12 РЕЙВУЮЩАЯ АМЕРИКА

Американская рейв-культура, 1990–1997

«Техно — это музыка Дьявола! Берегитесь гипнотического ритма вуду, безрассудного танца на дьявольской дороге греха и саморазрушения, ведущего молодежь к вечной погибели в огненных безднах ада!»

— Из флаера Drop Bass Network к фестивалю Even Furthur, май 1996 года

Несмотря на ритуальное сожжение плетёного человека, Even Furthur трудно воспринимать всерьез как «эпический языческий сходняк племен Зла». Атмосфера здесь ближе к скаутскому лагерю (для которого, собственно, обычно и арендуют эту площадку, пещеру Игл-Кейв в сельском Висконсине). После захода солнца ребята сидят у костров на склоне холма, жарят маршмеллоу и готовят бургеры на гриле. Обстановка представляет собой причудливую смесь невинных забав на свежем воздухе и хардкорного декаданса. Ведь если это и скаутский лагерь, то до краев накачанный галлюциногенами.

Под зеркальным диско-шаром, подвешенным к дереву, стайка дилеров-любителей приторговывает запрещенными веществами. «Ты берешь еще кислоты, Крейг?» — спрашивает один парень, поражаясь аппетитам своего приятеля. Продавец предлагает пять доз за 20 долларов. ««Странные пирамидки» рядом не стояли с этими», — хвастается он, а затем начинает импровизировать на мотив соул-хита Джонни Нэша: «Теперь мне видно Furthur, когда дождь ушел / Я вижу всю грязь и резвящихся фриков». Разговор переходит на жертв бэд-трипов — вроде того парня, который слетел с катушек, разбил бревном несколько лобовых стекол и был увезен местным шерифом. Торговец ЛСД разглагольствует о «плаксивых богатеньких детках», которые не умеют справляться с веществами. Он также предлагает немного «джи» (похожего на стероиды ГОМК) и экстази «Sweet Tart». «Они немного крошатся, — агрессивно впаривает он товар, — но дают отличный спидовый разгон, не размажут тебя — героина в них нет». Позже до нас доходят слухи о ребятах, которые колют экстази внутривенно — не из-за мифического героина в составе, а просто от нетерпения скорее поймать приход.

Пугает то, насколько эти ребята молоды — они стали закаленными ветеранами потребления веществ еще до того, как получили законное право покупать алкоголь в двадцать один год. Я случайно слышу, как еще один парень с восторгом говорит о том, как здорово «слушать старую музыку, типа Донны Саммер», и с потрясением осознаю, что «I Feel Love» вышла еще до того, как этот пацан вообще родился. В основном шатре Even Furthur чикагский диджей Бу Уильямс играет сет из чувственного, рельефного хауса, вдохновленного этой золотой эрой диско, — треки вроде «Disco’s Revenge» проекта Gusto.

Затем легенда Сан-Франциско Скотт Хардкисс выдает легкий, парящий софткор (включая свой потрясающе жуткий ремикс на «Rocket Man» Элтона Джона), заставляя серебристые ручейки восторга струиться по коже каждого рейвера. Моя жена показывает на парня, который танцует со складным шезлонгом, привязанным к спине, — своего рода портативной чиллаут-зоной. Совершенно улетевшая девушка сидит по-турецки прямо у диджейского пульта с закрытыми глазами, покачиваясь и извиваясь под кайфом от экстази. Ранее она раздавала листовки об инопланетянах, называемых «серыми», которые, по ее утверждению, прибыли с Дзеты Сетки в созвездии Ориона и состоят в сговоре с военной разведкой США. Истории о похищениях пришельцами и сообщения о наблюдениях НЛО — обычное дело на американских рейвах, без сомнения, из-за колоссального потребления галлюциногенов. Полно ребят в футболках с изображением раскосых гуманоидов вроде спилберговского Инопланетянина.

Висконсин принадлежит к консервативной глубинке Америки. В быте его маленьких городков есть определенный провинциальный шарм: когда мы говорим любопытной продавщице, что приехали на «музыкальный фестиваль», она мило отвечает: «Чудненько!» (что означает «Рада за вас!»). Но есть здесь и пугающая изнанка традиционализма, например, гротескное кладбище крошечных крестиков у обочины дороги — мемориал нерожденным младенцам, установленный евангелистами из движения противников абортов. В общем, эта аграрная глухомань — последнее место, где ожидаешь встретить психоделическое безумие. Тем не менее именно в глуши Висконсина с 1994 года проходит серия трехдневных рейвов Furthur. Психоделические шрифты на флаерах фестиваля отсылают к афишам кислотных рок-групп из Хейт-Эшбери, а написанное с ошибкой слово «Furthur» восходит к указателю маршрута на автобусе «Веселых проказников» — коммуны кислотных проповедников Кена Кизи.

Во время первого «техно-кемпинга» Furthur — в Хикстоне, штат Висконсин, с 29 апреля по 1 мая 1994 года — один из промоутеров (Дэвид Дж. Принс, редактор чикагского рейв-зина Reactor) так улетел от блаженства, что танцевал голым на звуковой колонке. В воскресенье, в финальный день фестиваля, местный шериф арестовал нескольких организаторов. На третьем ежегодном рейве никаких проблем с законом нет. Но Even Furthur и есть территория вне закона. Хотя за вход нужно платить, атмосфера здесь ближе к нелегальным британским фри-пати, нежели к коммерческому рейву. На самом деле, Even Furthur больше всего напоминает мне Каслмортон — огромный «текниваль», устроенный Spiral Tribe в 1992 году, который, по совпадению, прошел почти день в день четыре года назад.

Впрочем, тусовщики на Even Furthur — это не красти-путешественники: они гораздо больше следят за модой и принадлежат к среднему классу, что в целом типично для американских рейверов. Парни носят шапки-носки и би-бойские серебряные цепи, свисающие петлей от пояса до колена. У девушек образ космического пикси в духе «Бьорк встречает принцессу Лею» с оттенком футуристической невинности; их блестящие синтетические ткани, яркие детсадовские цвета, собранные в хвостики косички, милые рюкзачки и мягкие игрушки заставляют их выглядеть еще моложе, чем они есть на самом деле (в основном им от шестнадцати до двадцати двух). Все поголовно носят абсурдно мешковатые джинсы (визитную карточку американского рейвера), расклешенный низ которых вывалян в грязи, потому что непрекращающийся ливень превратил территорию лагеря в настоящее болото.

Как и Каслмортон, Even Furthur представляет собой хаотичное скопление машин, автодомов, прицепов и палаток. Здесь нет ни охраны, ни освещения; пробираться сквозь грязь приходится при неверном свете чужих фонариков и отблесках костров, усеивающих склон холма. Все это доставляет массу удовольствия, хотя немного тревожит полное отсутствие на месте парамедиков, готовых помочь тем, у кого начался бэд-трип от кислоты. Как, например, тому разутому пареньку без футболки, с ног до головы испачканному грязью, который без конца выкрикивает отдельные слова: «Друзья! Друзья!», «Черви! Черви! Черви!», «Мертв!» — пока другие ребята пытаются удержать его от побега в лес. В Англии парамедики нужны на рейвах в основном для того, чтобы спасать перебравших экстази. Но на Even Furthur опасность свариться заживо в собственной крови никому не грозит. Здесь холодно и сыро, а переутомиться сложно, потому что даже просто танцевать — это целое испытание: во втором шатре земля превратилась в усеянное лужами болото (шаг в сторону — и ты провалишься в трясину), а в главном шатре пол скользкий и идет под уклон.

За три дня выступает около сотни диджеев и групп, представляющих широкий спектр рейв-музыки. Предлагается на удивление много джангла: Миксмастер Моррис крутит четкий и мягкий драм-н-бейс в небольшом шатре на склоне холма, в то время как Phantom 45 рубит разрывной хардстеп в большом тенте. Впрочем, не все рады наплыву джангла: сидя снаружи на капоте машины, фанат габбы ноет: «Почему от брейкбитов меня тошнит?» Что по-настоящему разжигает центры удовольствия этой в основном среднезападной публики из Миннеаполиса, Чикаго и Милуоки — так это топочущая прямая бочка жесткого эсида от бруклинца Фрэнки Боунса и Вуди Макбрайда из Миннесоты (чей лейбл Communiqué выступил соорганизатором Furthur наряду с Drop Bass Network и Дэвидом Принсом). Главным хитом субботы, однако, становится французский дуэт Daft Punk со своим извилистым, синусоидальным сырым, но китч-делическим хаусом.

В отличие от обычного коммерческого рейва, на Even Furthur почти нет торговых палаток с едой и напитками. В поисках хоть какого-то питья мы карабкаемся по предательски скользкому мокрому склону прочь из лагеря к хижине владельца участка, где есть туалеты и автомат с газировкой. На грунтовой дороге, по которой мы тащимся вверх, царит кромешная тьма, но то и дело мы проходим мимо крошечных костров; группки вымотанных ребят жмутся друг к другу на грязных уступах, вырезанных в склоне холма, болтают и курят травку. Когда мы возвращаемся обратно, сквозь деревья проглядывает бледный розоватый рассвет, лаская наши воспаленные глаза. Но стоит нам подойти ближе, как по нашим измученным ушам ударяет грохот отбойного молотка скоростью 200 ударов в минуту: диджеи не думают убаюкивать выживших за ночь, а вваливают им десять тысяч вольт габбы. В семь утра габбафоб Миксмастер Моррис наносит ответный удар импровизированным эмбиент-сетом во втором шатре. Поначалу он играет вполне счастливо перед аудиторией ровно в ноль человек. «Я здесь со среды, — говорит мне Моррис. — Вот почему от меня так воняет!» Он продолжает играть в этом шатре шесть часов подряд.

В воскресенье вечером дождь наконец прекратился, грязь подсохла, и слегка поредевшая толпа теперь состоит из самого хардкора тусовщиков, которые просто не хотят расходиться по домам. Команда Drop Bass Network позирует для фото, словно выпускники колледжа. Я беседую с их лидером Куртом Эккесом, который рассказывает, что приехало более 3000 человек. «Мы видели автомобильные номера из Калифорнии, Флориды, Аризоны, Колорадо, Нью-Йорка, Вашингтона, округ Колумбия».

Вспоминая малолетнюю жертву кислоты накануне вечером, я замечаю Курту, что некоторые ребята здесь выглядят довольно юными. Знают ли их родители, чем они тут занимаются? «Подозреваю, что нет,» — беспечно отвечает он, добавляя: — «Парочка родителей уже звонили сюда с угрозами вызвать полицию из-за того, что их четырнадцати-пятнадцатилетние дети находятся здесь без разрешения родителей». Беспечность Эккеса проистекает из воинственной андерграундной позиции Drop Bass Network. «Здесь вообще нет никаких правил», — ухмыляется он.

Вся суть DBN сводится к репрезентации темной стороны рейв-сцены. «На рейв-сцене определенно происходят вещи, которые большинству кажутся неправильными, — говорил Эккес журналу Urb. — Но нам они кажутся правильными. Мы просто доводим эти вещи до предела». Версию рейва от DBN можно назвать скорее психо-делической, нежели просто психоделической.

Дистанцируясь от идиллии «Лета любви» 1988 года, Эккес однажды заявил: «Я не вижу себя идущим на вечеринку, чтобы закинуться экстази, обниматься со всеми и кричать о мире и любви. Я скорее... из тех, кто предпочтет прийти на пати, принять кучу кислоты и обнимать колонки». Пока мы болтаем с Эккесом, ближайшая звуковая система выдает трек «Overdub» проекта Test — классический блицкриг в духе «Roland 303 встречает габбу», выпущенный в 1992 году лейблом Dance Ecstasy 2001, дочерней маркой ультрамрачного франкфуртского PCP. DBN — это не только промоутеры вечеринок, но и рекорд-лейбл, специализирующийся на индустриальном хардкоре в стиле PCP и выносящем мозг эсиде; третий релиз лейбла назывался «Bad Acid – No Such Thing» («Плохой кислоты не бывает»). Но самые беспощадные релизы DBN выпускаются на саб-лейбле под названием SixSixtySix. Сатанинская аллюзия — это ключ к субкультурной стратегии Эккеса: подсадить металлистов на техно (Милуоки — крупный центр трэш- и блэк-метала).

