотиков и технологий сливается с духовностью и туманной анархо-политикой в духе хиппи-панка, формируя подобие контркультуры девяностых.

Тот факт, что один и тот же наркотик может лежать в основе двух разных вариантов «политики экстази» — рейва как предохранительного клапана в противовес уходу из системы, — восходит к двойственной природе МДМА как психоделического амфетамина. Психоделический компонент этого опыта располагает к утопизму и, как минимум, к неявной критике существующего порядка вещей. Однако амфетамин не имеет репутации вещества, расширяющего сознание. Хотя хиппи глотали не меньше таблеток, чем другие слои общества, они считали амфетамин наркотиком «обывателей»: в конце концов, он все еще был легален и выписывался в огромных количествах усталым домохозяйкам, переутомленным бизнесменам, худеющим и зубрящим перед экзаменами студентам. Эффекты амфетамина, укрепляющие эго и повышающие продуктивность, полностью противоречили психоделическому кредо растворения собственного «я», праздности и дзен-пассивности. Поэтому, когда распространение метамфетамина отравило атмосферу любви и мира в Хейт-Эшбери, контркультура ответила кампанией «спид убивает» (speed kills). Враждебность хиппи к амфетамину стала одной из причин, почему панки приняли это вещество; журналистка Джули Берчилл превозносила сульфат как истинный наркотик рабочего класса, который давал уверенность для вызова так называемым социальным верхам и даже повышал IQ на несколько пунктов.

В своей классической работе 1975 года «Культура спидов: употребление и злоупотребление амфетамином в Америке» Лестер Гринспун и Питер Хедблом проводят резкое сравнение марихуаны и амфетамина, утверждая, что курение травки прививает ценности, идущие вразрез с капиталистическими нормами, тогда как амфетамин усиливает все конкурентные, агрессивные и солипсистские тенденции западной индустриальной жизни. Гринспун и Хедблом называют его «криминогенным» наркотиком, отмечая крайнюю социальную нестабильность спидовых субкультур, для которых характерны кидалово, «справедливое» возмездие, паранойя и взрывы насилия по малейшему поводу. Теренс Маккенна, проповедник дарованных Геей растительных психоделиков, таких как волшебные грибы, относит амфетамин к числу «доминантных наркотиков» наряду с кокаином и кофеином.

В химическую формулу МДМА заложен своего рода эффект «меньше значит больше»: то, что начинается как эмпатоген, при регулярном употреблении вырождается (по своему эффекту) практически в обычный амфетамин. Это одно из объяснений синдрома, который повторяется на разных рейв-сценах: в определенный момент самопровозглашенные хранители субкультуры (ветераны ее ранней, золотой эпохи) начинают жаловаться, что спиды убивают первоначальный дух сцены. Иногда в этом поиске козлов отпущения есть доля правды: когда теплое сияние МДМА угасает, тусовщики переходят на более дешевый и надежный амфетамин. Но часто все дело просто в том, что они принимают слишком много «Е».

Из всего этого можно сделать вывод, что, когда амфетаминовый компонент МДМА-опыта выходит на первый план, рейв-культура во многом теряет свой «прогрессивный» потенциал. На одном полюсе классового спектра находятся уикенд-сцены рабочего класса, где МДМА используется в тандеме с амфетамином, а субкультурный смысл существования ограничен и, по сути, конформен: стимуляторы нужны для прилива энергии и отсрочки сна, чтобы сделать досуг более интенсивным и выжать из него максимум. На другом, более богемном полюсе рейв-культуры МДМА употребляется в тандеме с ЛСД и другими расширяющими сознание галлюциногенами как часть субкультурного проекта по «включению, настройке и выпадению».

Картина выглядит несколько сложнее. ЛСД широко используется на многих рейв-сценах рабочего класса, хотя, пожалуй, в формах, которые расходятся с моделью просветления через измененные состояния сознания Тимоти Лири и Теренса Маккенны. Галлюциногены привлекают как еще один источник подросткового кайфа, способ превратить мир в мультфильм или видеоигру. (Отсюда и названия марок кислоты вроде Super Mario и Power Rangers.) Да и амфетамин в высоких дозах или при длительном употреблении может вызывать собственные галлюцинаторные и бредовые эффекты. Как и МДМА, спиды делают восприятие более ярким; вызываемый ими эффект гиперакузии может перерасти в полноценные слуховые галлюцинации. Сенсорный поток может казаться визионерским, чреватым предзнаменованиями. Убежденные спидфрики часто обретают чувство ясновидения и гнозиса, чувствуют себя подключенными к оккультным источникам силы, верят, что только они способны различать тайные закономерности и заговоры.

