11 МАРШ В БЕЗУМИЕ

Габба и хэппи-хардкор

Перед мрачным ангаром на окраине Арнема, на северо-востоке Голландии, богобоязненные кальвинисты раздают рейверам листовки. Они стремятся спасти юные души. Внутри же — сущий ад звука и ярости, кошмарный пейзаж в духе Иеронима Босха, полный искаженных гримасами лиц и средневекового гротеска. На каждой второй футболке красуются принты, воспевающие смерть, разрушение и темную сторону: черепа, гоблины с топорами, слоганы вроде «Hades», «Hard As Hell», «Rotterdam Terror Corps».

А что же музыка? Представьте себе синтезаторы, гудящие зловещим смертоносным роем, точно бомбардировщики над Дрезденом. Представьте ритм отбойного молотка, который колотит так же бешено, как сердце при передозировке адреналина и стероидов. Это габба — ультрабыстрая, сверхагрессивная разновидность хардкор-техно, созданная голландцами в начале девяностых и с тех пор распространившаяся по всему миру как андерграундное звучание. Прежде всего, берсеркерское неистовство габбы, кажется, пробуждает расовую память о викингах у рыжеволосых народов по всей Северной Европе — от Шотландии и Северной Ирландии до Германии, Нидерландов и Австрии.

Для хипстеров и «ценителей» всех мастей габба — это лишенный фанка исступленный кошмар, предельное извращение техно. Но опыт научил меня: когда все здравомыслящие люди сходятся во мнении, что нечто выходит за рамки приличия и совершенно лишено достоинств, именно тогда к этому и стоит присмотреться — ведь обычно это знак того, что происходит что-то интересное. Вот почему я в Арнеме на фестивале Nightmare — самом жестком рейве Голландии.

История габбы начинается в 1991–1992 годах с трека «Mentasm» проекта Second Phase, треков с бельгийским «звуком пылесоса» (Belgian hoover) от T99, Holy Noise и 80 Aum, а также «We Have Arrived» от Mescalinum United. Последний — напоминающий натиск штурмовиков, с ревущим, бьющим басом риффом — был спродюсирован The Mover, таинственной фигурой, стоящей за мрачнейшим франкфуртским лейблом PCP.

Голландцы добавили к звучанию «Mentasm» и Mescalinum дополнительный напор: искаженную бочку Roland 909, стучащую в безумно быстром темпе от 180 до 250 ударов в минуту. Когда фанаты габбы скандируют «need a bass!», на самом деле они имеют в виду пружинящий, похожий на батут отскок искаженной бочки, этот забивающий сваи «туц-туц-туц-туц», который и запускает танец. Чистая габба — музыка исключительно ударная и оглушающая. Каждый музыкальный элемент выполняет ритмическую функцию, но сам ритм при этом предельно прост: речь идет о многослойной прямой бочке, а не о полиритмических переплетениях. И все же, чем внимательнее прислушиваешься, тем больше начинаешь ценить изобретательность создателей габбы в ее почти абсурдно узком звуковом и ритмическом спектре. И тем больше трепещешь от этого первобытного, утробного взрыва.

Габба быстро переросла рамки простого музыкального стиля, став полноценной субкультурой. Само слово, произносимое с гортанным, хриплым «ха», изначально пришло в голландский из идиша и означало «лучший друг». Но со временем оно стало синонимом «хулигана» или «грубияна» (ruffneck) — «парня из низов, возможно, безработного», как объясняет диджей и продюсер Darkraver. Пролетарская молодежь Роттердама перевернула это пренебрежительное словечко, превратив его в знак гордости. Региональный антагонизм и ресентимент низов вылились в яростное, но ироничное соперничество с Амстердамом — врагом Роттердама как в футболе («Фейеноорд» против «Аякса»), так и в музыке (изысканная хаус-сцена Амстердама против шумного роттердамского хардкора). Самым первым гимном габбы, созданным диджеем Полом Элстаком, стал трек проекта Euromasters «Where the Fuck Is Amsterdam?».

Хотя габба звучит как самая «арийская» музыка по эту сторону дэт-метала, в каком-то смысле она стала для Голландии аналогом хип-хопа. Многие ведущие продюсеры — Элстак, Darkraver, Роберт Мейер из High Energy, Франсуа Прейт из Chosen Few — начинали как хип-хоп-диджеи. В треках габбы часто используются сэмплы эпохи кроссовера рэпа и металла от Def Jam, например, хвастливая угроза Чака Ди «my Uzi weighs a ton».

Война разума

Габба — это музыка для искателей острых ощущений, для детей, выросших на Nintendo, «Восставшем из ада», манге и Фредди Крюгере. Рейвы вроде Nightmare устраивают настоящий сенсорный перегруз, стирающий грань между «куполом удовольствий» и «куполом ужаса». С помощью лазеров, интеллектуального светового оборудования и мегабасовых акустических систем они создают галлюциногенный блицкриг света и шума, напоминающий ночные сцены речных боев в «Апокалипсисе сегодня». Милитаристская эстетика габбы — названия групп вроде Search and Destroy, Annihilator, Strontium 9000, названия треков вроде «Iron Man», «Dominator», «The Endzone», «Dark Knight», компиляции типа «Battlegrounds» — заставляет вспомнить сверхскоростные садомазохистские поджанры хэви-метала, такие как трэш, дэт-метал и грайндкор.

Как же воинственное звучание и агрессивный настрой габбы родились из улыбчивого дружелюбия и упоительно слезливой сентиментальности хардкор-рейва? Экстази — наркотик, стирающий половые различия. Однако регулярное и чрезмерное употребление приводит к тому, что эффект «Е» вырождается в действие обычного амфетамина — не химически, а с точки зрения психологического воздействия. Разгоняя двигательную активность, амфетамин буквально механизирует и моторизует человеческое тело, вызывая «пандинг»: компульсивные, повторяющиеся, стереотипные действия и нервные тики. Амфетамин превращает человека в киборга: отсюда и сленг спидфриков вроде «на взводе» (wired), «заведенный» (crank), «мотороголовый» (motorhead).