Помимо мероприятий Furthur, DBN регулярно устраивают «техно-языческие ритуальные вечеринки», часто приуроченные к солнцестояниям. К одной из таких вечеринок — Grave Rave в ночь на Хэллоуин 1992 года — власти отнеслись как к современному шабашу ведьм. Вооруженная полиция штурмовала здание и арестовала не только организаторов, но и всех присутствующих. После пятичасового содержания в наручниках 973 человека получили штрафы на сумму 325 долларов за «содействие в незаконной продаже алкоголя» (на самом деле было найдено всего несколько банок пива). Подросткам младше семнадцати лет также выписали штрафы за нарушение комендантского часа, который в Милуоки, как и во многих других американских городах, ввели для «защиты молодежи». Однако 400 обвиняемых отказались признать вину, что в конечном итоге вынудило городские власти снять обвинения из-за поднявшейся в прессе шумихи вокруг чрезмерно жесткой реакции полиции. Не пав духом, DBN провели продолжение — вечеринку «Helloween 93» под названием Grave Reverence, анонсированную обещанием: «Демоны темной стороны берут контроль над вашей душой».

Even Furthur — это микрокосм американской рейв-культуры. С одной стороны, Furthur не существовал бы без энтузиазма промоутеров (которые точно делают это не ради копеечной прибыли) и преданности тусовщиков, готовых ехать от пяти до пятнадцати часов на рейв и поддерживающих эту географически разрозненную сцену через интернет и фэнзины вроде Tripp E Tymes. С другой, менее позитивной стороны — здесь имеют место пугающие масштабы наркотического разгула, нежный возраст участников и шаткие отношения с законом (именно поэтому Even Furthur проходил в таком глухом, далеком от городов месте).

Несмотря на регулярные гневные публикации в региональных газетах, несмотря на полицейские гонения и законодательные репрессии на уровне штатов, округов и городов, рейв в Америке так и не перерос в масштабный феномен общенациональных новостей. Каждый год начиная с 1991-го аналитические телепрограммы заново «открывали» для себя рейв и торжественно объявляли родителям, что это «новое повальное увлечение», вопреки тому факту, что рейв зародился в Америке еще в 1990 году. Типичным примером стало разоблачение флоридской рейв-сцены в эфире передачи 20/20 в 1997 году, разжигавшее родительские страхи рассказами о «вопиющем, наглом употреблении наркотиков» и вечеринках, проходящих «где угодно, лишь бы подальше от присмотра взрослых». В этих «наркосупермаркетах» те, кто не употребляет наркотики, якобы становились «вымирающим видом», поскольку «давление сверстников здесь невероятно сильно». Матери подростков, погибших от передозировок, появлялись на экране с мольбой: «Мы должны остановить рейвы!»

И все же, несмотря на весь свой потенциал для раздувания моральной паники и демонизации в СМИ, американская рейв-культура так и не достигла той критической массы общественного беспокойства и возмущения, которая вытолкнула британский рейв на пик безумия в 1988–1989 годах. Отчасти это объясняется тем, что субкультура проникала в страну медленно, постепенно и фрагментарно; отчасти — тем, что музыка не взрывала чарты Billboard, как в Великобритании. И все же возникает закономерный вопрос: почему? Это выглядит еще более загадочно, если учесть, что музыка не просто зародилась в Америке (в Детройте, Чикаго, Нью-Йорке), но и сама связь между экстази и трансовым танцем была впервые обнаружена в Далласе и Остине еще в начале восьмидесятых.

«Помните, это были годы правления Рейгана, так что это был чистый гедонизм», — говорит Уэйд Хэмптон, в то время подросток из далласского высшего общества, а позже один из главных двигателей калифорнийской рейв-сцены. Лишенная контркультурной мишуры, техасская экстази-сцена строилась на невинном веселье — буквально невинном, поскольку МДМА оставался легальным до лета 1985 года, и его можно было купить прямо на баре в гей-клубах вроде Stark в центре Далласа. «Мы покупали его по кредитным картам родителей», — вспоминает Хэмптон. Несмотря на отсутствие хипповской идеологии любви и мира, Stark и подобные ему заведения предвосхитили балеарский этос вседозволенности, зародившийся в клубе Amnesia на Ибице и кодифицированный клубом «Шум» (Shoom) в Лондоне. В саундтреке смешивались прото-техно и электронная танцевальная музыка (вроде «Looking from a Hilltop» группы Section 25, Chris and Cosey) с индастриалом в стиле Wax Trax и инди-попом вроде «Girlfriend in a Coma» группы The Smiths. И по мере того как «колеса» распространялись из гей-среды среди натуралов, появился техасский аналог любвеобильного футбольного хулигана: члены студенческих братств и спортсмены, чей мачизм таял под воздействием МДМА. «Заходишь в туалет и видишь, как футболисты Южного методистского университета вытирают тушь с глаз. Тогда у далласских мужчин впервые дал сбой тестостерон».

Но именно эти богатые студенты все и «просрали», говорит Хэмптон. «Если поднять дела, послужившие основанием для запрета экстази, то виной тому была вовсе не гей-тусовка, а студенты Южного методистского университета, у которых хватало денег на покупку двадцати доз экстази за раз. И они закидывали в себя всё до единой. Самое дикое, что из-за такого перебора люди временно слепли. У родителей этих деток было достаточно денег и связей, чтобы устроить грандиозный скандал — я говорю о первых полосах Dallas Morning News буквально каждые две недели на протяжении целого года».

За пределами гей-дискотек существовала также яппи-тусовка с «экстази-вечеринками», где опережающим время образом проявилась одна из определяющих черт будущего рейва — отказ от алкоголя в пользу сока и минеральной воды. Для этих респектабельных профессионалов экстази не воспринимался как наркотик; он стоил дешево, не требовал маргинальной атрибутики вроде шприцев или бонгов, не вызывал привыкания, а наутро не было похмелья. Самое главное — он был абсолютно легален. «Вполне обычной была ситуация, когда ты возвращался со свидания с девушкой к ней домой, а её родители были уделаны похлеще вас самих», — смеется Хэмптон.

Когда МДМА внесли в Список I — самую строгую категорию запрещенных веществ, — яппи перестали тусоваться, а танцевальная сцена ушла в подполье. «С той самой минуты, как наркотик оказался вне закона, начались вечеринки на складах, организаторами которых выступали сами диджеи». После запрета МДМА цены на него взлетели, а качество упало; в клубы проник более дешевый и предсказуемый метамфетамин, предвещая ту катастрофу, которая накроет рейв-сцены по всей Америке в девяностых.

Хардкор, только для сильных духом: нью-йоркский рейв

На первых вечеринках в Бруклине Боунз и его команда крутили на экранах видеозаписи английских рейвов, используя их как своего рода учебное пособие. Эти первые мероприятия были микрорейвами, информация о которых передавалась из уст в уста: «Пятнадцать человек в чьей-то комнате со звуковой системой и стробоскопом». Постепенно разрастаясь до сотен участников, эти закрытые тусовки превратились в нелегальные вечеринки на складах и пляжах, которые рекламировались рукописными флаерами. После дюжины или около того вечеринок со взломом Боунз и компания — его брат Адам Экс, его девушка Хезер Харт, диджей Джимми Крэш и промоутер-вундеркинд Деннис-Мучитель — стали называть свои мероприятия Storm Rave.

«Поначалу это было просто местом, где можно зависнуть, — рассказывает Деннис. — В клубы никто не мог попасть, мы были одеты не так, как надо. Когда я в это втянулся, в июле 1991 года намечалась нелегальная вечеринка в лесу в Квинсе. Нужно было прийти к знаменитому кафе-мороженому Carvel в Бруклине, где тебе давали карту, которая вела к месту в Квинсе. Идешь по лесной тропинке, вдоль которой горят свечи... Первые вечеринки были бесплатными, но мы просили о пожертвованиях, чтобы заплатить за бензин для генератора. Чем меньше мы просили, тем больше нам давали. Это было в те времена, когда всё было чистым».

Одна из самых успешных ранних вечеринок прошла на кирпичном заводе, где команда Storm построила диджейский пульт из шлакоблоков. «Тогда мы всю неделю только и делали, что искали подобные здания, — говорит Боунз. — В заборе позади завода мы проделали дыру прямо у грузовых путей, по которым поезда не ходили уже много лет. Люди парковались за шесть кварталов, шли по путям и пролезали в дыру». В течение 1992 года примерно раз в месяц устраивались всенощные вечеринки Storm Rave Allnighter, а также нелегальные тусовки поменьше с названиями вроде Tina Tripp’s Magical Mystery Tour (в честь Тины, девушки Фрэнки). К лету такие мероприятия, как Brainstorm, собирали тысячи людей, желавших послушать топовых диджеев, таких как Док Мартин, Каспар Паунд, Свен Фет и Ричи Хоутин.

Бруклинский саундтрек представлял собой, по выражению Боунза, «только хардкор для сильных духом» — музыку для первого прилива экстази-эйфории: бельгийский помпезный звук, Underground Resistance, ранний английский брейкбит-хардкор вроде The Prodigy. По канонам типичной хардкор-рейв-культуры, Storm был частью субкультурной матрицы, объединявшей промоушен вечеринок, диджеинг, торговлю пластинками и создание треков. Боунз, Адам Экс и Хезер Харт держали в Бруклине собственный магазин винила Groove. Он стал центром притяжения для сплоченного союза диджеев и продюсеров, в основном италоамериканцев — Ленни Ди, Мундо Мьюзик, Томми Мусто, Ральфи Ди, Джоуи Белтрама, Дэймона Уайлда, — которые обменивались идеями, сотрудничали и помогали друг другу со звукорежиссурой треков. Фрэнки был в самом центре этого движения: он жил в одной квартире с Белтрамом, писал музыку с Ленни Ди под именем Looney Tunes для английского лейбла XL и с Томми Мусто для Deconstruction/RCA. Кроме того, у него были сольные проекты под именем Flowmasters и его знаменитая серия хип-хаус-миньонов «Bonesbreaks» — минималистичные брейкбит-треки, созданные как рабочий материал для сведения у диджеев.

Контракты с XL и RCA сослужили неожиданную службу: когда полиция приходила разгонять вечеринки, Боунз размахивал солидного вида документами на бланках рекорд-лейблов и утверждал: «Мы там внутри клип мне снимаем». В конце концов у Боунза начались серьезные проблемы с полицией и пожарными инспекторами, которые устроили облавы на нелицензированные мероприятия после того, как сто человек погибли при пожаре в переполненном латиноамериканском клубе Happy Land. «Они создали полицейское подразделение под названием Social Club Task Force для проверки пожарных выходов в клубах, — рассказывает Боунз. — А когда пронюхали про рейв-сцену, то превратились в Rave Task Force».

Приходилось беспокоиться и о работе агентов под прикрытием. «Трижды ко мне в Groove Records приходили люди и спрашивали экстази. А я такой: „Что за экстази? Это пластинка?“ Тогда как раз вышел трек „Ecstasy, Don’t Play Me Raw“, так что я хватал копию и спрашивал: „Вы это ищете?“ — и они уходили. Я знал людей, у которых был экстази, но если ты диджей и сам устраиваешь вечеринки, тебе меньше всего хочется связываться с продажей таблеток».

И все же, как признает Фрэнки, «без экстази всего этого никогда бы не случилось в таком виде... Эта штука снимает у людей любые внутренние барьеры». Экстази также избавлял от хулиганов — по крайней мере, в большинстве случаев. «Один-единственный раз мы устроили вечеринку, где казалось, что малолетки сейчас начнут грабить людей. Так я просто поджег брошенную машину, чтобы все поскорее оттуда убрались!»

Как и в Великобритании, за ранней «чистой» фазой рейва последовал период, когда коммерсанты — легальные и не очень — просекли финансовый потенциал этой сцены. В Лондоне это выразилось в переносе музыки в клубы Вест-Энда и приобщении к МДМА рабочего класса, далекого от хипстерской тусовки. Ключевой фигурой этого процесса в Нью-Йорке стал Майкл Карузо, он же Лорд Майкл. «Я дружил с Майклом, — говорит Фрэнки Боунз. — Но он рассуждал так: „Боунз не может вечно устраивать эти вечеринки, я перенесу всё это на Манхэттен“».

В окружении свиты из тридцати хулиганов Лорд Майкл начал устраивать джемы на складах в отдаленных районах, а в 1991 году перебрался на Манхэттен. Его паству из рабочего класса составляла в основном италоамериканская молодежь из окраинных районов «мостов и туннелей» (Кони-Айленд, Бенсонхерст, Стейтен-Айленд), окружающих Манхэттен; они сами называли себя «новым племенем», ухватившимся за футуризм техно в знак яростного протеста против ретроградных вкусов родителей и старших братьев. К началу 1992 года Майкл уже работал на магната манхэттенской клубной индустрии Питера Гатьена, владельца Limelight и Palladium. «Новое племя» собиралось на двух хардкор-вечеринках Карузо — Adrenalin и Future Shock, которые проходили по четвергам в Palladium и по пятницам в Limelight соответственно.