Церковь Экстази

Тем не менее в рейв-культуре существует напряжение между расширением сознания и его разрушением, между техно-язычниками из среднего класса, для которых МДМА — лишь одно из веществ в фармакопее духовной революции, и уикендерами, для которых «Е» — просто еще один инструмент, позволяющий «забыться» и стереть скуку будней. Этот классовый раскол имеет давнюю историю. Достаточно вспомнить снобистское смятение высокоинтеллектуальных ценителей галлюциногенов вроде Р. Гордона Уоссона, который в 1957 году описал свои псилоцибиновые видения для журнала Life, а затем пришел в ужас, когда ищущий острых ощущений «сброд» тут же наводнил мексиканские поля волшебных грибов или, что еще хуже, переключился на их синтетический эквивалент — ЛСД. Уоссон отказывался использовать поп-культурный термин «психоделический», предпочитая более громоздкое и откровенно трансценденталистское «энтеоген» (вещества, вводящие в контакт с божественным). Подобные лингвистические игры и терминологические тонкости часто кажутся единственным способом, с помощью которого интеллектуалы могут отличить свое «избирательное» употребление наркотиков от бездумного гедонизма масс.

Книга «Дорога в Элевсин: раскрывая тайну мистерий», написанная в соавторстве с Р. Гордоном Уоссоном, послужила одним из источников для блестящей монографии Джона Мура 1988 года «Анархия и экстаз: видения безмятежных дней». Используя крупицы исторических свидетельств, Мур творчески реконструирует доисторические языческие обряды, посвященные поклонению Гее. Он выступает за современное возрождение этих «мистерий выворачивания» (Eversion Mysteries), настаивая на том, что ритуализированная, мистическая встреча с Хаосом (тем, что он называет «диким замешательством») — необходимый компонент любой по-настоящему жизнеспособной анархической политики. Отчуждение, изоляция и пассивность, внушаемые обществом зрелищ и потребления, должны быть «исцелены путем соучастия в ритуалах нуминозной синестезии, взаимного вовлечения в мультисенсорные действия, экстатического катарсиса».

При первом знакомстве с «Анархией и экстазом» меня сразу же поразило то, насколько эта книга, написанная в середине восьмидесятых, читается как пророчество и программа для рейв-культуры. Важнейшая подготовка к таинствам Мистерий включает в себя пост и депривацию сна, чтобы сломить «внутреннее сопротивление» и способствовать одержимости «священной дикой природой». Сами обряды состоят из массовых песнопений, танцев («упоительной отдачи синкопированному музыкальному ритму», который «отбрасывает прочь скованность — будь то в позе, поведении или характере») и приема галлюциногенных препаратов для того, чтобы «каждое из чувств и способностей [было] обострено до предела перед переходом в освобождающую интегративную синестезию». Молящихся заводят в темные, похожие на лабиринты сооружения, напоминающие пещеры, мрак которых разгоняют лишь «мандалы и визуальные образы».

Все это очень напоминало мой любимый клуб Labrynth с его многочисленными уровнями и винтовыми лестницами, коридорами, украшенными психоделическими ультрафиолетовыми рисунками, и его судорожными, гиперсинкопированными брейкбит-ритмами. Что касается «иерофантов» с их одурманивающими зельями, то ими вполне могли быть девятнадцатилетние дилеры со своими «Е» и марками. Параллель с Labrynth мне нравится потому, что этот клуб для рабочего класса в Ист-Лондоне идеально соответствовал схеме Мура, хотя в его строго ритуализированной деятельности не было ничего от техно-языческой, нео-племенной атрибутики более богемных рейв-сцен.

Описание Муром пика таинств Мистерий очень похоже на эффект МДМА: «...посвященный становится андрогинным, не заботящимся об искусственных гендерных различиях... Сталкиваясь с тотальным насыщением, люди выходят за пределы своего эго и собственной смертности в сменяющих друг друга волнах экстаза». Даже социально благотворные последствия — Мур цитирует описание Р. Гордоном Уоссоном «неразрывной связи, [которая] объединяет вас с другими людьми, разделившими с вами священную агапе... узы... с их спутниками в ту ночь из ночей, которая продлится всю их жизнь», — это то, что мгновенно узнает любой рейвер. Вот почему рейверский образ жизни может перерасти в мономанию, когда «все существование подчиняется безграничным поискам видений, бравшим начало в священные ночи».