Амфетамин также исторически связан с войной, где его способность выбрасывать адреналин, разгонять сон и обострять реакцию «бей или беги» оказалась крайне полезной. Во время Второй мировой войны солдатам раздавали миллионы таблеток, чтобы бороться с усталостью, поднимать боевой дух и стимулировать агрессию. После войны спиды стали излюбленным наркотиком ветеранов, которые не могли приспособиться к мирной жизни («Ангелы ада», дальнобойщики), и изнывающей от скуки молодежи (моды закидывались «пурпурными сердцами» и «черными бомбардировщиками» перед тем, как устроить побоище с рокерами на пляжах Брайтона). Сегодня босодзоку — японские криминальные «скоростные племена» — сочетают в своем имидже черты модов и рокеров с эстетикой гризеров, обожают слушать кассетные записи рева своих турбированных байков и торчать на инъекционном метамфетамине.

Все это в какой-то мере объясняет ауру массового митинга и протофашистского братства, которой окружена габба. С ее ощущением скорости, зацикленности и бесцельной воинственности габба предлагает все радости войны без ее последствий; это непереходная война, «Война разума» (Mindwar), как называется один из треков проекта Annihilator. Брюс Стерлинг ввел термин «военно-развлекательный комплекс», чтобы описать, как технологические побочные продукты военных разработок подпитывают индустрию досуга — от видеоигр до виртуальной реальности. Корни этих игрушек уходят в летные симуляторы, разработанные военными для обучения пилотов истребителей. Игры для PlayStation вроде Mortal Kombat и пострейв-стили вроде джангла и габбы соотносятся с виртуальной реальностью так же, как кокаин с крэком. Разжигая аппетит к постоянно растущим дозам гиперстимуляции, они перенастраивают нервную систему, готовя ее к погружению в виртуальное пространство.

Если сравнение с крэком кажется преувеличением, посмотрите, как телевизионная реклама видеоигр спекулирует на вызывающей привыкание природе скорости и насилия — двух ощущениях, которые они предлагают игроку. В одном ролике мать умоляет своего землисто-бледного, красноглазого сына-подростка: «Дорогой, ну пожалуйста, выйди сегодня хоть на улицу»; гостиная с ее сумрачной теменью и застывшими перед экраном обитателями внезапно приобретает атмосферу крэк-притона. Игра Zoop рекламируется как «Главный убийца Америки... убийца времени». В рекламе показывают мальчика, который мучается от ломки в палате с мягкими стенами, дергаясь и изрыгая рвоту. Заглядывая в глазок, доктор спрашивает: «Как долго он уже играет?» Медсестра отвечает: «Семнадцать дней подряд», что рождает прямую ассоциацию со скоростным марафоном спидфрика, побеждающим сон. Перед нами «становление-скоростью» Поля Вирильо или «скоростная плоть» кибертеоретика Артура Крокера: бесполая эйфория, которая обходит стороной терзаемое гормонами тело подростка, чтобы вернуть его в фантазийный мир доподросткового детства с его взрывами и пироманией.

Лысый террор

Мало того, что габба — это как раз та музыка, которая должна звучать на фоне всех этих карнографических видеоигр, так на Nightmare я еще и понимаю, что бомбардировка шумом и светом, темп в 200 ударов в минуту и рассекающие воздух лазеры призваны заставить молодого габбера почувствовать себя действительно внутри видеоигры. И, как и в случае с Nintendo, габба — субкультура преимущественно мужская (ранней классикой жанра был трек Sperminator «No Woman Allowed»!).

У классического габбера маленькая бритая наголо голова с торчащими ярко-розовыми ушами, из-за чего он похож на пришельца. Его бледный, изможденный торс типичного спидфрика виднеется из-под расстегнутой олимпийки Aussie — пестрой спортивной куртки, которая смахивает на дешевый «вареный» нейлоновый костюм, но может стоить до 500 фунтов. Классическая габбер-девушка сочетает в себе миловидность белокурой голландки и угрожающий вид скинхеда; популярная прическа — конский хвост, свисающий над выбритой зоной, которая идет от ушей по всей затылочной части. Некоторые парни-габберы стремятся к схожему полуирокезному эффекту, щеголяя восточными пучками и косичками.

Что касается габба-танца, то это нечто среднее между панковским пого и английским моррисом. На Nightmare я всю ночь поражаюсь невероятно замысловатой, абсурдно быстрой работе ног у этих ребят — их движения напоминают кикбоксинг. Как им удается удерживать равновесие на полу, залитом потом и газировкой? Другие габберы предпочитают просто неистово бесноваться: они кромсают и режут воздух руками, рычат и скрежещут зубами. Но атмосфера не кажется пугающей, потому что эти ребята погружены в себя почти до аутизма, растворившись в музыке и хаосе. Один парень, в трансе скользящий по полу подпрыгивающим шагом, врезается в меня и теряет траекторию, начиная беспорядочно крутиться, словно брошенная монетка, задевшая ножку стула.

Странная, почти потусторонняя грация габба-танца целиком и полностью объясняется действием экстази и амфетамина, которые позволяют танцорам поймать грув и не отставать от безумного темпа габбы. Повсюду на Nightmare я вижу симптомы чрезмерного употребления «Е» и спидов: безумная, горящая дерзость в глазах, мимика, застывшая где-то посередине между оскалом и улыбкой, вываливающиеся изо ртов языки и гримасы, вызванные напряжением челюстей — побочным эффектом экстази. Один парень корчит такие жуткие рожи, напоминая горгулью, что я почти слышу, как хрустит его челюсть.

Свен, дружелюбный, опрятный малый, заговаривает со мной. Как и почти все в Голландии, он свободно говорит по-английски, но предпочитает общаться, делая записи в моем блокноте. Его друг Вимпи пытается поучаствовать, но он настолько превратился в овощ от «Е», что тратит несколько минут лишь на то, чтобы понять, каким концом ручки писать, а затем сдается, нацарапав неразборчивый иероглиф. Свен признается, что очень гордится габбой, потому что это уникальная голландская музыка. Он говорит, что ему нравится «расслабляющая габба, вроде той, что крутят сегодня». Это кажется мне дикостью, учитывая, что большинство людей, даже большинство фанатов техно, уже через пару минут с криками выбежали бы вон. И Свен соглашается: «Да, без наркотиков сцена была бы совсем другой».