«Процентов пятьдесят ребят здесь просто тащатся от музыки, — рассказывал мне тогда Лорд Майкл. — Они кайфуют от агрессии, потому что Нью-Йорк — очень агрессивный город. Остальные пятьдесят процентов сидят на экстази или кислоте. Кое-кто курит PCP. Это безумие». Саундтрек представлял собой чистейший бельгийско-британско-бруклинский брутализм, набиравший обороты от вуду-пульсации «House of God» местного проекта D.H.S., через спидфрик-гимн «Inssomniak» от djpc до нечестивого перезвона потрясающего трека «The Spirit» группы Incubus. С темпом, доходившим на пике до возмутительных по тем временам 150 ударов в минуту, казалось, единственной адекватной реакцией было трясти головой или прыгать в пого. Подтверждая аналогию между хардкором и трэшем или панком, мускулистые парни танцевали не по-рейверски, а устраивали слэм. Молодые парни с зализанными назад волосами бросались в самую гущу, раздевшись по пояс, с футболками, свисающими из задних карманов джинсов на манер Спрингстина. Другие околачивались у барной стойки Limelight и беззастенчиво нюхали кокаин через трубочки для газировки. Моби, который тогда диджеил на вечеринках Future Shock и вовсю гремел с треками вроде «Go», позже сравнивал опыт игры для этой толпы с «выступлением в тюрьме».

Будучи правой рукой Гатьена, Лорд Майкл стал крупным теневым воротилой клубной индустрии. «Когда он встретил Тимоти Лири в Limelight, у него реально сорвало крышу, он очень захотел стать эдакой крупной шишкой», — говорит Боунз. В разоблачительной статье о Лорде Майкле в газете Village Voice за 1997 год под заголовком «Король Экстази» Фрэнки назвал своего бывшего приятеля «Аль Капоне от рейвов». Боунз также утверждает, что Limelight натравил пожарных инспекторов на Storm Rave 18 июля 1992 года, потому что «мы перебивали бизнес клубу [Гатьена]... Инспектор приехал с шестью пожарными машинами... И как нельзя кстати, когда все расходились с вечеринки, там стояли люди, раздававшие флаеры и зазывавшие: "А теперь валите в Limelight!"»

К концу июля 1992 года у Storm Rave появился союзник в борьбе против коммерциализированной версии хардкора от Limelight — клуб NASA. Проходивший в Shelter, клубе в самом сердце даунтауна Манхэттена, NASA (аббревиатура от Nocturnal Audio and Sensory Awakening — «Ночное аудиосенсорное пробуждение») был детищем Скотто и Ди-Би. Скотто был востребованным художником по свету, гастролировавшим с Deee-Lite. Уроженец Лондона Ди-Би переехал в Нью-Йорк в 1989 году, где диджеил и устраивал кочующую нелегальную вечеринку Deep с проторейвовой атмосферой, а также более мелкие мероприятия вроде Orange, ориентированные на английских экспатов, со смесью хауса и инди-данса в стиле Мэдчестер.

Запустившись в конце июля 1992 года, NASA стал полноценным рейвом. Музыка здесь представляла собой иную версию хардкора, нежели та, что предлагалась на Storm или Future Shock: диджеи NASA отдавали предпочтение брейкбит-трекам с фортепианными партиями, которые тем летом переживали пик популярности в Англии. «Первые шесть недель мы каждый раз уходили в минус, — вспоминает Ди-Би. — Но я нутром чуял: если мы выстоим, дело выстрелит. Через шесть недель очередь уже огибала квартал, и эти ребята не были пресыщенными, они не пытались пройти на халяву, как типичные манхэттенские тусовщики. По сей день я не видел в Нью-Йорке подобной танцевальной энергетики».

Ди-Би и его коллеги-диджеи, такие как Soulslinger и Jason Jinx, продвигали прото-джангл треки от британских лейблов, таких как Reinforced, Formation и лейбл Moving Shadow. Когда я впервые пришел в NASA, я был в восторге, услышав треки, которые знал по лондонским пиратским радиостанциям. Но к тому моменту, зимой 1992 года, атмосфера в толпе уже не поспевала за безумием музыки. Пик «продолжался всего три-четыре месяца, — признает Ди-Би, — все быстро стало слишком малолетним, слишком торчковым, превратившись в какой-то модный междусобойный пафос». В отличие от попросту одетых посетителей Storm в джинсах и кроссовках, ребята из NASA изобретали образ, ставший доминирующим стилем американских рейверов. «Это было слияние хип-хоп-культуры с рейвом, — говорит Ди-Би. — Сверхширокие штаны, сползающие до середины задницы, Tommy Hilfiger, Polo — одежда в стиле преппи, которая сначала перекочевала в хип-хоп, а затем пришла в рейв. Но тогда, в 1992-м, бренды еще не были так важны: повсюду виднелись рюкзаки, леденцы на палочке, цветы в волосах, смайлики. Вид у всех был очень по-детски невинным — девятнадцатилетние подростки пытались выглядеть так, будто им по пять лет».

«Именно в NASA зародился весь этот стиль рейв-танца Восточного побережья, — говорит Скотто. — Тот танец с извивающимися движениями, похожими на змейку, и шажками в стиле «банни-хоп», придумал в NASA парень по кличке Филли Дэйв. Он был дилером экстази, носил огромные белые перчатки и каждую неделю приезжал из Филадельфии. Как-то ночью он обдолбался в хлам и, завороженный собственными перчатками, начал выделывать эти па — так всё и началось. Молодежь молилась на него, он был иконой. К несчастью, он умер от передозировки».

Вопреки тому, как клуб NASA был изображен в эксплуатационном фильме о поколении Х «Детки» — эдаким вертепом разврата (как химического, так и сексуального), поначалу атмосфера там была довольно невинной и идеалистической благодаря коллективному «медовому месяцу» под МДМА. «Это сквозило во всех разговорах, — усмехается Ди-Би. — Мы даже собирались напечатать футболку с надписью "Я правда тебя люблю" спереди и "Это говорят не наркотики" сзади». То же самое можно было сказать и о тусовке Storm. Восемнадцатилетняя Хезер Харт выпускала фэнзин Under One Sky, который быстро эволюционировал от чисто музыкальных обзоров к «очень духовному направлению», включая стихи, рисунки и страницы с письмами, где ребята рассказывали, как эта сцена изменила их жизнь. Спустя четыре года после английской «рейв-олюции» 1988 года Нью-Йорк переживал свое собственное Второе лето любви. Ось Storm—NASA укрепилась с появлением Caffeine, рейв-клуба в Дир-Парке на Лонг-Айленде, где закоренелые тусовщики из NASA и Storm собирались по воскресеньям. Здесь, как отмечалось в снисходительном репортаже в New York Times, у каждого второго подростка с губ не сходил один и тот же возглас: «Все прямо как в шестидесятые!»

Для Денниса-Мучителя пиком стал рейв Storm в автотранспортном депо. «В конце вечеринки мы уже остывали, взошло солнце, все чувствовали себя чистыми и живыми, переполненными этим ощущением общности и единения. Затем кто-то в самом центре танцпола начал брать других за руки, и они подняли руки вверх, образуя круг. Ребята сзади подпрыгивали, чтобы дотянуться руками до центральной точки, где смыкались все ладони. У людей на глазах были слезы. Мы просто смотрели друг на друга — такие счастливые, такие открытые всему миру. В самый пиковый момент, когда каждый пытался полностью раствориться в этом чувстве, на проигрывателе лопнул пасик. Все замерли и уставились на Фрэнки, а он пытался продолжать крутить пластинку пальцем с нужной скоростью ударов в минуту — просто чтобы не дать угаснуть тому, что все испытывали». Хотя катализатором этого единения была МДМА, Деннис настаивает: «Ребята ходили на тусовки не из-за экстази в таблетках, а ради того чувства, которое возникало, когда все собирались вместе. Групповая энергия, когда один человек заводит другого, а тот — следующего... Ты буквально кожей ощущал, как эта вибрация передается от одного к другому. Такое в таблетку не запихнешь. Я знаю ребят, которые были абсолютно «чистыми», вообще не принимали наркотиков, но отрывались на танцполе не хуже остальных, потому что подпитывались этой энергией».

Живи быстро, мечтай отчаянно: киберделические видения Сан-Франциско

Если истоки нью-йоркской рейв-сцены восходят к впечатлениям Фрэнки Боунса от поездки в Англию летом 1989 года, то катализатором сцены Западного побережья во многом стали британские экспаты. В Сан-Франциско удивительно много ключевых фигур были родом из Великобритании: Марк Хили, гуру рейвов Toon Town; большая часть коллектива Wicked; ирландские промоутеры Малахия О’Брайен и Мартин О’Брайен (не родственники); Джона Шарп, основатель лейбла Reflective, записывавший музыку под именем Space Time Continuum (проект был назван в честь его новаторских лондонских эмбиент-вечеринок Space Time); дизайнер одежды Ник Филип.

На то, что происходило в Сан-Франциско, несоразмерно сильное влияние оказало также особое, техно-языческое направление английской рейв-идеологии. Главным источником этой киберделической философии был Фрейзер Кларк — классический хиппи, ставший зиппи (дзен-языческим профессионалом), стоявший за журналом Evolution, компиляцией Shamanarchy in the UK и лондонским транс-клубом в стиле нью-эйдж Megatripolis. Еще одной влиятельной фигурой был Дженезис Пи-Орридж из Psychic TV, который в итоге оказался в Сан-Франциско, добровольно покинув Англию, после того как власти пригрозили отобрать у него детей. Одна из промо-групп Сан-Франциско под названием Mr Floppy’s была связана с культом Пи-Орриджа «Храм психической юности» (The Temple Ov Psychick Youth).

На самом деле Пи-Орридж был периферийной фигурой на британской сцене эсид-хауса. Но его широко разошедшиеся идеи — психоделия/сэмпладелия = творческое злоупотребление технологиями; 125 ударов в минуту в хаусе = первобытный темп, погружающий в транс и стимулирующий альфа-волны, который связывает арабскую, индийскую и аборигенную музыку; манипулирование звуковыми частотами ради «метаболической инженерии» в духе изречения Алистера Кроули «наш метод — наука, наша цель — религия» — практически определили облик сцены Сан-Франциско. В наиболее преувеличенных версиях истории рейва, бытующих на Западном побережье, Пи-Орриджу и вовсе приписывают то, что именно он первым привез эсид-хаус в Великобританию — полнейший миф.

В то же время у неохипповой версии рейва в Сан-Франциско хватало и местных корней: тайные исследования движения нейросознания в области дизайнерских наркотиков и архаичных растительных психоделиков; сцена вокруг Интернета, виртуальной реальности, постгуманизма, «экстропианства» и журнала Mondo 2000 на задворках Кремниевой долины; культура нью-эйджа; история Хейт-Эшбери с его кислотным роком и психоделическими хэппенингами («би-инами» и «лав-инами»). Немалую роль сыграло и то, что значительная часть наркотиков в Америку поставляется из лабораторий Западного побережья, благодаря чему в районе залива Сан-Франциско экстази был особенно мощным.

Наконец, Сан-Франциско оказался благодатной почвой для хаус-музыки благодаря местной диско-сцене — побочному продукту притягательности города как либеральной, расслабленной Мекки для геев со всей Америки. Первыми клубами, где зазвучал хаус, были смешанные заведения для гетеро- и гомосексуалов, такие как DV8, Doc Martin, а также клуб Пита Авилы Recess и его преемник Osmosis. По словам Джоди Радзика, ключевого киберделического идеолога, помогавшего в Osmosis, последний был «одним из главных каналов проникновения рейв-идей в Сан-Франциско. А затем власть прибрала к рукам британская рейв-мафия».

В начале лета 1991 года Марк Хили объединился с Дианой Джейкобс (которая вращалась в гей-клубной тусовке) и ее партнерами Престоном Литтоном и Крейгом Валентайном, чтобы запустить серию вечеринок под названием Toon Town. «Первая вечеринка, организованная совместно с Mondo 2000, сорвалась, вторую прикрыла полиция, — рассказывает Радзик. — Но когда они перенесли все в странный маленький клуб в районе Саут-оф-Маркет — офисно-промышленной зоне, где находится большинство клубов, — Toon Town по-настоящему выстрелил». Новогодний рейв Toon Town в конце 1991 года собрал поразительные по тем временам 8000 человек.

