5 БОРЬБА ЗА СВОЕ ПРАВО ТУСОВАТЬСЯ

Spiral Tribe и движение красти-рейверов

Суббота, 23 мая 1992 года, одиннадцать вечера. Мы катим по проселочной дороге где-то в английском Уэст-Кантри, как вдруг аномально — можно даже сказать, подозрительно — плотный поток машин полностью останавливается. Кто-то впереди притормозил, чтобы справить нужду. И вдруг почти из каждой машины высыпают парни, чтобы последовать его примеру. Эту картину я не забуду никогда: высвеченные сиянием сотни фар, бесчисленные дуги мочи, бьющие в живую изгородь, насколько хватает глаз.

Часом ранее мы неслись по автомагистрали на мой первый загородный рейв Spiral Tribe. «Спирали» представляют собой гибрид рейв-сцены и субкультуры «красти» (crusties) — обитающих в сквотах анархо-хиппи-панков, получивших свое прозвище из-за свалявшихся дредов и постапокалиптических лохмотьев. На низшей ступени этой социальной лестницы стоят нищие бездельники, промышляющие попрошайничеством; на высшей — более предприимчивые персонажи, которые устраивают нелегальные вечеринки, торгуют наркотиками или мастерят поделки и шьют одежду на продажу.

У моих друзей есть связи в «Племени», и один из диджеев этого клана напросился к нам в машину. Он рассказывает нам о «doets» — новом появившемся в обороте наркотике, который, по его словам, представляет собой мощнейший коктейль из спида, ЛСД, экстази и кетамина, отправляющий потребителя в тридцатичасовой трип с потрясающими визуалами, чувак! Затем он ставит кассету с дебютным EP Spiral Tribe. Убойный трек «Doet» — это сокрушительная лавина шума, запускаемая детской считалочкой: «Если ты на рейве, а колес не достать / должно быть / тебя штырит / под кислотой» — и подстрекательским призывом: «Лови гребаный приход, чтоб аж яйца отвалились!!!» Это главный лозунг Spiral Tribe того лета. Дерзкий, грубый голос в «Doet» принадлежит MC Scallywag, чья хулиганская переделка песни The Kinks «You Really Got Me» («Экстази, оно реально меня зацепило... зацепило так, что я сам не знаю, что творю») стала хуком в треке Xenophobia «Rush in the House» — еще одном из тех «хардкор»-гимнов того лета.

Постепенно мы понимаем, что больше не одни: наша машина влилась в колонну, и затаенное предвкушение, чувство силы в единстве нарастает до предела, как и страх, что полиция сорвет рейв. Мы держм путь на Каслмортон-Коммон в Вустершире, неподалеку от границы с Уэльсом. В этом году здесь проходит Эйвонский бесплатный фестиваль (Avon Free Festival) — один из десятка или более летних фестивалей, на которые съезжаются «путешественники Нью-Эйдж» (New Age travellers), по сути своей — кочующие красти.

Путешествия как образ жизни зародились в начале семидесятых, когда караваны хиппи проводили лето, кочуя с места на место по маршруту бесплатных фестивалей, в число которых входили Rainbow Festival, Cantlin Stone, Ribblehead, Inglestone Common, Rough Tor, Magic Mushroom и Cinsbury Ring Free. Постепенно эти разношерстные осколки самобытной контркультуры выстроили неосредневековую экономику, завязанную на ремеслах, нетрадиционной медицине и развлечениях: здесь были свои жонглеры, акробаты, целители, торговцы едой, свечные мастера, продавцы одежды, татуировщики, пирсеры, ювелиры и торговцы наркотиками. Впервые «путешественники Нью-Эйдж» ворвались в общественное сознание в образе современного «народного дьявола» (folk-devil) в июне 1985 года благодаря Битве при Бинфилде. Полиция перекрыла дорогу колонне, направлявшейся на Бесплатный фестиваль в Стоунхендже (традиционное место празднования летнего солнцестояния), и устроила настоящий погром, круша машины и избивая дубинками как мужчин, так и женщин. Тогдашний министр внутренних дел Дуглас Херд назвал путешественников «средневековыми разбойниками», а премьер-министр Маргарет Тэтчер заявила: «Я буду только рада максимально усложнить жизнь этим караванам хиппи». Несмотря на гонения со стороны властей, движение путешественников не просто выжило, но и разрослось. Поскольку сквоттинг становился все менее доступным вариантом, а правительство ужесточило меры против получателей пособий, многие городские красти, устав от убожества оседлой жизни, выбрали кочевой быт. К концу восьмидесятых, по некоторым оценкам, число кочевников достигло сорока тысяч человек.