Неудивительно, что официальная религия заметила, как рейв-культура дает «современной молодежи» опыт коллективного единения и трансцендентности. Точно так же, как ранняя церковь перенимала языческие ритуалы, предпринимались попытки буквально омолодить христианство, включив в него элементы рейв-опыта: танцы, свет, массовое рвение, демонстративное и эмоциональное поведение. Самой известной (и скандальной) из них стала «Девятичасовая служба» (Nine O’Clock Service) в Шеффилде — детище «рейв-викария» Криса Брейна, чьи нововведения были встречены с живым интересом и одобрением со стороны англиканской иерархии, пока не выяснилось, что преподобный возлюбил некоторых своих прихожанок в слишком уж буквальном смысле.

Ни в одном из этих квазирейв-клубов экстази не используют в качестве святого причастия. А ведь, пожалуй, стоило бы: если и есть вещество, вызывающее состояние души, близкое к христианскому идеалу — преисполненное доверия и доброжелательности ко всем людям, — то это, несомненно, МДМА. Хотя рейверское поведение кажется слегка эксцентричным для степенной Англиканской церкви, оно отлично согласуется с более экстатическими и экспрессивными направлениями христианства — от одержимых танцем шейкеров до афроамериканского госпела и пятидесятничества. Некоторые утверждают, что транс-танец — это благодатное состояние, в то время как Моби, самый заметный и открытый в своих христианских убеждениях представитель техно, заявлял: «Первый рейв случился, когда Ковчег Завета принесли в Иерусалим, и царь Давид вышел и плясал как сумасшедший, сбросив с себя одежды». Но рейв-опыт, пожалуй, имеет больше общего с целями и методами дзен-буддизма: опустошение смыслов через мантрические повторения; нирвана как парадокс «наполненной пустоты». В книге Николаса Сондерса «E for Ecstasy» цитируется монах дзэн школы Риндзай, который одобряет рейвы как форму активной медитации, позволяющую «по-настоящему находиться в моменте, а не в собственной голове». Далее в книге Сондерса приводится отрывок из мемуаров об экстази, где анонимный автор описывает особое, лишенное глубины свойство МДМА-опыта: «внутри ничего нет»; «я был пуст. Казалось, я превратился в чистое присутствие». В то время как многие под экстази становятся болтливыми, для других этот опыт — возвышенная пустота, невесомое блаженство от отсутствия мыслей в голове, ослепительная, обнаженная ясность, при которой мозг ощущается как хрустящие, свежевыглаженные простыни. В моменты наивысшего накала прилив экстази напоминает энергию кундалини, которую стремится пробудить йога: «жидкий огонь», пронизывающий нервную систему и оставляющий сознание «светящимся изнутри».

Андрогинность в Великобритании

Что делает рейв-культуру столь благодатной почвой для религиозности, так это «духовность» экстази-опыта: его свойство гнозиса, доступа к чудесной тайне, которую можно постичь только через прямой, ничем не опосредованный опыт; то, как он высвобождает поток всеобъемлющей, но при этом странно асексуальной любви. Будучи, очевидно, самыми интересными и «подрывными» свойствами МДМА-опыта, эти аспекты в то же время делают рейв чреватым латентным нигилизмом. Если и есть слово, способное кристаллизовать эту амбивалентность в самом сердце рейв-опыта, то это «непереходный» — поскольку у этой музыки и культуры нет ни цели, ни объекта (а само слово «рейв» буквально является непереходным глаголом). У рейв-культуры нет иной цели, кроме собственного воспроизводства; это празднование самого празднования, интенсивность без повода и контекста.