Как и Хили, Радзик был своего рода искателем. Учась на факультете исследований сознания в Университете Джона Ф. Кеннеди и будучи адептом бхакти-йоги, Радзик состряпал синкретическую религию из «психоделических, шаманских и индуистских бхакти-практик». Странным образом сочетая пророческие мотивы с коммерческой выгодой, Радзик продавал свои знания о молодежной моде компании по производству спортивной одежды Gotcha. Но эта практичная деловая хватка была неотъемлемой частью техношаманского образа, ведь мода служила важнейшим средством распространения культурных вирусов (или, на кибер-сленге, «мемов»). «Я чувствовал себя агентом эволюции, эти идеи транслировались через меня», — говорит Радзик. «Мы думали, что создаем морфогенетическое поле для рейва — идея рейва была жива, она хотела выразить себя и использовала культуру как проводник».

Но если отбросить постгуманистический дискурс, суть предлагаемого рейвом просветления на самом деле была довольно простой. «Ты впервые приходишь на рейв, принимаешь экстази и оказываешься в окружении ярких вспышек света, различных изображений, проецируемых на стены, безумно одетых людей и людей, одетых совершенно обычно, — говорит Радзик. — Незнакомцы во весь рот улыбаются тебе. Все остальные тоже под Е, так что ты буквально купаешься в волнах всеобщего принятия. Это потрясающий опыт — он меняет людей, превращает их в рейверов».

В Великобритании люди тоже переживали этот меняющий жизнь опыт, но им не обязательно было облекать его в космическую значимость; большинство просто наслаждалось локальными переменами в способах самовыражения и в том, как они общались с друзьями и незнакомцами. Но в Сан-Франциско анархо-мистицизм, уходивший корнями в идеи Фрейзера Кларка и Дженезиса Пи-Орриджа, вышел на форсированные космологические обороты благодаря мощным инъекциям эсхатологической, наркотически детерминированной теории человеческой эволюции Теренса Маккенны. Маккенна утверждал, что человеческое сознание, возможно, зародилось благодаря тому, что первобытные люди употребляли в пищу галлюциногенные грибы. В эту утраченную эдемскую эпоху предыстории эффект «стирания границ», вызываемый псилоцибином, помогал поддерживать анархо-утопическое племенное общество, организованное вокруг оргиастических церемоний поедания грибов в каждое полнолуние. Растительные галлюциногены (псилоцибин, ДМТ, пейот) действуют как прививка против эго — этой «опухоли», «кисты», которая «так и норовит образоваться в человеческой психике». Изменения климата привели к исчезновению грибных культов, а следовательно, и к Грехопадению человечества — изгнанию из рая: эго сформировалось в тандеме с психологией господства, выражающейся в территориальности, собственности, сексизме, классовом делении, экоциде и войнах. Но постойте, надежда есть: «...эго — это патологическая часть человеческой личности. Как и любую другую патологию, его можно лечить фармацевтическими веществами. Его можно лечить растительными психоделиками, и его можно вылечить». Рейв как транс-танцевальный наркокульт является частью «архаического возрождения», помогая покончить с нашим отчуждением от «матрицы Геи», лона Матери-Природы.

Звучит довольно здраво, но у Маккенны есть и более диковинные верования — например, заимствованное у майя представление о Конце Времен. Технологический прогресс ускоряет Историю, приближая ее к «точке бифуркации» примерно в 2012 году, когда человеческое сознание покинет свою телесную тюрьму и сольется со Сверхразумом. По сути, это кибертронная версия библейского Вознесения. Если верить «Киберии» Рашкоффа, Марк Хили, похоже, верил, что рейв был частью этого нарастающего эволюционного толчка к Концу Времен.

Кибермистическая фишка сан-францисского рейва наиболее отчетливо проявлялась в моде и флаерах. Бренд одежды Ника Филипа Anarchic Adjustment прошел путь от продажи вещей для скейт-панков до роли «рупора преисполненного любви экстазийного сознания». На футболках красовались слоганы вроде «открой разум» и «сопереживай». «Мы первыми стали изображать пришельцев и НЛО на футболках», — утверждает Филип. «На одной из самых популярных был изображен Будда с печатной платой и слоганом “Духовность через технологии”... В Сан-Франциско столкнулось множество интересных вещей, потому что технологии [графики] здесь ушли гораздо дальше, чем в Англии времен зарождения рейва». Когда в 1989 году появился графический редактор Photoshop, «половина рейв-дизайнеров ничего не смыслила в дизайне, но у них появились все эти новые инструменты, и они вовсю экспериментировали, а не просто следовали старым дизайнерским парадигмам. У тех, кто делал рейв-флаеры в Калифорнии в начале девяностых, подход был простой: садись за компьютер и делай картинку как можно более безумной». Разумеется, на выходе часто получался киберкитч, пестрящий штампами в духе «ну и улет, чувак!». «Никто не понимал, что мы сами над собой подшучивали из-за того, что нас так штырило», — говорит Уэйд Хэмптон, в то время курсировавший между Лос-Анджелесом и Сан-Франциско. «Внизу флаеров мы оставляли короткие приписки вроде “Живи быстро, мечтай отчаянно” — вещи, над которыми понимающе посмеивался узкий круг своих».

Это сочетание ироничных ретро-хипповых отсылок и искреннего экстатического идеализма также сформировало первые ростки хаус-музыки в Сан-Франциско. В авангарде стояли Hardkiss Brothers. Их братство было скорее духовным, чем генетическим. Гэвин Бибер и Скотт Фридель познакомились в колледже в Филадельфии, подружились на почве общей любви к Принсу, а затем круто свернули с дорожки «костюмно-галстучного» будущего в сторону музыки, вдохновленные чередой откровений, пережитых ими на Тенерифе, английском фестивале Гластонбери и вечеринке Фрэнки Боунса в Лонг-Айленде. В 1991 году они последовали за давним другом Скотта, Робби Кэмероном, в Сан-Франциско, где стали устраивать еженедельные вечеринки типа Sunny Side Up и запустили лейбл Hardkiss для выпуска треков (Гэвин записывался под именем Hawke, Скотт — как God Within, а Робби — как Little Wing).

Атмосфера их музыки была не столько киберделическим техно, сколько «психоделическим фанком», рассказывает Скотт, «на который живая традиционная музыка повлияла не меньше, чем футуристическая электроника. Многие в тусовке зациклены на самом горячем и свежем, но лично я до сих пор не слышал ни одной танцевальной пластинки, которая могла бы соперничать с синглами The Beatles!» Одной из современных пластинок, глубоко повлиявших на эстетику Hardkiss, стал величественный рейв-гимн 1992 года «Papua New Guinea» проекта The Future Sound of London с его мягкими брейкбитами, экстатическим вокалом без слов (сэмпл из Лизы Джеррард из Dead Can Dance) и блаженной безмятежностью.

Собственные треки Hardkiss напоминают психоделический период Принса времен «Raspberry Beret», пропущенный через балеарик-хаус: достаточно взглянуть на такие названия, как «The Trip (The Remixes)» проекта The Ultraviolet Catastrophe, «Raincry (Spiritual Thirst)» от God Within или «3 Nudes (Having Sax on Acid)» от Hawke, причем последний трек стал вечной классикой мерцающего фанка от Hardkiss. Эти идиллические образы отражали тот «медовый месяц», который переживают с МДМА все рейверы и все рейв-сцены. «Это было волшебное время в Сан-Франциско, — вспоминает Робби. — Мы ходили на эти вечеринки на открытом воздухе, делали первые самостоятельные шаги и строили свою жизнь после колледжа. Мы искренне верили, что создаем собственную семью — не только втроем, но и расширяя ее за счет наших девушек, жен, близких друзей. Это была волшебная вспышка, и такое не повторить… Это как в первый раз принять экстази или впервые влюбиться — больше таких ощущений не будет никогда».

Одержимые луной

За всей этой осознанной ретро-китчевостью скрывалось подлинное духовное томление, стоявшее за позитивным настроем Сан-Франциско и выражавшееся в образах Геи и культа Богини. Вот, например, брошюра под названием «ХАУС-МУЗЫКА И ПЛАНЕТАРНОЕ ИСЦЕЛЕНИЕ»:

«При использовании с позитивным намерением групповая энергия способна помочь восстановить замысел Любви на Земле… Когда вы открываете свое сердце и доверяетесь всей группе, с которой танцуете; когда вы чувствуете любовь ко всем вокруг, а они отвечают взаимностью, можно достичь более высоких вибраций. Это происходит, когда толпа глубоко погружается в вайб хауса… В истинном смысле ритмического движения его действие заключается в сонастройке физического, ментального и эмоционального тел с Единством Всего Сущего… Помогите поднять сознание на новый уровень Просветления… Не излучайте негативную энергию и чувства. Оставьте старые привычки позади. Бросьтесь навстречу ветрам перемен и посейте семена нового мира — мира, где человеческая семья снова едина. Где люди уважают друг друга и заботятся друг о друге как единый организм-сообщество. Распространять этот вайб — наша задача. Несите мир!»

Эту листовку распространял Малахи О’Брайен, британский эмигрант из графства Тирон в Северной Ирландии, который имел отношение к еженедельному клубу Come-Unity, а позже работал с Мартином О’Брайеном над периодически проводившимся рейвом The Gathering. Сильно напоминающая терра-техническую философию Spiral Tribe, идея листовки о хаус-музыке как биоритмической синхронизации с Геей кристаллизовалась в логотипе Come-Unity: детском рисунке дома, наложенном на планету Земля.

Легендарные вечеринки на открытом воздухе Full Moon («Полнолуние») стали местом, где сан-францисский дух возвращения к Матушке-Природе нашел свое наиболее полное выражение. Full Moon были детищем промо-группы Wicked, которая состояла в основном из английских эмигрантов — Алана Маккуина и его девушки Триши, диджеев Jeno, Garth и Marky Mark — и была связана с британской саунд-системой свободных вечеринок Tonka. Маккуин дружил с Хили в Лондоне и, по словам Ника Филипа, разделял тот же «техношаманский трип Теренса Маккены». Но когда становившийся все более зрелищным и успешным Toon Town начал вдохновлять «подражательские рейвы с виртуальной реальностью и всем этим дерьмом», люди почувствовали, что сцена становится слишком коммерческой. И тогда ребята из Wicked сказали: «Да пошло оно все, у нас будет просто саунд-система и, может, стробоскоп».

Как и в Бруклине, большинство андеграундных вечеринок представляли собой незаконные проникновения на склады или джемы под мостами, у железнодорожных путей и (чисто сан-францисская фишка) в заброшенных трамвайных депо. Но вечеринки Full Moon проходили за пределами города и под открытым небом. Типичными локациями были заброшенные военные бункеры с видом на залив и уединенные места на побережье, такие как Бейкер-Бич. «Благодаря высоким скалам, и если машины были припаркованы подальше, можно было оставаться незамеченными и тусоваться до полудня, — рассказывает Малахи. — На одном из "Полнолуний" я направлял людей через песчаные дюны и по мере приближения думал: "Что, блядь, стряслось с саунд-системой?" Я поднялся на гребень дюны и увидел лишь море людей, костры, носящихся как безумные собак и кого-то, кто жонглировал огненными палками. Затем врубили звук, и все люди в один миг поднялись на ноги. Луна висела низко над водой — это было потрясающее зрелище!»

Как и загородные рейвы Spiral Tribe, Full Moon были бесплатными вечеринками. Никто не извлекал из них финансовой выгоды, но между промоутерами Сан-Франциско все равно существовал дух соперничества и стремление превзойти друг друга — пусть и на более духовном уровне. «Речь шла о том, как позаботиться о людях и удивить их чем-то глубоко психоделическим, — говорит Уэйд Хэмптон. — В Сан-Франциско все это было гораздо более естественным и завязанным на человеке — дельтапланы, одноколесные велосипеды, на вечеринки тащили все, что только можно было вообразить». Рейверы тоже соревновались — усиливали вайб, наряжаясь в дурацкую одежду или безумно танцуя. «Кто-то мог притащить старинный велосипед с огромным передним колесом и кататься на нем по пляжу до полудня. Это была какая-то сцена в духе Дали».

И, конечно, это была наркотическая сцена. «Поскольку это Сан-Франциско, психоделиков там было полно», — говорит Малахи. Не только экстази и ЛСД, но и «кактус Сан-Педро, аяуаска, сирийская рута». Последняя представляет собой вещество растительного происхождения, богатое химическим соединением под названием гармин, чье действие в качестве ингибитора МАО усиливает видения, вызванные психоделиками. Амазонские шаманы сочетают богатые гармином растения с галлюциногенной древесной корой, содержащей ДМТ, для создания аяуаски — мощного отвара, который вызывает «чрезвычайно богатые узоры визуальных галлюцинаций, которые особенно легко поддаются "ведению" и управлению со стороны звука» (Теренс Маккенна).