На рок-фестивале в Гластонбери в 1990 году красти и хиппи танцевали под хаус- и техно-саунд-системы вроде Club Dog и Tonka, в то время как за пределами фестивальной площадки назревал конфликт: путешественники (которых до этого пускали бесплатно) возмущались высокой стоимостью билетов и требовали выделить им бесплатный палаточный лагерь. В том же 1990 году рейверы, уставшие от коммерциализации и грабительских цен на вечеринках, начали съезжаться на бесплатные фестивали, где техно постепенно вытесняло прежнюю музыкальную основу хиппи — космический транс-рок в духе Hawkwind, Here and Now и Magic Mushroom Band. Стали появляться объединения саунд-систем, такие как DiY из Ноттингема, которые устраивали бесплатные вечеринки на заброшенных аэродромах или вершинах холмов, привлекая разношерстную толпу из городских рейверов и «воинов дорог» из числа красти.

Spiral Tribe начали кооперироваться с путешественниками летом 1991 года и быстро стали главными движущими силами сцены, завлекая тысячи городских рейверов на тусовки на заброшенных аэродромах и в карьерах; зачастую эти мероприятия совпадали по времени с традиционными бесплатными фестивалями. Постепенно «Спирали» — наряду с близкими по духу саунд-системами вроде Bedlam, Circus Warp, Techno Travellers, Armageddon, Adrenalin и Circus Normal — взрастили своеобразный симбиоз между обычной рейв-сценой и кочевниками-анархо-хиппи: «ардкор»-тусовщики выходного дня приносили с собой деньги, заработанные в обычном мире; путешественники же создавали атмосферу для полного отрыва. Поначалу возникали трения: некоторым путешественникам старшего поколения, привыкшим к фолку и эсид-року, не нравился жесткий новый техно-саундтрек. Неизбежно возникало и взаимное недоверие, обусловленное разницей в образе жизни, внешнем виде и мировоззрении: с одной стороны — путешественники с их дредами и выбритыми висками, куртками из мешковины, камуфляжем, мартенсами и обилием пирсинга; с другой — следящие за модой рейверы из среднего класса и пролетарии-«хардкорщики» в мешковатых штанах и футболках. Но когда они нащупали общие точки соприкосновения в наркотиках, танцах и желании дико оторваться за сущие копейки, путешественники и рейверы образовали то, что культуролог Лоуренс Гроссберг называет «аффективным альянсом»: аффектом в данном случае выступало пьянящее чувство свободы в сочетании с убеждением, что свобода не может быть бесплатной, если за нее приходится платить.

Мы еще не знаем этого, петляя по узким дорогам Уэст-Кантри, но Каслмортону суждено стать высшей точкой и абсолютным пиком этого союза красти и рейверов. Предыдущие вечеринки, устроенные Spiral Tribe, собирали от силы пять-шесть тысяч человек. Но когда мы добираемся до погруженного во тьму общинного выгона, быстро становится ясно, что масштаб происходящего превзошел все ожидания. Благодаря длинным выходным по случаю праздничного понедельника и исключительно хорошей погоде Каслмортон уверенно идет к тому, чтобы стать крупнейшим нелегальным рейвом в истории. Оценки числа собравшихся разнятся от двадцати до сорока тысяч человек.

Первое, что нас удивляет, — это отсутствие крупных сил полиции. Нам попадается лишь пара добродушных констеблей, которые советуют припарковаться в более безопасном месте, а то «какой-нибудь большой автобус обдерет вам всю краску». Картина, разворачивающаяся в эту летнюю ночь, представляет собой нечто среднее между средневековым лагерем и трущобами третьего мира. Дороги забиты фургонами, автобусами, бывшим военным транспортом, пестро раскрашенными повозками и сотнями легковушек (в кромешной тьме я то и дело бьюсь бедрами о торчащие боковые зеркала). Поля заполнены хаотичной толчеей палаток, шатров и жутковатых флуоресцентных скульптур (творения Сэма Хигарти, штатного художника саунд-системы Circus Irritant).

Ощущение средневековья и третьего мира усугубляется атмосферой восточного базара. Торговцы зазывают покупателей, выкрикивая: «Кому кислоту!» или «Продаю гашишное печенье!», предлагая чеки со спидами, пироги с галлюциногенными грибами и бесчисленные виды экстази. Самой «средневековой» чертой, как мы выясняем позже, оказывается полное отсутствие санитарии. Выбираясь на окраину лагеря, мы быстро приучаемся ступать осторожно, чтобы не вляпаться в экскременты среди папоротника и не задеть туалетную бумагу, свисающую с кустов дрока. Большой плакат гласит: «Закапывайте свое дерьмо», но, в отличие от опытных путешественников, городские рейверы не захватили с собой лопаты.