Поддавшись моменту и желая по-настоящему почувствовать музыку, я покупаю «Е» за двадцать гульденов (около 8 фунтов), закидываю таблетку и жду прихода. Экстази делает тебя более уязвимым для музыки: когда защитные барьеры рушатся, ты начинаешь сливаться с шумом, а не сопротивляться ему. Прежде всего, «Е» разгоняет метаболизм, заставляя все внутри вибрировать так же яростно, как роящиеся риффы, похожие на атаку пчел-убийц. Подхваченный циклоном скорости и безжертвенного ультранасилия габбы, я чувствую себя внутри силового поля, моя плоть опалена и облучена демонической энергией.

Габба пользуется ужасной репутацией. Для кого-то это музыка в духе «убей свою мать», мерзкий шум для начинающих психопатов. Для других — «наци-техно». Когда эта сцена только зарождалась, многие поспешили приравнять короткие стрижки габберов к бритоголовым скинхедам-расистам. Этому сближению способствовала прискорбная привычка болельщиков «Фейеноорда» выкрикивать антисемитские лозунги в адрес соперников из «Аякса» (намек на историческую роль Амстердама как еврейского торгового центра). В октябре 1997 года газета Daily Star с некоторым опозданием открыла для себя крошечную английскую габба-сцену. Сильно преувеличивая угрозу, которую она представляла для британской молодежи, издание опубликовало разоблачительный материал под заголовками и подписями вроде «Танцуй, пока не упадешь... замертво», «Наци-габба-ад» и «Кованые сапоги и девчонки: нацисты прибрали к рукам больной габбер».

Агрессия габбы, похоже, действительно привлекает ультраправых; я слышал истории об австрийских неофашистах, марширующих под упорядоченные ритмы габбы, и о громилах в кованых сапогах и со свастиками на итальянских хардкор-вечеринках. В противовес этому голландские лейблы часто печатают на конвертах пластинок лозунги вроде «Объединение габберов против расизма и фашизма» или «Хардкор против ненависти и насилия», а голландские фанаты называют себя «лысыми габберами», чтобы отличаться от скинхедов-расистов.

Однако в большинстве случаев габба раздувает пожар агрессии, не имеющей конкретной цели. Несмотря на эмоциональный спектр, простирающийся от враждебности до паранойи (названия треков вроде «I’m the Fuck You Man», «Mad as Hell», «I’ll Show You My Gun»), на голландских или шотландских рейвах редко возникает напряженность или случаются драки. Вместо этого молодые габберы направляют свою агрессию на собственные тела, истязая нервную систему шумом и наркотиками. На заре габбы главным словечком было «hakke»: произносится как «хак-э», звучит похоже на «хардкор», но означает «рубить кого-то топором». Перекликаясь с британским рейв-сленгом вроде «sledgehammered» («пришибленный кувалдой») и «caned» («выпоротый»), слово «hakke» идеально передает сокрушительный характер стремления габбы к забвению.

Что спасает габбу — так это ее игривое чувство юмора. Логотип лейбла K. N. O. R. — это рогатый демон в подгузниках, а маскот Babyboom — младенец в подгузнике, показывающий средний палец: оба образа прекрасно сочетают рейверский регресс с инфантильностью хеви-метала. Забавнее всего серия футболок, выпущенная лейблом Forz: плюшевый мишка с пистолетом-пулеметом; мишка с фитильной бомбой в форме рождественского пудинга — точь-в-точь как те, что сжимали в руках анархисты девятнадцатого века; и самая безвкусная из всех — та, где мишка начисто снес себе голову из пистолета. На полу вместо крови разбросана набивка, а надпись гласит: «Game Over».

Помимо Nintendo, габба всегда напоминает мне книгу Билла Бьюфорда о футбольном хулиганстве «Среди вандалов», и особенно тот описанный им момент, когда толпа осознает свою коллективную силу и сознательно переступает грань между нормальностью и неистовством. Габба словно застыла как раз на этой грани адреналинового хаоса. Недостающее звено между трэш-металлом и гей-диско Hi-NRG, габба — это квинтэссенция маскулинной музыки. Одна транссексуальная женщина как-то сказала, что, когда она начала принимать тестостерон, «было ощущение, будто пустила рок-н-ролл прямо по вене». Достаточно сказать, что если бы она удвоила дозу, то по ощущениям это была бы габба.

Неприглядная сторона садомазохизма этой музыки дает о себе знать позже на Nightmare, когда технические неполадки привели к странному зрелищу под названием «Габба Unplugged». Пока техники копаются под диджейским пультом, эмси в маске грабителя заводит толпу кричалкой: «Хэппи — для гомиков». Это намек на попсовое, сентиментальное ответвление «хэппи-габбы» или «фан-кора», которое недавно штурмом взяло голландские чарты и даже попало в десятку лучших хитов в Великобритании с уморительно дурашливым про-марихуановым гимном Technohead «I Wanna Be a Hippy». Эта кричалка также кажется диссом в адрес диджея, выступавшего ранее в тот же вечер, Пола Элстака — роттердамского продюсера, который изобрел габбу, но в последнее время вызвал отвращение у старожилов сцены, скатившись в банальную мелодичность и попсу с такими хитами, как «Rainbow in the Sky» и «Life Is Like a Dance».

За кулисами Элстак отмахивается от волны критики против стиля хэппи, которая вылилась в треки-ответки вроде «Paul Elstak, We Love You No More» (выпад в адрес его сопливого чарт-хита «Luv U More»). По его словам, габба должна была в какой-то момент стать мягче. «К 1994 году музыка была слишком жесткой, слишком быстрой. Девушек на танцполах поубавилось, и мы потеряли праздничную атмосферу. Да и молодежь принимала слишком много наркотиков, чтобы поспевать за таким темпом». Элстак и такие продюсеры, как Darkraver и Gizmo, подхватили более легкое, менее неистовое хардкор-звучание, придуманное шотландским продюсером Скоттом Брауном, и положили начало взрыву хэппи-габбы.