В то время как рейверы из Сан-Франциско рассуждали о достижении «высшей осознанности» и превозносили диджея как «цифрового шамана», сцена домашних вечеринок в Лос-Анджелесе была скорее про модный гедонизм, уходивший корнями в массовый спрос на танцы до утра. В 1989–1990 годах проводились вечеринки, где хаус смешивался с хип-хопом и фанком, такие как Dirtbox Соломона Монсьера, OAP (One Almighty Party) Стива ЛеКлера и целый ряд клубов и разовых вечеринок вроде Alice’s House, Deep Shag и Stranger Than Fiction, которые устраивал парень по имени Рэнди. Перебравшись из Сан-Франциско, Док Мартин играл хаус в Flammable Liquid. Кроме того, на восточной окраине Лос-Анджелеса (Ист-Сайде) среди латиноамериканской молодежи уже давно существовала традиция танцевать всю ночь напролет.

Большинство клубов в Лос-Анджелесе были обязаны закрываться к двум часам ночи. К 1990 году, по словам Тодда Си Робертса, редактора Urb, лос-анджелесского журнала о диджей-культуре, «начали появляться флаеры психоделических афтерпати. Обычные клубы выставляли публику около 1:45, так что вокруг шаталась куча пьяных и озабоченных парней и девчонок». Как и в Сан-Франциско, ключевыми промоутерами, разглядевшими потенциал ночных клубов, были в основном англичане. Стив Леви крутил пластинки в собственном клубе West Go West в Санта-Монике. Съездив в 1989 году домой в Лондон, он вернулся с пачкой 12-дюймовых синглов с эсид-хаусом. Взяв за основу канон складских вечеринок, который он наблюдал в Лондоне — сарафанное радио, флаеры, голосовая почта, секретные точки сбора, — Леви основал нелегальное ночное мероприятие Moonshine.

«Нашей первой локацией было здание, которое один тип использовал под нелегальное казино, — вспоминает Леви. — Парень был психом, причем настолько мутным, что, когда он зажал наш залог, мы даже не стали с ним спорить!» Спустя несколько недель вечеринка переехала на «Рыбную фабрику» — в подвал рыбного склада в центре Лос-Анджелеса. «Воняло там жутко, но через пару часов привыкалось. [Тусовщикам] приходилось спускаться на грузовом лифте. На полпути вниз мы полностью выключали свет, требовали плату за вход и обыскивали всех. В Лос-Анджелесе, если вы обыскиваете полицейского, он обязан сдать оружие. А поскольку им запрещено перемещаться без оружия, мы обыскивали каждого, чтобы не дать проникнуть копам под прикрытием». Другие локации находились через связи в сфере недвижимости.

Проведя десяток вечеринок Moonshine, Леви решил перейти на легальные площадки. К этому моменту — летом 1991 года — вечеринки Леви собирали уже тысячные толпы. Но это еще не были рейвы в полном смысле слова: главным топливом на них по-прежнему оставался алкоголь (отсюда и название времен сухого закона — Moonshine), а не экстази, да и музыка больше склонялась к хип-хопу, нежели к хаусу. Следующий проект Леви — Truth в отеле Park Plaza — оказался ближе к теме. Хип-хоп и хаус звучали в разных залах, но тусовщиков из фанк-комнаты так и манило в хаус-рум с его психоделическими проекциями и лазерами. «На следующей неделе они уже заявлялись в своих комбинезонах, готовые оторваться по полной».

Промоутеры из пригородного округа Ориндж уже вовсю устраивали рейвовые тусовки; следуя примеру Moonshine, они начали вскрывать склады в центре Лос-Анджелеса. Если английские организаторы вроде Леви напоминали Пола Оакенфолда и Дэнни Рэмплинга образца 1988 года, то импресарио из округа Ориндж были эквивалентом Sunrise и Energy в 1989-м: предпринимателями с дерзостью и амбициями, способными вывести дело на новый уровень. Как и в случае со взрывом орбитальных рейвов в 1989 году, результатом стала раскручивающаяся спираль дружеского, но ожесточенного соперничества за право проводить самые зрелищные мероприятия в самых невероятно безумных локациях.

«Для меня всё дело было в продакшене, в идее создать концепт, а затем воплотить его с нуля», — говорит Лес Борсай. Начав со Стивом Кул-Эйдом устраивать вечеринки вроде Double Hit Mickey и Mr Bubble, Борсай постепенно перешел к более грандиозным рейвам на складах в центре Лос-Анджелеса. Для King Neptune’s Underwater Wet Dream («Подводные влажные мечты царя Нептуна»): «Мы раскрасили весь склад флуоресцентной краской через трафареты с морскими коньками, рыбами и акулами. Поставили синий свет и генераторы мыльных пузырей, сделали всё чертовски эффектно». Внезапно прилетели вертолеты и нагрянула полиция, чтобы арестовать Борсая и его команду. Сумев выскользнуть из лап закона благодаря заявлению, что их просто наняли покрасить помещение, Борсай столкнулся с необходимостью найти замену площадке за двадцать четыре часа. «Мы нашли огромную подземную парковку, покрасили ее, пригнали огромную автоцистерну с водой и привезли двадцать коробок шампуня. И залили пеной весь танцпол». Но спустя два часа после начала рейва полиция прикрыла лавочку и арестовала Борсая.

Сытый по горло ненадежностью нелегальных мероприятий, Борсай скооперировался с рок-промоутерской компанией Avalon Attractions. Результатом стала серия полностью легальных рейвов, которые становились все более масштабными. Для рейва 1991 года на коровьем пастбище в Помоне Борсай арендовал целый луна-парк. Вечеринка Techno Flight One прошла на диснеевском объекте, где хранился знаменитый деревянный самолет Говарда Хьюза Spruce Goose («Еловый гусь»). «Самолет стоял в искусственном бассейне, и диснеевцы пустили сухой лед, так что казалось, будто он парит в облаках. Эта махина возвышалась футов на пятьдесят над землей, но народ был настолько невменяем, что подростки танцевали прямо на крыльях. Это было полное безумие!»

Когда дело доходило до грандиозных рейв-шоу, главным соперником Борсая был Дэйвен Майклс, который культивировал образ эксцентричного персонажа — Дэйвена Безумного Шляпника — и даже нанял личного пиарщика. Вместе со своими первыми партнерами Биджем и Спарки Дэйвен устроил рейв под названием LSD (Love Sex Dance), который, как он утверждает, «изменил историю Лос-Анджелеса». Его расскас наглядно иллюстрирует, какое наглое пренебрежение законами и организационная изворотливость требовались для продвижения рейвов в Лос-Анджелесе в ту эпоху, когда сцена находилась вне закона. Площадкой служило «потрясающее пространство под названием Bingo Building, которое управляющая недвижимостью компания сдавала под киносъемки. Я притворился скаутом по подбору локаций и постоянно просил их придержать здание для нас, говоря: „У нас намечается производственное совещание, я вам перезвоню“. Таким образом мы удерживали место за собой до самой последней минуты».

Но в день проведения рейва Майклс обнаружил, что промоутер-конкурент рекламирует свой рейв в том же самом месте. «Я прыгнул в машину, нацепил галстук и поехал к зданию, где ребята уже вовсю обустраивали площадку. Я говорю им: „Парни, я Джон Стоун из [управляющей] компании, вы сработали тихую сигнализацию, у вас есть десять минут, чтобы убраться отсюда, пока я не вызвал полицию“». Обратив паникующих организаторов в бегство, Дэйвен запер вход в здание, но заметил, что соперники все еще ошиваются поблизости. Соображая на ходу, Майклс решил замаскировать свой рейв под афтерпати после концерта Мадонны, которая как раз в этот вечер выступала в Лос-Анджелесе. Посвятив в этот план свою обычную команду охраны, Майклс нанял другую охранную фирму и скормил им байку про афтерпати Мадонны — чтобы те звучали убедительно, если их прижмет полиция.

Собрав как свою собственную публику, так и людей, пришедших на рейв конкурентов, LSD имел оглушительный успех, что положило начало целой серии продолжений. Как и Борсай, Майклс загорелся идеей ошеломлять молодежь зрелищными «полностью тематическими» шоу, включающими до пяти отдельных инсталляций на каждом мероприятии. «Мы работали с одним перформансистом над огромными номерами с использованием гидравлики. Один из них был стилизован под Древний Рим: там сидел парень весом под 180 килограммов по прозвищу Жирный Фредди в тоге и на троне. И вдруг Рим рушится, колонны падают. А затем гидравлика поднимает всё обратно. Подростки просто сходили от этого с ума».

Уйдя в свободное плавание, Дэйвен запустил свою серию вечеринок Paw Paw Patch. Вечеринка Paw Paw Ranch, состоявшаяся 27 июня 1991 года в пустынном городке Хемет в округе Риверсайд, стала первым рейвом на открытом воздухе в Лос-Анджелесе — «первой вечеринкой, где рейверы встретили рассвет». Поскольку идея поездки за черту города в то время казалась непривычной, Майклс вспоминает: «Нам приходилось идти на хитрость, чтобы люди не понимали, как далеко им на самом деле приходится ехать». Год спустя, когда пустынные рейвы уже прочно вошли в обиход, вечеринка Paw Paw Ranch II прошла на конюшнях Хорс-Тиф-Каньон в округе Ориндж; для нее Майклс взял в аренду «сборный „город-призрак“ у одной компании, который мы привезли туда и смонтировали».

Хотя британские экспаты и дали толчок лос-анджелесской рейв-сцене своими клубами (еженедельными «английскими» вечеринками) и разовыми вечеринками среднего масштаба, их аудитория была старше и относительно искушеннее. Заправилы рейвов вроде Борсая и Дэйвена Безумного Шляпника привлекали более молодую публику из пригородов, которая приходила туда исключительно ради того, чтобы рейвить. «В какой-то степени мы коммерциализировали это движение, — признается Дэйвен. — Англичане никогда не продавались… В то время как мы постоянно пытались перещеголять друг друга. И мы тратили действительно кучу денег, чтобы переплюнуть соперников. Вначале мероприятия стоили от пяти до пятнадцати тысяч долларов, но под конец расходы переваливали далеко за сто тысяч». При цене билетов от 20 до 25 долларов и посещаемости от четырех до шести тысяч человек «нам приходилось держать всё под строгим контролем, просто чтобы не отставать друг от друга и при этом зарабатывать хоть какую-то копейку».

Самым экстравагантным и безумным рейвом в Южной Калифорнии за всю историю был, пожалуй, Gilligan’s Island («Остров Гиллигана»), который прошел в здании казино-дансинга на острове Каталина. Тысячу двести человек переправили на остров на двух кораблях. «Бюджет был колоссальным, — говорит Уэйд Хэмптон. — Окупить потраченное не было ни единого шанса. В итоге они практически захватили остров, потому что копы требовали прекратить вечеринку, но те их не слушали. Это была вершина лос-анджелесского рейва — дерзко, вне закона, великолепно, прямо как захват шоссе M25 промоутерами Sunrise в 1989 году. С тех пор все пытались воссоздать ту атмосферу».

Хэмптон утверждает, что диджеев на мероприятие привозили «на частных самолетах Lear Jet, оплаченных необеспеченными чеками», а среди лос-анджелесских промоутеров процветала «виртуальная преступность» — махинации с кредитными картами, махинации с сотовой связью. «Многие вечеринки спонсировались за счет безумных махинаций с чужими деньгами. Это было началом конца». Для честных промоутеров игра становилась слишком рискованной: огромные мероприятия не могли укрыться от внимания полиции, а одна накрытая вечеринка могла свести на нет всю прибыль от нескольких предыдущих триумфов. Лос-анджелесский рейв неизбежно начал двигаться в сторону полной легализации с лицензированием. Вместо схемы «флаер — автоответчик — инфоточка» промоутеры стали продавать билеты в магазинах, а затем перешли на работу через Ticketmaster. К середине 1992 года рейв-сцена Лос-Анджелеса теряла свой бунтарский дух, хотя потенциальная прибыль привлекала дельцов-однодневок и серьезных преступников. Но на протяжении примерно полутора лет в Лос-Анджелесе была самая безбашенная рейв-сцена в Америке. У них даже была своя техно-радиостанция Mars FM. С 24 мая 1991 года Mars круглосуточно транслировала «новое музыкальное вторжение», прерываясь лишь на слоган станции: «Мы хотим наше техно». На улицах Лос-Анджелеса также произошел бум рейв-моды. По словам Хэмптона, многие подростки сначала принимали рейверский прикид и только потом втягивались в музыку. «Бренды Fresh Jive, Clobber и все эти ориентированные на рейв линии одежды стали очень влиятельными. Если ваши флаеры были разработаны Fresh Jive, на ваши вечеринки ломились толпы подростков. Благодаря революции настольной компьютерной графики вся культура стала очень визуальной».