Экстази прославляли как «наркотик потока» за то, как он плавит телесную и психологическую скованность, позволяя танцору двигаться плавнее и буквально «встраиваться» в грув. Энергетические токи, которые МДМА мощным потоком высвобождает в нервной системе, можно сравнить с концепцией жизненной силы, пропагандируемой различными философами-«виталистами», мистиками, поэтами и врачами с XVIII века до наших дней: «магнетическим флюидом» Месмера, «электрическим телом» Уитмена, оргоном Райха. Эти одновременно духовные и материалистические теории élan vital (где élan происходит от eslan, архаичного французского слова, означающего «порыв»), возможно, говорят об одном и том же неврологическом «соке радости» (как один эксперт по прозаку назвал серотонин). Свободно текущая и лишенная референта энергия, высвобождаемая МДМА, также напоминает знаменитую концепцию Делёза и Гваттари «тело-без-органов». В противоположность организму, ориентированному на выживание и размножение, тело-без-органов соткано из всех заложенных в человеческой нервной системе потенциалов для удовольствия и бесцельных ощущений: бесплодное блаженство извращенной сексуальности, наркотического опыта, игры, танцев и тому подобного. Подобно тому как рейв состоит из рейверов, человеческие компоненты «желающей машины» Делёза и Гваттари — это тела-без-органов. Подключенное к звуковой системе, заряженное экстази, тело-без-органов рейвера просто гудит, разбухшее от невостребованной энергии — это ощущение «прерванного оргазма», выражающееся в выкриках пиратских эмси вроде «о-о-о, боже!».

Описываемое Делёзом и Гваттари как «непрерывная, самовибрирующая область интенсивностей, [которая] избегает любой ориентации на кульминацию», тело-без-органов представляет собой обновленную версию фрейдовского понятия полиморфной извращенности: диффузный эротизм, связанный с негенитальной, неоргазмической чувственностью младенца на доэдиповой стадии. Тело-без-органов также перекликается с древними мистическими целями: дзенской «необработанной глыбой» — блаженным, неоформленным потоком, предшествующим индивидуации и гендеру; «полупрозрачным» или «тонким телом», ангельским и андрогинным, воскресения которого искали гностики и алхимики.

Подобное сексуальное безразличие напрямую связано с тем, как МДМА устраняет агрессию, особенно сексуальную. Репутация экстази как «наркотика любви» больше связана с объятиями, чем с соитием, с сентиментальностью, а не с телесными выделениями. Экстази печально известен тем, что затрудняет эрекцию и делает мужской оргазм практически невозможным; женщинам приходится несколько легче, хотя одна женщина-терапевт отмечает, что под экстази «особая организация и особая фокусировка тела и психической энергии, необходимые для достижения оргазма, [даются]... очень нелегко». Для многих мужчин МДМА буквально заставляет член сморщиться; он также избавляет от привычки думать головкой, превращая рейвы в пространство, где девушки могут свободно и дружелюбно общаться с незнакомцами, даже целовать их, не опасаясь сексуальных последствий. Несмотря на это, за МДМА все еще держится слава афродизиака — отчасти потому, что он обостряет осязание, а отчасти потому, что привязанность, близость и физическая нежность для многих людей неразрывно переплетены и слиты с сексуальным желанием.

Не зная о действии экстази, многие ранние комментаторы поспешили списать странно целомудренную атмосферу на рейвах на вызванное СПИДом бегство от взрослой сексуальности. Однако один из самых радикально новых и, возможно, подрывных аспектов рейв-культуры заключается именно в том, что это первая молодежная субкультура, которая не строится на представлении о трансгрессивности секса. Отвергая всю эту утомляющую риторику сексуального освобождения шестидесятых и отстраняясь от нашей пресыщенной сексом поп-культуры, рейв помещает жуиссанс в допубертатное детство. Отсюда кричащие цвета и мешковатая одежда, рюкзаки и ранцы, леденцы на палочке, соски-пустышки и плюшевые мишки — и даже ярмарочные аттракционы на рейвах. Интригует, что подобный эффект оказывает препарат, изначально разработанный для подавления аппетита. Анорексию давно трактуют как отказ от взрослой сексуальной зрелости со всеми сопутствующими ей хлопотами. Экстази не отрицает тело; он усиливает удовольствие от физического самовыражения, полностью вычищая из танца сексуальное содержание. В случае мужчин взаимодействие наркотика и музыки дефаллизирует тело и открывает его для упоенных, раскованных, «женственных» жестов. Но устранение гетеросексистского импульса может приводить к тому, что женщины оказываются лишними. Как и в случае с более ранней субкультурой амфетаминщиков — модов (которые одевались с иголочки и красовались, чтобы впечатлить своих приятелей, а не привлечь партнера), во многих рейв- и клубных сценах присутствует гомосоциальная аура. Отсюда автоэротический/аутичный характер рейв-танца. В каком-то смысле экстази, феминизируя мужчину, позволяет ему обрести жуиссанс самостоятельно, а не искать его через женщину. Новообращенные адепты рейва часто выражают эту мысль так: «это лучше, чем секс».