Стиль «хэппи» также был попыткой завоевать респектабельность после того, как смертельные случаи, связанные с наркотиками, подорвали репутацию сцены. В Роттердаме, рассказывает Элстак, «одну вечеринку отменили, потому что власти увидели флаер — он был очень агрессивным, с кучей кровищи и кишок». Одна из причин, по которой Nightmare отправился в турне по таким городам, как Арнем, заключается в том, что в самом Роттердаме рейвам сейчас не выдают лицензии. А еще есть Церковь, чья враждебность направлена не только на габбу, но и на все формы рейв-музыки. По словам Майкла Уэллса из Technohead, Церковь «чувствует угрозу, потому что раньше именно к ней люди обращались за смыслом и чувством общности». Для европейской молодежи эту роль узурпировал рейв.

Прыгай под бит

Крис, его русые волосы коротко подстрижены под «цезаря» — прическу, которую так любят британские хардкорщики, — говорит мне, что рейв — это «образ жизни, культура». Этот образ жизни требует жертв: когда Крис работал, он за год спустил три тысячи фунтов на билеты, наркотики и транспорт, а теперь, когда он сидит на пособии по безработице, подготовка к таким мероприятиям, как Rez, требует недель планирования и жесткой экономии. И наркотики — неотъемлемая часть этого образа жизни. «Они помогают забыть воообще обо всех проблемах на одну ночь», — говорит Крис. Мне рассказывают, что некоторые ребята на Rez закидывают по таблетке экстази каждый час — иногда до двенадцати штук за ночь. Крис говорит, что и сам бывал в жестких марафонах и однажды заглотил сразу десять штук. «Но так можно дотанцеваться и до могилы раньше времени», — добавляет он. Эта мысль порой всплывает и в самой музыке — в чернушно-юмористических названиях треков вроде «Friday Night Can Kill You», «I Died in My Teens» и «I Just Died in Your Arms Tonight» (в котором засемплирован сопливый AOR-хит с тем же названием от группы Cutting Crew). Но сегодня Крис настроен на позитив. «На рейве я каждого считаю своим другом», — говорит он мне, и в его глазах вспыхивает фанатичный блеск истинно верующего.

Хотя Крис и утверждает, что «Роттердам умер, когда Элстак начал скатываться в дешевую попсу», Rezerection полон свидетельств своеобразного шотландского культа всего голландского. Повсюду мелькают футболки с логотипами ведущих голландских габба-лейблов — K.N.O.R., Ruffneck, Mokum, Dwarf, Terror Traxx, Babyboom. Кое-кто из ребят даже щеголяет в цветах футбольного клуба «Фейеноорд». Музыка, впрочем, — это не та габба в стиле «убей свою мать», что крутят на Nightmare, а разновидность фанкора, которая так раздражает ортодоксов. Самые популярные словечки в Шотландии — это bouncy (прыгучий, энергичный; один из друзей Криса говорит: «Пойду-ка я немного поскачу») и cheesy (попсовый, слащавый — как и в случае с габбой, ругательство превратилось в позитивный термин). С его простенькими клавишными переборами, пробирающими до мурашек риффами и гимновыми припевами хэппи-кор кажется зацикленным на чем-то одном до пугающей степени. Многие треки напоминают балаганную музыку в стиле «ум-па» или еврейский клезмер (существует даже габба-версия свадебного танца «Хава нагила»); в других звучат ярмарочные мелодии, словно с карусели. Ощущение какого-то детского мультяшного баловства дополняют карусель, комната смеха с кривыми зеркалами и игровые автоматы в чиллаут-зоне.

В своем сенти-МЕНТАЛЬНОМ ключе фанкор столь же экстремален, как и самые садистские разновидности габбы. И шотландская молодежь уж точно не уступает голландской по части чистого безумия. Раздетые по пояс, татуированные и потные парни корчат рожи — прямо как хеви-метал-группы на фотосессии. Юные девчонки дергаются и кружатся, точно заведенные на пределе заводные игрушки, выписывая руками семафорные знаки на гиперскорости. Повсюду видна атрибутика золотой эры британского рейва образца 1991–1992 годов: противогазы, белые перчатки, панамы и шутовские колпаки, детские соски, флуоресцентные светящиеся палочки (каждая стоит по два фунта, а светят они всего шесть часов). И заразительное дружелюбие той золотой поры все еще живее всех живых: абсолютно незнакомые люди подходят пожать мне руку, а поделиться газировкой или водой — негласное правило.

К пяти часам утра, однако, эйфория уступает место боевой усталости. И начинаешь замечать ребят с унылым видом: то ли у них нет денег на следующую таблетку, то ли они так долго и нещадно жрали экстази, что любовно-благостный химический эффект сошел на нет. Именно тогда начинаешь отчетливо видеть темную сторону культуры экстази. В чиллауте стоит палатка, где раздают брошюры организации Lifeline о вреде наркотиков — бодрые комиксы, пытающиеся говорить с молодежью на одном языке: там есть истории про Темазепамового Тома, кота с деревянной ногой (он заработал гангрену, расплавив снотворное, известное в народе как «желейки», и введя его внутривенно), и комиксы про Арахиса Пита, иллюстрирующие опасность паранойи и перегрева. В медпункте ребята, пострадавшие от «паленого экстази» или просто перебравшие, сидят, забившись в угол и завернувшись в одеяла, с пластиковыми тазиками для рвоты на коленях. Несмотря на такое прикрытие, как тщательный досмотр на входе, масштабные рейвы вроде Rez — это высокоорганизованные пространства, созданные для того, чтобы молодежь могла уйти в полный отрыв, но с подстраховкой на случай, если кто-то зайдет слишком далеко.