Таким образом, лос-анджелесский рейв определялся модой и «безбашенным гедонизмом» (как выразился Хэмптон). Но в рейв-сцене Южной Калифорнии был и утопический аспект — происходившее там расовое смешение. «Впервые в жизни я увидел, как вместе собираются люди из самых разных районов — Сан-Диего, Риверсайда, Сан-Бернардино, Лонг-Бич, — говорит Тодд Робертс. — Каждые выходные ты видел кучу людей, с которыми в обычной жизни никогда бы даже не пересекся. Мне, как афроамериканцу, было особенно приятно видеть, что в этом участвует [чернокожая молодежь], а не только кучка белых подростков, которые странно себя ведут. Рейв позволил мне говорить о Лос-Анджелесе и видеть его как сообщество более сплоченное, чем принято считать. Это действительно очень разобщенный город. Но тогда эти стены впервые начали рушиться… Утопично? Это было настолько утопично, на какую только способен Лос-Анджелес!»

Культура экстази вращается вокруг оси «утопия — антиутопия». Кажется, у любой рейв-сцены есть период медового месяца — максимум года два, после чего начинают всплывать проблемы: переход от употребления экстази к злоупотреблению им; выгорание от МДМА и соблазн использовать амфетамин как дешевый и надежный суррогат; эксперименты с полинаркотиками. Возникающая в результате паранойя и помутнение рассудка усугубляются тем, что всё это происходит на фоне наркотического кидалова и криминала. Пришедшие первыми и потому первыми выгоревшие — главные двигатели сцены — становятся жертвами «дисфункции образа жизни» или даже психических срывов.

Хардкорный гедонизм настиг Фрэнки Боунза в августе 1993 года. «На выходных по случаю Дня труда у меня случился 72-часовой марафон, во время которого я жрал всё подряд — кислоту, экстази — и курил ангельскую пыль... Ближе к концу моей "миссии" меня нашла мать, потому что я разбил машину. Я творил совершенно безумные вещи — как потом описал мне мой дядя, мне было абсолютно наплевать, выживу я или умру... У дяди был сосед, который работал в больнице. Я должен был просто поехать туда сдать анализы, но в моем организме нашли столько всякого дерьма, что меня заперли и посадили на препараты».

Спустя семь недель Боунза выписали, и он впервые за десять лет вернулся жить к матери. «Все, чего мне хотелось, — это завтракать, обедать, ужинать и смотреть телик. Музыка меня вообще не интересовала». К концу 1993 года Боунз слез с препаратов, но его карьера лежала в руинах. Ему потребовался год, чтобы вернуться к регулярному диджеингу.

Злоключения Боунза не были чем-то исключительным. На Лонг-Айленде атмосфера клуба Caffeine под девизом «совсем как в шестидесятые» быстро мутировала из эйфории 1967-го в трип безумия и смерти образца 1969-го. «Если кто-то превышал свою дозу раз в пять, то происходило это, скорее всего, в Caffeine, — с ироничной усмешкой вспоминает Боунз. — Подросткам экстази был не по карману, поэтому в качестве альтернативы они закидывались ЛСД. Помню одну девчонку под кислотой, которая совсем слетела с катушек и начала буйствовать, нам пришлось ее держать».

К концу 1993 года Восточное побережье оказалось «на самом дне американской рейв-сцены, мы скатились из абсолютных лидеров в полное дерьмо... Всё испортила эта "поли-"», — говорит Боунз, имея в виду первоначальный диагноз врачей «политоксикомания». Обнаружив, что один лишь экстази их больше не вставляет, подростки начали смешивать всевозможные наркотики в мощные, непредсказуемые коктейли, которые выносили им неокрепшие мозги, но начисто убивали танцевальную атмосферу. «Дети мешали "спешл-Кей", ангельскую пыль, Е, кислоту и просто превращались в бесформенное желе, сидящее на полу».

NASA тоже погружался во тьму. «Люди начали принимать наркотики в стиле Limelight», — говорит DB, имея в виду повальное увлечение такими веществами, как кетамин, среди более циничных манхэттенских клабберов. «Люди валялись в коридорах, былых восторгов поубавилось». По словам Скотто, к 1993 году «героями сцены стали наркоторговцы — ты был либо промоутером, либо диджеем, либо дилером. А потом у дилеров началась паранойя, они возомнили себя мафиози или членами банд».

На одной из вечеринок NASA весной 1993 года — за несколько месяцев до закрытия клуба — какая-то девушка протянула мне отксерокопированную листовку. Оформленный смайликами, веселыми золотыми рыбками и написанными от руки фразами вроде «групповые обнимашки», этот листок бумаги был искренним, душераздирающим призывом вернуться к утраченной невинности:

ЗАЧЕМ ВЫ ЗДЕСЬ? РЕЙВ-СЦЕНА — ЭТО НЕ ПРОСТО ТЕХНО. ЭТА СЦЕНА — ЭТО НЕ ПРОСТО НАРКОТИКИ. ЭТА СЦЕНА — ЭТО НЕ ПРОСТО МОДА. ЭТО ЧТО-ТО ОСОБЕННОЕ, СВЯЗАННОЕ С ЕДИНЕНИЕМ И СЧАСТЬЕМ. ЭТО ВОЗМОЖНОСТЬ БЫТЬ СОБОЙ И БЫТЬ ЛЮБИМЫМ ЗА ЭТО. ОНА ДОЛЖНА БЫТЬ ГАВАНЬЮ, СПАСАЮЩЕЙ ОТ НАШЕГО ОБЩЕСТВА. НО СЕЙЧАС НАША СЦЕНА РАСПАДАЕТСЯ! РЕЙВЕРЫ СТАРОЙ ШКОЛЫ — ПОМНИТЕ, КАК ВСЕ ПОСТОЯННО ОБНИМАЛИСЬ — НЕ ТОЛЬКО ПРИ ВСТРЕЧЕ И ПРОЩАНИИ? ПОМНИТЕ, КАК ЛЮДИ ГОВОРИЛИ «ПРИВЕТ» ПРОСТО ТАК, БЕЗ ВСЯКОЙ ПРИЧИНЫ, ПРОСТО ЧТОБЫ ПОДРУЖИТЬСЯ? ПОМНИТЕ, КАК ЭТО БЫЛО ПРИЯТНО? ПОЧЕМУ МЫ БОЛЬШЕ ЭТОГО НЕ ДЕЛАЕМ? НОВИЧКИ — ВАС ЗДЕСЬ ЖДУТ, И ВЫ ДОЛЖНЫ ЗНАТЬ, ЧТО НАША СЦЕНА — ЭТО ОТКРЫТОСТЬ. НАС ВСЕХ СВЯЗЫВАЕТ ОДНО — ЖЕЛАНИЕ ВСЮ НОЧЬ НАПРОЛЕТ ДВИГАТЬСЯ ПОД ХОРОШИЙ БИТ. И ЧЕЛОВЕК — НЕ ОСТРОВ. ВСЕМ НУЖНЫ ДРУЗЬЯ, А ВНЕШНИЙ МИР И ТАК ДОСТАТОЧНО СУРОВ. НАМ НЕ НУЖНЫ ПРИТВОРСТВО И ПОНТЫ НА НАШЕЙ СЦЕНЕ. ОТКРОЙТЕ СВОИ СЕРДЦА И ДАЙТЕ ВОЛЮ ХОРОШИМ ЧУВСТВАМ… РЕЙВЕРЫ, ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ И СПАСИТЕ НАШУ СЦЕНУ.

По-настоящему щемящим в этой листовке было то, что оплакиваемый золотой век остался позади всего девять месяцев назад — показатель того, насколько стремительно наступает выгорание от экстази и разжижение мозгов от полинаркомании. В Сан-Франциско многие ключевые фигуры англо-киберделической тусовки, подобно Боунзу, пали жертвами вызванного наркотиками кризиса. «Были конкретные люди, которые улетели в жесткие наркотрипы на спидах, героине, кетамине, — говорит Джоди Радзик. — Ключевые фигуры конкретно себя угробили». Сам Радзик начал выпадать из тусовки в феврале 1992 года. «Просто из-за участия в рейвах и увлечения экстази я вскрыл [личные проблемы], с которыми мне пришлось разбираться. У меня появилось много комплексов в социальном плане, и мне пришлось просто отстраниться». Радзик говорит, что и сам «прошел через небольшой психо-наркотический период... Возможно, это помогло — в том смысле, что сделало всё гораздо хуже. Экстази и спиды обнажили все эти огромные внутренние изъяны, с которыми мне пришлось [столкнуться]».

Весной 1993 года произошла трагедия, которая легла тенью на и без того угасающую сцену Сан-Франциско, но в то же время, по странной иронии судьбы, открыла путь к частичному возрождению идеализма. После одной из вечеринок Full Moon команда Wicked возвращалась на своем фургоне. Сзади спал Малахи О’Брайен, а рядом лежала запасная звуковая система, которую он взял с собой на случай, если вечеринку накроет полиция. «Мы вылетели с дороги в районе Кэндлстик-Парка — по иронии судьбы, совсем рядом с тем местом, где проходили первые вечеринки Full Moon, — и рухнули в залив», — рассказывает Малахи. Водитель, возможно, задремал за рулем после слишком бурной тусовки (частая причина аварий после рейвов); также могла произойти механическая поломка. Какова бы ни была причина аварии, на голову Малахи упала колонка — удар был такой силы, что ему сломало шею. Он остался квадриплегиком.

Сила характера Малахи проявляется в том, что он способен говорить об этой аварии как о везении: «Мне еще повезло, ведь там был генератор, полный бензина». Несмотря на личную катастрофу, Малахи подчеркивает, что трагедия вновь сплотила разобщенную сцену Сан-Франциско: промоутеры объединились, чтобы организовать серию благотворительных рейвов для оплаты его госпитализации и реабилитации. Флаер первого благотворительного рейва под названием Come-Unity, прошедшего в апреле 1993 года в зале Общественного центра Ричмонда, взывал: «Музыка — это исцеляющая сила, танец — это исцеляющая энергия, объединитесь и танцуйте во имя исцеления этого беспокойного мира и исцеления Малахи». Во время рейва сеты диджеев прервались ради целительного обряда под руководством шамана и дзен-буддийского монаха, в то время как Малахи появился на видеоэкране и обратился к толпе. Сегодня к Малахи частично вернулась подвижность бицепсов, что позволяет ему управлять инвалидной коляской с помощью джойстика и пользоваться компьютерным трекболом. После периода интенсивной физиотерапии в Англии он вернулся в Сан-Франциско и по-прежнему принимает участие в хаус-сцене, помогая развивать Come-Unity.

Хотя сам Малахи старается видеть во всем хорошее, другие представители тусовки восприняли трагедию как дурное предзнаменование. «Когда это произошло, для меня начался конец», — говорит Ник Филип. «Мне кажется, люди перестали верить, что мы спасем мир. Было так дико, что это случилось именно с Малахи — самым милым парнем и человеком, который этим действительно жил. Многие разглагольствовали о спасении планеты и глобальном сознании, но Малахи действительно этим жил, он отдавал свои [доходы] гребаным благотворительным организациям [вроде Гринписа]… И это случилось именно с ним, что повергло всех в шок… Произошла целая череда событий — инциденты с наркотиками, облавы, в кого-то выстрелили на рейве в Санта-Крузе, — и это превратило наш прежний оптимизм во что-то совсем другое».

В угаре твикинга

Тем временем южнее по побережью, в Южной Калифорнии, рейв-сцену Лос-Анджелеса губил ее собственный успех. Симптомы были те же, что и в Англии 1989 года: шумиха в прессе, полицейские облавы, соперничество между промоутерами, бандитизм, грязные наркотики. Бунты в Лос-Анджелесе нанесли смертельный удар, разрушив и без того хрупкие межрасовые союзы.