Сэмплы, звучащие во многих рейв-треках — оргазмические вздохи и стоны, мольбы соул-див — вызывают лихорадочное состояние непереходной влюбленности. Экстатический женский вокал знаменует собой не желанную или желающую женщину, а (как в гей-диско) гипероргазмический восторг, с которым мужчина себя идентифицирует и к которому стремится. (В этом смысле рейв — это культура зависти к клитору.) Слово «ты» в вокальных сэмплах вроде «ты заставляешь меня чувствовать себя так хорошо» относится не к человеку, а к ощущению. По правде говоря, это песни о любви к наркотику или к синергетическому взаимодействию вещества, музыки, света и людей, которое и составляет опыт рейва. С экстази полноценный рейверский образ жизни означает буквально влюбляться каждые выходные, а затем (с неизбежным спадом в середине недели) обнаруживать, что твое сердце разбито. Миллионы ребят по всему миру катаются на этих эмоциональных американских горках. Вечно предвкушая следующее свидание с экстази, зависимые от любви, жаждущие излияния чувств.

Помимо прочего, экстази пробуждает своего рода беспредметный пыл, волю к вере — вот почему под его воздействием самый глупый синтезаторный рифф может казаться столь нуминозно сияющим СМЫСЛОМ. Но в конце упоительной ночи, когда «наши видения» начинают угасать (если слегка перефразировать слова Ноэла Галлахера из песни The Chemical Brothers «Setting Sun»), рассвет может принести разочаровывающее ощущение тщетности: вся эта энергия и идеализм были мобилизованы впустую. Эта пострейвовая грусть блестяще передана в сингле группы Pulp 1995 года «Sorted for E’s & Whizz», возвращающем Джарвиса Кокера к его переживаниям на огромных рейвах под открытым небом в 1989 году. «Неужели именно так должно ощущаться будущее? / Или это просто двадцать тысяч человек, стоящих в поле...» — безутешно размышляет Кокер, прежде чем отправиться домой в одиночестве, потеряв друзей на рейве и получив отказ подвезти от тех самых незнакомцев, с которыми еще несколько часов назад братался в порыве вызванного МДМА добродушия. На вкладыше к синглу он резюмирует рейв-культуру четырьмя словами идеальной двусмысленности: «ЭТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЧИЛО».

Люди ниоткуда

В своих мемуарах «Никто нигде» страдающая аутизмом Донна Уильямс описывает, как в детстве уходила от угрожающей реальности в личное невербальное пространство грез, наполненное ультраяркими цветами и ритмическими пульсациями; она могла часами стоять как вкопанная, завороженная радужными пылинками в воздухе, которые видела только она. Рейв-культуру с ее ослепительными психотропными огнями и звуковыми пульсациями можно назвать формой коллективного аутизма. Рейв — это утопия в ее первоначальном этимологическом смысле: страна чудес, существующая нигде и никогда, где время упразднено, а собственное «я» испаряется, сливаясь с анонимной толпой и утопая в блаженном шквале света и шума. Это регрессивное материнское лоно или тайный детский сад; царство «Мы», «где никто не является кем-то отдельным, но все сопричастны» (Антонио Мелечи).

Так что, пожалуй, лучшая классификация для экстази — это «утопиат», термин, предложенный теоретиком Р. Блюмом для ЛСД. Опыт приема экстази может казаться сущим раем на земле, а отсюда всего один шаг до старого контркультурного лозунга: «реальность — это лишь заменитель утопии». Поскольку МДМА — это не галлюциноген, а усилитель ощущений, он заставляет мир казаться реальнее; кроме того, возникает чувство, будто этот наркотик высвобождает «настоящего тебя», очищенного от всех неврозов, привитых больным обществом. Но в слове «утопиат» содержится «опиат» — как в знаменитом изречении «религия — опиум для народа». Будучи таинством в этой светской религии под названием «рейв», МДМА может с одинаковой легкостью как служить контрреволюционной силой, так и подпитывать жажду перемен. Ведь соблазн пойти по легкому пути слишком велик: просто раз за разом повторять этот опыт, навсегда обосновавшись в виртуальном «куполе удовольствий» рейва. И чем дольше ты там остаешься, тем выше вероятность того, что экстази выродится в тупик — мертвый и омертвляющий.