Как и в Голландии, череда смертей от экстази в Шотландии испортила репутацию хардкора и побудила власти закрутить гайки. По словам Джейми Рейберна из шотландского рейв-журнала Clubscene, «хардкор-движение в клубах сейчас практически мертво». Остались Metro в Эре, Nosebleed в Файфе, а в Стерлинге — Fubar (аббревиатура от Fucked Up Beyond All Repair — «удолбанный вусмерть без возможности восстановления»). Но все остальные шотландские клубы продвигают мягкое, респектабельное звучание хауса, поскольку хардкор у них ассоциируется с «микрорайонной» гопотой — то есть с подростками из бедных спальных районов социального жилья. Крупные рейвы вроде Rezerection остаются верны хардкор-тусовке. «Люди приходят посмотреть на такие группы, как Ultra-Sonic, Q-Tex, Q-FX, потому что они ассоциируются у них с первыми закинутыми колесами!» — говорит Рейберн.

За прыгучей, фанкорной аурой шотландского техно скрывается подспудная панковская злость. Взять хотя бы трек «No D.S. Allowed» группы The Rhythmic State — гневную тираду против отдела по борьбе с наркотиками (Drug Squad), сотрудники которого держат рейвы в страхе своим присутствием еще со времен волны смертей от наркотиков в клубе Hangar 13 в 1994 году. (Типичный параноидальный бред взвинченных и изнуренных шотландских рейверов — будто чувак рядом с ними обязательно агент отдела под прикрытием). «“No D.S.” — это ультимативный посыл куда подальше, — говорит Рейберн. — И ребят, честно говоря, нельзя винить. Большинство их клубов закрывают, полиция их кошмарит, выдергивает из залов за половинку таблетки экстази в кармане, по-настоящему издевается. Если “они” — диджеи, пресса и власти — пытаются отобрать твою музыку, ты, конечно же, пошлешь их на хрен».

Вход только для самых счастливых

«Я рад быть немодным и счастливым. Это как с белыми перчатками… Вы когда-нибудь видели, чтобы рейвер в белых перчатках затеял драку? Если вы ненавидите людей в белых перчатках, вы, по сути, утверждаете, что весело проводить время — это отстой».

Несмотря на обилие голландских габба-футболок на Rez, пристрастия шотландского хардкора меняются; несколько диджеев, выступающих сегодня, приехали с юга от границы, где они пользуются огромной популярностью на английской сцене «хэппи-хардкора». Разница между хэппи-хардкором и хэппи-габбой невелика: по сути, в английских треках ускоренные брейкбиты звучат бок о бок с тяжелой прямой бочкой, и на скорости 170 ударов в минуту они чуть медленнее хэппи-габбы. Но генеалогия хэппи-хардкора совсем иная: эта сцена зародилась как ответвление джангла.

Еще в 1993 году, когда хардкор погрузился в «темную сторону» (darkside), отколовшаяся группа диджеев и продюсеров, таких как Seduction, Vibes и Slipmatt, продолжила создавать праздничные, позитивные треки на основе лихорадочных брейкбитов. К концу 1994 года хэппи-хардкор оформился в полноценное движение, которое существовало параллельно со своим отдалившимся кузеном — джанглом, но обладало собственной сетью лейблов, своей иерархией диджеев и своей картой клубов. Лейблы вроде Kniteforce, Impact, Remix, Hectic, Slammin’, SMD, Asylum и Universal; диджеи-продюсеры вроде Dougal, Brisk, Sy and Unknown, Force and Styles, Hixxy, DJ Ham, Ramos и Supreme; площадки вроде The Rhythm Station в Олдершоте, Die Hard в Лестере, Club Kinetic в Сток-он-Тренте и Labrynth в Ист-Лондоне.

Хэппи-хардкор берет все элементы, которые джангл отмел как слишком дешевую попсу («cheesy quaver») — синтезаторные стабы, пианинные проигрыши в стиле итало-хауса, визжащих див, стадионные припевы — и возводит их эпилептическую интенсивность в куб. Эйфория оригинального хардкора образца 1992 года была окрашена горько-сладким трагизмом; хэппи-хардкор по сравнению с ним — это непрекращающийся и беспощадный позитив, из которого изгнаны малейшие намеки на «темноту» или двусмысленность. Атмосфера на вечеринках, ориентированных преимущественно на хэппи-хардкор, таких как Dreamscape, Hysteria, Helter Skelter и Pandemonium, напоминает лагеря отдыха Butlin’s: этакая тюрьма удовольствий с принудительным весельем.

Игнорируемый танцевальной прессой вплоть до 1997 года, хэппи-хардкор создал собственные медиа. Подобно своему шотландскому аналогу M8, эти глянцевые журналы — Eternity, Dream и To the Core — очистили идеологию рейва до ее популистской и демократической сути. Хотя в них публикуются обзоры пластинок и интервью с артистами, основную часть журналов составляют длинные, неудержимо позитивные репортажи с рейвов и клубов. Помимо восхваления диджейских сетов, авторы обзоров хвалят эмси, полуобнаженных танцовщиц, свет и лазеры, охрану, туалеты и, прежде всего, публику — за то, что она так неистово зажигала. Изредка рецензент может покритиковать неудобную парковку, длинную очередь на входе или гардероб, но исключительно добродушно и с извиняющимся тоном. Однако важнее текста здесь фоторепортажи. И на них снова запечатлены не диджеи, а рейверы: парни со стеклянными глазами и перекошенными от экстази лицами, снявшие футболки, чтобы продемонстрировать свои тощие торсы с выпирающими ребрами; обалдевшие, потные девчонки в обтягивающих лайкровых боди, которые сидели на них не лучшим образом; кучки друзей с красными лицами, улыбающиеся как маньяки, выдающие перед камерой безумные рейверские па и дудящие в свои воздушные горны. В то время как «серьезные» танцевальные журналы вроде Mixmag и Muzik представляют диджеев творцами и культовыми фигурами, а толпу в своих репортажах едва упоминают, рейв-издания относятся к аудитории как к главной звезде.