Символический похоронный звон прозвучал в июле 1992 года, когда радиостанция Mars FM сменила свой техно-плейлист на альтернативный рок. Протесты и петиции группы, называвшей себя «Друзья техно и рейв-музыки», привели к кратковременному возвращению прежнего формата, но к сентябрю техно убрали из эфира снова — теперь уже навсегда. Вероятно, это было взвешенное бизнес-решение, основанное на понимании того, что звукозаписывающая индустрия делала ставку на гранж как на новую дойную корову молодежной культуры, а не на рейв. Мейджор-лейблы подписали контракты с целой кучей британских и европейских рейв-исполнителей; американский музыкальный гуру Рик Рубин, казалось, на какое-то время загорелся идеей, что техно — это новый панк. Но гранж оказался более надежной ставкой. Гитарные риффы, хриплый вокал, немного старомодного бунтарства — это было то, что индустрия звукозаписи прекрасно понимала; к тому же рок-группы можно было продавать, в отличие от диджеев и «безликой техно-херни».

На разворот Mars FM, вероятно, также повлияло то, что имидж рейва в Лос-Анджелесе изрядно подпортился. Местные СМИ выяснили, что танцевальные вечеринки были отнюдь не безобидными феериями, а самыми настоящими вакханалиями, подогреваемыми экстази. Появилась и одна грязная дрянь, которая, казалось, была специфической фишкой именно сцены Западного побережья: закись азота, продававшаяся на рейвах в воздушных шариках примерно по пять долларов. Безобидные ассоциации с «веселящим газом» рухнули в марте 1992 года, когда троих молодых людей нашли мертвыми в пикапе на бульваре Топанга-Каньон. Окна кабины были плотно закрыты; парни, обдолбанные в хлам, оставили открытым вентиль баллона с закисью азота и задохнулись. Как выразился исследователь наркотиков доктор Рональд Сигел, «они, по сути, залезли внутрь воздушного шарика».

Описания «транса от закиси азота», оставленные Джеймсом и другими любителями ингаляций девятнадцатого века, поразительно напоминают действие МДМА. Бенджамин Пол Блад писал о возвращении «первозданного адамова удивления перед Жизнью» — гностического осознания того, что «Царство — внутри нас». Джеймс описывал это как ощущение «примирения», при котором «противоположности мира, чья противоречивость и конфликтность порождают все наши трудности и невзгоды, плавились, сливаясь воедино». Это ощущение причастности к невыразимому просветлению объясняет аддиктивную природу закиси азота — или, как выразился доктор Сигел: «еще совсем чуть-чуть, и я познаю тайну вселенной».

Впрочем, можно с уверенностью сказать, что для большинства рейверов минутный кайф от закиси азота был просто диким приходом. «Тебя всего обволакивает теплом, и кажется, будто ты паришь — как астронавт. Все вокруг кажется плотным и мягким», — так описывал это один из потребителей. Одно из сленговых названий закиси азота — «хиппи-крэк»: «хиппи» — это отсылка к его популярности среди дедхедов, а «крэк» намекает на то, как «люди возвращаются за добавкой снова и снова, и это превращается в тщетную попытку превзойти этот опыт», — говорит Тодд Робертс. Сам по себе веселящий газ предлагает чисто ментальный трип, не располагающий к танцам, утверждает он. «Он отлично сочетается со странными эффектами и эхом в музыке». Если вдохнуть закись азота после приема экстази или ЛСД, она усиливает синестетические эффекты этих веществ, синхронизируя визуальные галлюцинации с музыкой.

Независимо от того, воровали ли ее у стоматологов или легально покупали на заправках (она используется в качестве топливной добавки для форсирования двигателей гоночных автомобилей), закись азота заполонила рейв-сцену Западного побережья, а со временем распространилась и по всей Америке. Поскольку из баллона за 100 долларов можно было наполнить 200 шариков по 5 долларов каждый, торговец закисью мог получить 900-процентную прибыль. Дилеры начали предлагать промоутерам большие деньги за эксклюзивное право продавать закись азота на рейвах. Газеты с ужасом отмечали популярность футболок с надписью «Just Say NO» («Просто скажи "НЕТ"»), под которой подразумевалось «просто скажи "да" закиси азота» (NO).

Несмотря на нелепую трагедию в Чатсворте, закись азота сама по себе безвредна, если использовать ее в правильной смеси с кислородом. Поскольку этот газ заставляет человека отключаться на несколько секунд, существует риск получить травму или сотрясение мозга, если вдыхать его стоя или на ходу; бывали случаи, когда недоумки зарабатывали обморожение губ, языка и горла, вдыхая газ прямо из ледяного баллона со сжиженным газом. На рейв-сцене худшим побочным эффектом закиси азота было то, что она гасила танцевальную энергию. «Ты просто сидишь на заднице и не танцуешь», — говорит Уэйд Хэмптон. «Люди бледнеют, а губы у них синеют, потому что наступает кислородное голодание. Если посмотреть на тех, кто занимался этим всю ночь, тебя самого тянет блевать».

Сосредоточившись на закиси азота и экстази, большинство лос-анджелесских газет упустили сенсационный материал о настоящем наркотике-убийце — амфетамине. Он был смертоносен если не для жизней людей, то для их душ и для той классной атмосферы, которая царила на рейв-сцене. На Западном побережье спиды и их более мощный родственник кристаллический метамфетамин (он же «крисси» или «кристалл») захватили власть, потому что они были как надежнее экстази, так и привлекательнее по цене: 20 долларов за одну шестнадцатую грамма по сравнению со средними 28 долларами за таблетку Е. Однако это была мнимая экономия, поскольку толерантность к наркотику быстро сводит на нет все его преимущества перед Е. Потребители начинают принимать огромные дозы; некоторые переходят от вдыхания через нос к курению или инъекциям. Поскольку отходняк от него ужасен по сравнению с мягким послевкусием экстази, возникает соблазн уходить в многодневные марафоны.

К концу 1992 года зарождающаяся в Лос-Анджелесе культура спидфриков породила два новых сленговых термина: твикинг и скетчинг. Оба означают торч под кристаллом, но у слова «скетчинг» более отчетливый оттенок взвинченности на фоне дикой усталости — жесткого отхода после долгого марафона. «Мы называли их рейверами-зомби», — говорит Тодд Робертс о твикерах. «Можно было увидеть, как они шатаются по танцполу, не зная, вторник сегодня или воскресенье, да и плевать им было. Изначально экстази служило катализатором для сближения людей. Одной из первых вещей, которые я заметил, когда только начал ходить на рейвы, было то, что незнакомцы действительно здоровались с тобой и улыбались». Но амфетамин уничтожил эту открытую, душевную экстраверсию, заменив зрительный контакт отсутствующим взглядом.

«Скетч Пэд» (The Sketch Pad), темный и зачуханный лофт в районе Венис, служил лежбищем для рейверов-зомби. Изначально работавший с шести утра воскресенья до раннего вечера, а позже — до глубокой ночи понедельника, «Скетч Пэд» по своей атмосфере напоминал «крэк-притон», рассказывает Робертс. «Все начиналось как вечеринка, чтобы помочь хозяйке собрать деньги на аренду, а превратилось в повод прикупить еще наркотиков или просто побыть вместе для тех, кто уже окончательно лишился ума».

Влияние кристалла на рейв-сообщество заключалось в том, что он «разрушал связи с реальностью», как выразился Робертс. Как и в Сан-Франциско, ключевые фигуры и известные тусовщики переживали «жизненный крах» — они тусовались так жестко, что забывали оплачивать счета или ходить на работу. Марафоны под кристаллом могли длиться неделями. «Они не то чтобы прямо бодрствовали неделями напролет, но жизнь без нормального сна превращалась в сплошное мучение. Возможно, одну неделю они еще как-то работали — запускали проекты, зарабатывали деньги, но потом всё спускали на наркотики. Это типичный образ жизни наркомана. Если за целый месяц ты проработал всего дня четыре — у тебя явно проблемы».

Переход на метамфетамин повлиял на звучание рейв-музыки. Робертс связывает взлет высокотемпового транса на Западном побережье в 1993 году именно с кристаллом. «Мне кажется, музыка потеряла душу, из нее ушел фанк. В ней был бит и все внешние атрибуты техно, но пропали ирония и веселье». В других частях Америки твикеры и те, кто злоупотреблял экстази, повторили европейский путь развития хардкора в сторону габбы. Ленни Ди запустил в Бруклине свой лейбл Industrial Strength, Drop Bass Network сформировали вокруг себя тусовку «Midwest Hardcorps», а в Южной Калифорнии сложилась собственная бескомпромиссная сцена во главе с диджеем Роном Ди Кором (Ron D. Core), сосредоточенная вокруг музыкального магазина Dr Freecloud’s. Публика там была моложе, она почти ничего не знала об истоках хауса и не интересовалась неоделическим утопизмом. Они не успели вырасти из клубной сцены — все, что они знали, это рейвы, мощные звуковые системы и дикий отрыв.

В качестве ответной реакции более старые диджеи Лос-Анджелеса начали привычное отступление к хаусу. «Одной из причин, погубивших сцену здесь, — утверждает Стив Леви, — стало то, что несколько местных диджеев вдруг превратились в ярых фанатов гараж-диджея Тони Хамфриса. Они съездили в нью-йоркский клуб Sound Factory и решили привить это свое новообретенное „знание“ лос-анджелесской публике. Вся энергия музыки, которая в 1991 году состояла из итальянского пиано-хауса и бельгийского техно, испарилась. Произошел регресс от рейв-формата к клубному, а клубы перестали приносить радость, потому что музыка там стала чертовски скучной. Всё сжалось до крошечных масштабов, а потом стало совсем мелким и мрачным».

Мегарейвы умирали, потому что молодежи надоело тащиться за тридевять земель на вечеринки в пустыне, которые тут же разгоняла полиция. Шумиха в прессе только подстегивала полицейские облавы — дело не ограничивалось разоблачительными телерепортажами, в ход пошли даже художественные предостережения о давлении сверстников и о рейвах как «супермаркетах наркотиков». В одном печально известном эпизоде сериала «Беверли-Хиллз, 90210» пай-мальчику Брэндону его подружка подсыпает наркотик под названием «Эйфория», и он выставляет себя полным дураком. На следующий день он горько сожалеет обо всех тех псевдоглубоких чувствах, которые, как ему казалось, он испытывал, — ведь они испарились, оставив после себя лишь жуткое похмелье.

Помимо подростковой наркомании, жалоб на шум и беспорядки, а также опасности проведения мероприятий без надлежащих мер пожарной безопасности, полицию беспокоило появление на рейв-сцене бандитов и разборок с оружием. На рейве Grape Ape 3 в 1993 году, проходившем в аквапарке Wild Rivers в округе Ориндж, целая череда инцидентов — драки, наведение оружия на охранников, подожженный фургон — привела к тому, что вечеринку закрыли в три часа ночи. Следующим летом двух пятнадцатилетних подростков насмерть застрелили на рейве у железнодорожных путей в Старом городе Сан-Диего. Преступники также оказывали давление на промоутеров. Дейвен Майклс столкнулся с бандами, торговавшими закисью азота, которые пытались монополизировать поставки на его вечеринках, а также с «гангстерами из Нью-Йорка, которые приезжали в город и пытались прижать меня, потому что у меня был бизнес с наличкой». Когда он отверг их предложение о «партнерстве», Майклсу начали поступать «угрозы убийством посреди ночи... Мне пришлось обратиться в полицию».

Другие лос-анджелесские промоутеры тоже звонили в полицию — чтобы настучать на своих конкурентов. «Изначально все промоутеры знали друг друга и старались не наступать друг другу на пятки, — рассказывает Стив Леви, — Но летом 92-го всё начало разваливаться из-за того, что в одну и ту же ночь могли проходить сразу три разные тусовки. И все начинали звонить копам. В итоге тусовщикам надоело платить по 20 долларов на инфо-точке, приезжать на место проведения и обнаруживать, что лавочку тут же прикрыли». Даже без полицейских облав проведение нескольких рейвов в одну ночь гарантировало низкую посещаемость на каждом из них, что напрочь убивало атмосферу. Многие из пионеров лос-анджелесского промоушена ушли из этого бизнеса: Леви основал свой рекорд-лейбл Moonshine, Борсай переключился на организацию концертов альтернативного рока, Дейвен Майклс занялся написанием музыки. Другие упорствовали: Рон Ди Кор развивал свою хардкор-сцену в округе Ориндж, а Филип Блейн из Kingfish Entertainment продолжал устраивать пустынные рейвы. Несмотря на общий спад, союзник Блейна Гэри Ричардс, он же DJ Destructo, в конце 1992 года умудрился провернуть крупнейший на тот момент рейв в Америке — новогоднюю вечеринку в парке аттракционов Knott’s Berry Farm, собравшую 17 тысяч человек.

Тренд эпохи

Пусть Knott’s Berry Farm и стоит особняком в своей грандиозности, но рейвы на Западном и Восточном побережьях Америки регулярно собирали от четырех до десяти тысяч человек. В этом и кроется загадочный парадокс американской рейв-культуры: это массовая субкультура, но ее развитие будто застопорилось. С конца 1992 года она словно застыла в каком-то странном режиме ожидания.

Модный элемент по-настоящему захватил сцену в 1993 году, рассказывает Деннис-Мучитель. «Если посмотреть видео с ранних нелегальных вечеринок, там все в джинсах и футболках... А потом началось соревнование, кто нацепит шляпу побольше, и люди стали ходить на тусовки скорее для того, чтобы себя показать, а не потанцевать». Особенно на Восточном побережье: те танцы, которые там все-таки практиковались, мало походили на рейв в первоначальном английском понимании. Вместо того чтобы часами ловить транс, американские подростки-рейверы предпочитали танцевать спазматическими вспышками — часто, в чисто хип-хоповой манере, будучи окруженными толпой зрителей. Эти танцы были куда более стилизованными и показушными, чем в Европе: сложные сплетения конечностей, шимми-вращения и геометрические волны, от которых тело струилось подобно компьютерным фракталам, прыжки кикбоксеров и кружение волчком — все это отсылало к баттлам по брейк-дансу и боди-поппингу времен олдскульного рэпа, но профильтрованным сквозь полиморфную текучесть эпохи пост-экстази. «Танец-крендель», как называет его Деннис-Мучитель. «Ликвид» — гораздо более распространенный термин.

Начиная с NASA и заканчивая работой в качестве A&R-директора техно-саблейбла Sm:)e лейбла Profile, Ди-Би долгое время был неутомимым борцом за рейв в США. Но даже он без обиняков признает, что «в Америке это скорее дань моде... больше социальная история, нежели музыкальная. Это просто место, где подростки могут встретиться с друзьями, упороться в хлам и торчать всю ночь подальше от родителей. Может, это и звучит цинично, но каждые выходные я диджею по всей стране и вижу именно это... Люди очень быстро в это втягиваются и так же быстро перерастают. В Англии люди тоже перегорают от наркотиков, но это не значит, что они перестают любить музыку. В Америке же, похоже, все иначе: стоит им ушатать себя теми наркотиками, что они принимают, они тут же завязывают с музыкой и переключаются на что-то другое».

В американском рейве фраза «какие бы наркотики они ни принимали» сегодня означает целую фармакопею нелегальных и полулегальных веществ. На Западном побережье в моду вошел гамма-оксибутират, или ГОМК (GHB) — солоноватая прозрачная жидкость, которую глушат прямо из спортивных бутылок и которую иногда ошибочно продают под видом «жидкого экстази». Изначально ГОМК полюбился бодибилдерам из-за своего анаболического эффекта, но со временем завоевал репутацию афродизиака и легальной альтернативы экстази (хотя на самом деле FDA запретило его еще в 1990 году). Проблема с ГОМК в том, что он угнетает дыхание. При передозировке или в сочетании с алкоголем эффект угнетения дыхания может привести к коме и смерти. Поскольку его действие напрямую зависит от массы тела, «многие девушки просто отключаются», — говорит Тодд Робертс. — «Они глушат ГОМК как воду, хотя принимать его нужно буквально по чайной ложечке».

На Восточном побережье популярнее другой депрессант — кетамин, родственный фенциклидину (PCP) и широко используемый в ветеринарии в качестве анестетика. На рейвах подростки регулярно занюхивают дозы «витамина К», чтобы поддерживать стабильное состояние бескостного ступора. Они даже начали приносить на вечеринки одеяла, чтобы валяться на полу. Популярность кетамина среди рейверов загадочна: в отличие от экстази или кислоты, он не заставляет музыку звучать фантастически, он антисоциален на грани аутизма и уж точно не вызывает желания танцевать. К тому же всегда есть риск выйти за рамки диссоциативного эффекта малых доз и провалиться в «К-дыру» (K-hole) — состояние, которое сравнивают с кататонической шизофренией. По-настоящему большая доза может перенести вас в поистине иные сферы сознания, где обитают «кетаминовые сущности», они же «машинные эльфы», которые управляют вселенной и могут поведать вам парочку любопытных тайн.

Когда шестнадцатилетние подростки закидываются целым коктейлем из веществ неизвестной крепости с непредсказуемым взаимодействием — подростки, которые зачастую эмоционально не готовы к тому, чтобы оседлать этот психоделический вихрь, — вы получаете готовый рецепт для превращения сцены в дикое фрик-шоу. «Я играла на вечеринке LSD в Филадельфии в новогоднюю ночь, и там двадцать пять человек получили передозировку», — рассказывает Хизер Харт. — «Машины скорой помощи дежурили снаружи всю ночь. В конце концов вечеринку прикрыли, потому что какая-то девушка отключилась, а когда ее попытались разбудить, оказалось, что она испражнилась под себя. Эти дети просто не знали меры и мешали все подряд — экстази, кетамин, кристалл, кислоту. Никто из них не торчал на чем-то одном». Деннис-Мучитель утверждает, что полинаркомания уничтожила синергетический эффект, который возникает на рейв-сцене во время «медового месяца» употребления экстази — ту самую петлю обратной связи «рейв-газма», когда рейверы, еще не успевшие примелькаться к веществу, кайфуют от одного и того же чистого экстази. Смешивание наркотиков разрушает этот синхронный приход; каждый ловит свой собственный трип. «Сцена погибла, когда таблетки сменились порошками, — утверждает он, имея в виду кетамин, кристалл, фенциклидин и кокаин. — Рейвы просто раскололись на кучу разных вайбов».

Поскольку рейв был трансплантатом — во многих случаях буквально импортированным английскими экспатами, — ему было сложно пустить корни в Америке. Он так и не стал массовым движением рабочего класса, и ему не хватало некоторых ключевых элементов британской самодостаточной субкультурной матрицы, таких как пиратское радио. Американская почва вообще оказалась более враждебной для рейва. Для рокеров, которые все еще считали, что «диско — отстой», и ненавидели английские синти-поп-группы со слащавыми стрижками, рейв был заведомо фальшивкой, дутой модой. И это предубеждение возникло не совсем на пустом месте. Если исключить из этой картины традиции черного хауса в Чикаго, Детройте и Нью-Йорке (все они возникли еще до рейва), поражает тот факт, что белая рейв-сцена в США до сих пор так и не смогла породить уникальную американскую мутацию этой музыки. Конечно, существовали отдельные очаги гениальности: Джош Уинк и его лейбл Ovum в Филадельфии, группировка Hardkiss, бруклинская тусовка начала девяностых, а также россыпь отдельных диджеев и продюсеров. Но Америка пока так и не выдала творческого недопонимания этой музыки, способного соперничать с джанглом, габбой или трансом. Ближайшим претендентом на эту роль является стиль хауса «фанки-брейкс» (или просто «брейкбит»), зародившийся в Южной Калифорнии и Флориде — гибрид хип-хопа, электро и эсид-хауса, который, хоть и слушается чертовски весело, исторически застрял на уровне британского рейва 1991 года.

По словам Стивена Мелроуза, сооснователя лейбла City of Angels, брейкбит-звучание Западного побережья имеет мало общего с хаусом, если не считать использования «эсид-нарастаний» (басовых риффов Roland 303) и темпа в районе 125–135 ударов в минуту. Брейкбиты стали популярны потому, что прямая бочка хауса казалась большинству американских подростков слишком «европейской» и дискотечной. «Фанки-брейкс восходит к первой волне британской рейв-музыки, которая стала популярной в США — к брейкбит-хардкору 1991 года в духе SL2 и The Prodigy». Это делает брейкбит Западного побережья американским аналогом джангла, с той лишь разницей, что он не такой быстрый и полиритмически сложный; треки обычно строятся вокруг всего одного зацикленного брейка. Кроме того, треки с Западного побережья обладают солнечной, позитивной атмосферой по сравнению с джанглом, что делает эту музыку «более подходящей для пяти часов утра, под вайб с пальмами».

Основанный шотландским экспатом Мелроузом и его английским партнером Джастином Кингом, City of Angels — один из ведущих лейблов в стиле фанки-брейкс. Его первый релиз, трек «Now Is the Time» группы The Crystal Method (коллектива из Лас-Вегаса, назвавшегося в честь метода не спать всю ночь — то есть принимать спиды), определил звучание жанра. Среди других пионеров Западного побережья — Überzone, The Bassbin Twins, Bass Kittens, диджеи вроде Джона Келли и Simply Jeff, а также лейблы Bassex и Mephisto. Во Флориде местный вариант фанки-брейкса сформировался под влиянием майами-бейса — выросшего из электро тусовочного рэпа, состоящего по большей части из ритмов драм-машины и гулкого баса Roland 808. Главными светилами флоридского брейкбита стали Rabbit in the Moon и DJ Icey, чей лейбл Zone назван в честь британских брейкбит-хаус-лейблов 1991 года Ozone и D-Zone.

Южный культ смерти

Сейчас Флорида соперничает с Южной Калифорнией за звание главного рейв-штата США. У этих двух солнечных регионов много общего. Географически и культурно Флорида не относится к традиционному Югу Дикси. Подобно Лос-Анджелесу, выросшему посреди пустыни, Флорида — это рай для отдыха, буквально высеченный в дикой природе юрского периода. Она стала популярным местом для отдыха и тихой гаванью для пенсионеров только после изобретения кондиционера. Как и Южная Калифорния, Флорида представляет собой субтропическое скопище пригородов — автомобильную культуру ревущих басовых колонок и утратившей корни аномии. Будучи полярной противоположностью другой крупной молодежной культуры штата — дэт-метала, флоридский рейв затыкает мрачных металлистов за пояс. Он печально известен тем, что доводит безудержный гедонизм до грани клинической смерти, а иногда и переходит ее. «Флорида — активное место, но весь штат сожрал слишком много колес», — говорит Скотт Хардкисс. — «Мы играли на куче вечеринок, где собиралось по три тысячи человек, но никто не танцевал. Все просто отключались под [транквилизатором] рогипнолом и экстази, который действовал как героин — такой «сидячий» экстази».

Возможно, из-за обилия богатых стариков, переезжающих сюда на пенсию, Флорида является одним из самых консервативных штатов Америки. Неудивительно, что местная рейв-сцена оказалась под ударом со стороны полиции и законодателей. Как и в Лос-Анджелесе в 1992 году, местные СМИ использовали череду смертей на рейвах, чтобы настроить общественное мнение против этих смертоносных «наркомаркетов». В июле 1994 года восемнадцатилетняя Сандра Монтесси умерла от «сердечной аритмии, вызванной интоксикацией МДМА», приняв полторы таблетки в клубе Edge в Орландо. В том же году экстази унес жизнь двадцатилетней Терезы Шварц в Dekko’s — одном из первых рейв-клубов Орландо. А в 1996 году молодая женщина и двое ее друзей забились в конвульсиях в ночном клубе Тампы после того, как дилер капнул им на языки ГОМК из пипетки. Поскольку передозировки стали обычным делом, в 1997 году в Орландо была создана специальная комиссия по надзору за рейвами, а городские власти приняли законопроект, запрещающий клубам сдавать свои помещения под безалкогольные ночные рейвы. Но это постановление лишь вытеснило проблему в другие места — на нелегальные рейвы за пределами города.

Подобные репрессии происходили не только во Флориде. По всей Америке полицейские управления, пожарные инспекторы и городские советы вводили комендантский час для подростков, постановления и лицензионные ограничения, нацеленные на самые скандальные клубы. Борьба с рейвами приобрела общенациональный масштаб просто потому, что в Америке почти не осталось штатов без собственной рейв-сцены. По словам братьев Хардкисс, весь Юг стоял на ушах — Техас, Джорджия, Северная Каролина, Виргиния, Мэриленд. «В Библейском поясе детишки сходят с ума, им нужно выпустить пар», — говорит Робби. Если двигаться вверх по Восточному побережью, оплотом рейва был район Вашингтона и Балтимора благодаря таким диджеям, как Скотт Генри, и промоутерам вроде Ultraworld. Вашингтон и Балтимор входили в единую сеть Восточного побережья, связывавшую Бостон, Нью-Йорк, Нью-Джерси и Филадельфию; это была целая цепочка разовых рейвов, на которые молодежь съезжалась как на машинах, так и на арендованных автобусах. Еще одной бурно развивающейся сценой, по словам Скотта Хардкисса, был Тихоокеанский Северо-Запад: от Сан-Франциско до самого Ванкувера через Портленд и Сиэтл.

От нелегальных бесплатных вечеринок и полулегальных мероприятий вроде Even Furthur до грандиозных коммерческих шоу — американский рейв выживает, несмотря на стилистическую фрагментацию и региональную разрозненность.