Хэппи-хардкор невероятно популярен практически везде, где преобладает белая рейв-аудитория, то есть за пределами Лондона, где высокая концентрация поклонников хип-хопа, соула и регги делает джангл более привлекательным. Во многом хэппи-кор стал результатом исхода белых рейверов со сцены джангла — в качестве реакции на приток темнокожей молодежи и сопутствующее изменение атмосферы от всеобщего дружелюбия к угрюмой агрессивности. Грант из Slammin’ Vinyl утверждал, что «хардкор когда-то был мультирасовой сценой. Но теперь джангл воспринимается преимущественно как черная музыка. Множество людей, которые раньше увлекались свингбитом и раггой, пришли в джангл в 1994 году и заявили: "Это наша музыка". На что белые ребята ответили: "Ну и ладно, забирайте ее себе, а мы сделаем свою собственную"». Помимо расового фактора, другое принципиальное различие между джанглом и хэппи-хардкором носит чисто фармакологический характер. Джанглисты по большей части сменили колеса на ганджу; хэппи-хардкор же, ориентированный на вечное крещендо экстазийного прихода, предназначен для более молодых ребят, которые все еще переживают «медовый месяц» с MDMA.

Из-за его откровенной попсовости большинство джанглистов отвергают хэппи-хардкор как сугубо детские забавы для застрявших во времени подростков, которые не понимают, что «живая мечта» рейва уже мертва. С его похожим на судорожную улыбку тоном неустанного позитива, его вызывающими чувство дежа вю фортепианными аккордами и синтезаторными стабами, которые кажутся анаграммами какого-то первородного, вызывающего экстаз риффа, хэппи-хардкор действительно напоминает танцевальный эквивалент возрождения рокабилли: ностальгия по тому, чего сам никогда не застал.

В других отношениях хэппи-хардкор ближе к хэви-металу. Обе эти сцены просто отказываются умирать, потому что они удовлетворяют самые базовые и непреходящие потребности провинциальной молодежи. Как и в метале, в хэппи-хардкоре все строится на верности идеалам и единстве через единообразие: любимая одежда хэппи-кор-рейвера — одинаковые черные куртки-бомберы — подобна джинсовке металлиста, с той лишь разницей, что нашивки Iron Maiden и Motörhead здесь уступили место логотипам лейблов вроде Kniteforce и Slammin’. Действительно, такие мероприятия, как Rezerection, Dreamscape и Desire, очень напоминают фестивали хэви-метала вроде Castle Donington. Здесь есть и фетишизация гротеска в духе дешевых ужастиков с видеокассет (огромные надувные монстры, свисающие со сводов зала на Rez), и мерч по завышенным ценам (футболки и кепки, которые подростки с радостью покупают, чтобы подтвердить свою принадлежность к племени). То, как хардкор одержим разрыющим нос саб-басом («nosebleed»), напрямую перекликается с любовью металлистов к оглушающим децибелам. А рост популярности снотворного темазепама напоминает об увлечении мандраксом и кваалюдом среди фанатов Black Sabbath; в сочетании с алкоголем все эти транквилизаторы вызывают либо коматозный ступор, либо бессмысленную агрессию.

Когда английские продюсеры вернули долбящую четырехударную бочку и отодвинули брейкбит на второй план, к 1996 году все было готово для слияния хэппи-кора с шотландским «баунси-техно» и голландским фан-кором в единый саунд под девизом «рейв никогда не умрет» — по сути, произошло воссоединение оригинального общеевропейского хардкора образца 1991 года, только на гораздо более высоких скоростях. Но эта перспектива привела в уныние фракцию непримиримых фанатов габбы, для которых хардкор по своему духу был антирейвом. В эту глобальную сеть диссидентов входило и терроркор-трио Nasenbluten (в переводе с немецкого — «носовое кровотечение») из Ньюкасла на севере Австралии, которые вели крестовый поход за возвращение «качественной габбы».

«Так Лие Беттс и надо, да и Анне Вудс тоже», — ухмыляется участник группы Марк Ньюлендс, имея в виду известных жертв экстази из Англии и Австралии. — «Я никогда в жизни не воспринимал хардкор как радостную музыку под экстази. Я человек невеселый, понимаешь. Вечно ворчу. Я то еще дерьмо… Оригинальная роттердамская габба, треки Euromasters и Sperminator, была холодной и неприятной, и это было круто. Мы назвали свой двойной EP “100% No Soul Guaranteed” в ответ всем тем, кто твердит, будто габба монотонна, бесчеловечна и бездушна. Да конечно же она такая! Она и должна звучать как доменные печи! В Ньюкасле все наши родственники работают на сталелитейных заводах. Мы просто пытаемся отразить окружающую нас среду».

Чувство предательства, вызванное уходом Пола Элстака в хэппи-габбу, было у Nasenbluten настолько сильным, что группа записала скандально известный трек «Rotterdam Takes It Up the Ass». Заглавная фраза поется на мотив «ду-да, ду-да» из песенки «Camptown Races», но поскольку в треке использовались защищенные авторским правом сэмплы Элстака, направленные против него же самого, Nasenbluten решили не выпускать его, опасаясь судебных исков. «Мы не хотим, чтобы наш лейбл Bloody Fist пошел ко дну, — говорил мне Марк, — потому что от нас зависят другие австралийские хардкор-группы». Такие проекты, как Embolism — четырнадцатилетний пацан, который «жутко обозлен на весь мир, сразу видно, что из него, скорее всего, вырастет серийный убийца», чей мини-альбом «This Means Fucking War» был выпущен на Bloody Fist в 1995 году.

Nasenbluten записывают свою музыку в моно на паршивом компьютере Amiga с жалкой 8-битной памятью. «На Amiga невозможно получить чистый звук без искажений», — с энтузиазмом рассказывает Марк. Типичные названия их треков говорят сами за себя: «Feeling Shit», «Cuntface», «Kill More People» и «Cocksucker» (темп последней достигает смертоносных 300 ударов в минуту). Что же именно стояло за этим чудовищным шквалом ребяческой пошлости, сэмплов с отрыжкой, незапиканной нецензурной брани и ядовитого лоу-файного шума от Nasenbluten? Почему они посвятили свои жизни этому слуховому насилию?

«Я просто не люблю других людей. Думаю, я социопат. Люди выливают на тебя столько дерьма, но вместо того, чтобы сжигать их дома, мы вымещаем всю агрессию на компьютере. Вместо того чтобы убивать людей, мы делаем это с помощью звука».

Антирейвовые настроения Nasenbluten разделяет английский диджей Loftgroover. Человек с миссией, Лофти считает, что на рейв-сцене «слишком много приторного благодушия». Хотя он начинал еще во время бума эсид-хауса в конце восьмидесятых, Loftgroover ни разу не пробовал экстази и никогда не покупался на рейверскую мечту о любви, мире и единстве. «Габба — это мое истинное мироощущение: жесткое, злое, — говорит он. — Я всегда смотрел на мир мрачно».

Loftgroover придумал несколько выразительных терминов для экстремального шумового террора в стиле Nasenbluten: «панккор», «скэйркор» и «думтрупер». Очаги этих «думтруперов» разбросаны по всей Великобритании, и когда Loftgroover играет в таких клубах, как The Shire Horse в Сент-Айвсе, Judgement Day в Ньюкасле, Steam в Риле (Северный Уэльс) и Death Row Techno в Бристоле, его принимают как бога. «В The Shire Horse девчонки бросают в меня свои чулки, а я натягиваю их на лицо, как грабитель банков. Подростки в Корнуолле сходят с ума, показывают мне средний палец, орут „fuck you“, и ты должен отвечать им тем же. Пацаны подбегают ко мне и говорят: „Лофти, в прошлый раз, когда ты играл, я вырубился“».

Во время своих сетов Loftgroover подмешивает треки дэт-метал-групп вроде Morbid Angel, Stormtroopers of Death и Slayer, а когда его спрашивают о корнях габбы, он утверждает, что это даже не техно, а «скорее что-то из Anthrax или Sepultura образца 1983 года… Граница между габбой и металом чертовски тонка, понимаешь».

Как ни странно, учитывая его одержимость двумя самыми тевтонскими музыкальными жанрами на планете, Loftgroover — черный; если бы вы увидели его фотографию за пультом, то наверняка подумали бы, что он играет джангл. Испытывая явные смешанные чувства по поводу того, что «семьдесят процентов фанатов этой музыки — скинхеды», он подчеркивает, что у него никогда не было с ними проблем, пусть даже «некоторые из них устраивают вот это всё» — здесь он изображает яростное нацистское приветствие. «В большинстве случаев такой прикид — просто дань моде, — настаивает он и добавляет: — Габба — это контролируемая агрессия. На габба-вечеринках никогда не увидишь драк».

Помимо звукового сходства между трэшем и габбой, у обоих музыкальных направлений схожая аудитория: белая рабочая молодежь, чьи надежды были разрушены упадком тяжелой промышленности и которой грозит безработица или позорная, нестабильная и бесперспективная работа в сфере услуг. От Роттердама до Бруклина, от Глазго до Милуоки габба выражает ярость и фрустрацию «белых ниггеров с дерзким настроем и полным отсутствием перспектив». И, как и метал, габбу презирают критики из среднего класса, которые попросту не понимают менталитета тех, кто жаждет музыки, чтобы слетать с катушек.

«Это сцена рабочего класса, здесь нет никакого псевдоинтеллектуального элемента, — говорит Майкл Уэллс из Technohead. — Люди реагируют на нутряном уровне. Апокалиптические, научно-фантастические образы и эстетика фильмов ужасов в габбе — все это часть трэш-культуры, которой увлекаются эти подростки. И это очень похоже на то, как хэви-метал использует образы смерти, разрушения и антирелигиозные мотивы. Это реакция на давление современной жизни».

Союз метала и габбы был практически неизбежен. Выступая под именем Signs Ov Chaos, Уэллс записал экспериментальный габба-альбом Frankenscience для английского метал-лейбла Earache, который также выпустил компиляцию самой хардкорной габбы с лейбла Ленни Ди Industrial Strength. На вечеринке в честь презентации альбома в лондонском Gardening Club принты на футболках выглядят менее дружелюбно, чем на Rez: «Боюсь, мне придется тебя убить», «Кошмары — это реальность», «Где мои бабки, ублюдок?». Да и музыка звучит еще жестче, чем в Арнеме: Уэллс и Ди обрушивают на публику беспощадный шквал электросудорожных риффов, вышибающий сфинктер бас, заслуживающий твердую десятку по моей Ректальной шкале Рихтера, и сатанинские синтезаторные тона, от которых мурашки на коже начинают маршировать гусиным шагом.

Публика представляет собой странную смесь раздевшихся по пояс скинхедов и крастов со свалявшимися дредами и в камуфляжных штанах. Анархо-красты принадлежат к лондонскому андеграунду, в котором габба служит воинственным саундтреком к гневу, вызванному Законом об уголовном правосудии. Ключевой фигурой на этой лондонской сцене выступает организация под названием Praxis, которая выпускает пластинки, устраивает ежемесячные вечеринки Dead By Dawn и издает журнал Alien Underground. Praxis — часть международной сети ультражесткого «штормкора»: таких лейблов, как Napalm, Gangstar Toons Industry, Kotzaak, Juncalor и Fischkopf; и таких артистов, как DOA, Rage Reset, Temper Tantrum, The Speedfreak, DJ Scud, Lory D и DJ Producer.

На этой сцене извращенное отождествление габбой либидо с военно-промышленным комплексом заходит еще дальше; достаточно взглянуть на такие названия треков, как «At War» группы Leathernecks (названной в честь американской морской пехоты), «Locked on Target» проекта Disintegrator и «Wehrmacht» дуэта Delta 9 (чье имя само по себе является названием нервно-паралитического газа!). Здесь в изобилии представлены фантазии о человеко-машинном интерфейсе и киборгах-сверхлюдях. Идеология варьируется от «партизанской войны на виниле» в духе Underground Resistance до полноценного техно-мистицизма. В одном из номеров Alien Underground, рецензии на пластинки сопровождались «сэмплами» из трудов философа Поля Вирильо о скорости и военной машине. В одной из рецензий, остроумно приписанной Вирильо, воспеваются «мгновенные взрывы, внезапные вспышки убийств, пароксизм скорости... внутренняя военная машина». Выпущенная лейблом Gangstar Toons Industry «чистая поэзия Узи» со скоростью 250 ударов в минуту провозглашается «упражнением в искусстве исчезновения в чистой скорости до головокружения и полной остановки». Все то, что для Вирильо олицетворяет антигуманный культурный экстерминизм, которому необходимо сопротивляться и который нужно предавать анафеме, эти помешанные на скоростях техно-джанки извращенно воспевают.

Подобная образность напоминает эстетизацию войны и резни в манифестах итальянских футуристов и трудах фрайкоров (немецких ветеранов, создававших правые военизированные формирования для подавления коммунистов во время столкновений после Первой мировой войны). Это также показывает, до какой степени хардкор-техно стало кульминацией лихорадочной ветви рок-воображения. В качестве примеров можно привести дорожных воинов Steppenwolf с их призывом «пали изо всех пушек разом / взорвись в космосе»; киборг-фантазию Black Sabbath «Iron Man» — хрестоматийный пример протофашистского трупного окоченения; вдохновленный «Ангелами ада» железный «рейх-н-ролл» Motörhead. Величайшим из всех этих «солдат рок-н-ролла» был Игги Поп с его баллистическим трипом навстречу смерти и «сердцем, полным напалма». Вспоминая ту эпоху Stooges, когда он подстегивал себя такими наркотиками, как спиды и ЛСД, Игги заявлял: «Вместо того чтобы быть человеком, поющим на какие-то темы, я словно сублимировал личность и стал, если угодно, человеческим электронным инструментом, создающим эту жужжащую, пульсирующую музыку...» Точно так же The Mover из PCP говорил в интервью Alien Underground: «Ну, вы же знаете, я машина, я подключен к сети... Я брожу по земле, и здесь приятно и мрачно».

Эти рок- и техно-фантазии о человеко-машинном интерфейсе находят свой прообраз в эссе Нормана Мейлера «Белый негр» (1957), где он воображает создание новой нервной системы с помощью одурманивающих веществ и сознательного взращивания психопата в собственной душе. И все они находят свое завершение в кинестетике хардкор-техно с ее приходами и отходняками. «Приход» — это когда цепи вашей нервной системы подключаются к машине, заряжаются искусственной энергией до предела и превращаются в скоростную плоть; «отходняк» — это когда слишком человеческое тело больше не справляется с темпом. Еще в 1992 году диджеи на хардкор-рейвах иногда резко выключали проигрыватель: тошнотворный, головокружительный звук замедляющейся со 150 ударов в минуту до нуля пластинки был пугающе сладостным предвкушением наркотического отката, неизбежного отхода, до которого оставалось всего несколько часов. Затем — вжух! — диджей щелкал тумблером Technics, и силовое поле снова овладевало телом танцора.

Для сегодняшнего цифрового дионисийца, габбанавта, разрядка принимает форму не мейлеровского «апокалиптического оргазма», а оргазмического апокалипсиса — варгазма. Отсюда и появление таких групп, как Ultraviolence, скрещивающих трэш-метал и габбу, чей альбом Psycho Drama рекламировался обещанием: «10 000 Нагасаки в твоей голове!» Для современного милитаризованного либидо эквивалентом безмятежной посткоитальной печали становится то, что происходит «после»: постапокалиптические пустоши, стертые с лица земли города, пустой горизонт, энтропия как нирвана. Отсюда и названия вроде «After All Wars» Джека Люцифера.

«Представь, что ты осматриваешь Землю после ядерного уничтожения и наслаждаешься увиденным — вот что чувствуешь, когда слушаешь это», — рассказывал The Mover журналу Alien Underground. PCP уже много лет исследует подобные пострейвовые «терминальные зоны» — от трилогии The Mover «Frontal Sickness»/«Final Sickness» до глумкоровых релизов их дочернего лейбла Cold Rush (идеальная фраза для описания экстазийного кайфа, когда теплое эмпатическое свечение уже выгорело). С их ледяными, печальными синтезаторами, пикирующим гулом и тяжелыми, отдающимися эхом в пещерах битами, эти текно-панихиды — «Marching into Madness» проекта Cypher (с мини-альбома «Doomed Bunkerloops»), «Thru Eternal Fog» проекта Rave Creator, «Skeletons March» проекта Reign (с мини-альбома «The Zombie-Leader Is Approaching»), «Torsion» проекта Renegade Legion — вызывают в воображении картины бесплодных кратеров или бескрайних ледяных катакомб, вырубленных под поверхностью Арктики. (На обложках пластинок Cold Rush красуется надпись: «создано где-то в затерянных зонах».) От «гори, детка, гори» до полного выгорания — психическая экономика хардкор-рейва идеально укладывается в модель жертвенного насилия и безвозвратных трат Батая. Главная цель — убиться в хлам.

На Nightmare в Арнеме я слышу трек, который, кажется, воплощает в себе странное слияние присущих габбе воли к власти и бессилия. Под жалобную мелодию, которая, кажется, дрожит и увядает прямо в воздухе, голос робота скандирует усталый, фаталистический припев: «Мы рабы / рейва». Записанный проектом The Inferno Bros. для Dance Ecstasy 2001, дочернего лейбла PCP, этот убийственный стёб над ментальностью хардкор-рейва, по всей видимости, превратился в лишенный всякой иронии гимн плена и зомби-состояния.

Несколькими днями ранее Лофтгрувер рассказывал мне, как ходил в Париже в габба-клуб, «где публике раздавали смирительные рубашки!» Это хорошая шутка, идеальный апофеоз присущих габбе образов бедлама и психоза, но у нее есть зловещий подтекст. Габба-рейв и есть сумасшедший дом. Это убежище от невыносимой реальности — мира, который молодежи кажется одновременно одуряюще скучным и пугающе нестабильным. Но это также и место изоляции, где психи буйствуют, не причиняя никому вреда; где ребята выпускают весь свой гнев из собственной системы, вместо того чтобы направить его против Системы.