Побродив, как нам кажется, целую вечность в этой непроглядной сутолоке, мы наконец добираемся до лагеря Spiral Tribe — выстроенного на манер Дикого Запада кольца из фургонов и грузовиков, окружающего травянистый танцпол. Хотя мероприятие бесплатное — в соответствии с кредо «Спиралей» «никаких денег, никакого эго» — рейверам предлагают делать пожертвования, чтобы поддерживать работу генераторов. Внутри круга все напоминает языческое сборище. Толпа, совершающая удивительные волнообразные танцевальные движения, кажется единым пульсирующим организмом. На лицах застыла гримаса — нечто среднее между оргазмом и рыданием. «Крыша съехала, у нас съехала крыша! — орет один эмси. — Башню к чертям сорвало!» Нам тоже пора поймать волну, как выражаются «Спирали», и мы быстренько прикупаем прямо из кузова фургона «Мандариновые закаты» по 15 фунтов за штуку.

Позже другой эмси «Спиралей», стриженная под ноль Симона, выкрикивает: «Давайте сойдем с ума вместе!», а затем затягивает припев трека с грядущего релиза Spiral Tribe, где цитируется плач индейского вождя XIX века. «Я дикарь, и мне не понять, / Как красоту Земли можно продать обратно человеку», — декламирует Симона. Когда танцуешь под открытым звездным небом, трудно не поддаться этой романтике возвращения к природе. Все это часть эко-мистической философии Spiral Tribe, которая кристаллизовалась в модном словечке «терра-техника» (terra-technic): использование технологий для высвобождения первобытной энергии Матери-Земли. (Это также каламбур, отсылающий к проигрывателю Technics SL1200 Mk2, столь любимому диджеями.) Сегодня инфразвуковая пульсация баса их саунд-системы определенно создает ощущение, будто мои внутренности напрямую подключены к земному ядру. Годы спустя диджей «Спиралей» Aztek так описывал этот терра-технический прилив в журнале Eternity: «Ощущение такое, будто тебя заземлили и ты принимаешь какой-то энергетический сигнал». (Конечно, это могло быть как-то связано с тем, что в то время он, по его собственному признанию, принимал по восемь-девять таблеток экстази за выходные!)

Около половины пятого утра серый предрассветный свет обнажает картину, странным образом балансирующую между идиллией и апокалипсисом. Закутанные в туман потрясающие Малвернские холмы — просто отрада для глаз. Но у их подножия раскинулась фестивальная площадка — зрелище крайне неприглядное. Вымотанные танцоры жмутся к небольшим кострам, спасаясь от липкой, наползающей сырости. Повсюду бродят недокормленные собаки кочевников. Замусоленные фигуры бродят в поисках окурков, чтобы скрутить косяк; другие клянчат деньги, чтобы прикупить еще колес.

Все сходятся во мнении, что «Мандариновые закаты» — полное разочарование. Но кто-то делится завалявшейся с прошлого рейва половинкой «Ревеня с заварным кремом», и этого оказывается достаточно, чтобы окончательно унести нас. На мой ослабленный недосыпом организм и пустой желудок эффект оказывается почти мгновенным: появляется то самое ощущение, будто ты паришь в воздухе, а вместо крови в жилах течет гелий. Пусть музыка звучит грубо и искаженно, поскольку ее на максимальной громкости гонят через слабенькую аппаратуру, меня захлестывает угар воинственной эйфории. Приятель потом рассказывал, что я натурально рычал!

В моей памяти Каслмортон олицетворяет один образ. Красивая андрогинная девушка — короткое черное каре, ядовито-красная помада, очки Ray-Ban, бордовый топ с короткими рукавами — танцует на крыше фургона. Ее пальцы резко очерчивают и рассекают воздух, вырезая криптограммы в предрассветной дымке, а губы сложены в гримасу неописуемой, величественной дерзости. Она целиком, яростно на волне, живет моментом и кайфует от этого.

К десяти утра проглядывает солнце, температура растет, а наш приход сходит на нет, сменяясь гудящей вялостью. Мы растягиваемся на траве. Фотограф, знакомый одного знакомого, который вроде как приехал сюда документировать вершившуюся на глазах историю, проспал последние пять часов; он просыпается, бормочет: «Офигенно поспал!», и мы покатываемся со смеху. Вокруг на нещадном солнцепеке на глазах покрывается волдырями обнаженная кожа обмякших, пребывающих в кататонии тел. Парочка натасканных четырехлетних детишек-красти бродит вокруг, впаривая отчаявшимся рейверам бумагу для самокруток Rizla по совершенно диким ценам, а люди из Spiral собирают мусор после первой ночи в пластиковые мешки. В небе то и дело пролетает патрульный полицейский вертолет (позже какой-то красти выстрелит в него из ракетницы, к огромному возмущению общественности). К полудню, совершенно измочаленные, мы решаем, что пора возвращаться. Распрощавшись со всеми, мы пробираемся сквозь толпу гуляк и горы мусора. По дороге домой, которая кажется бесконечной, мой приятель то и дело засыпает за рулем.

За следующие пять дней своего существования Каслмортон вызывает волну запросов в парламенте, попадает на первые полосы всех газет и сеет панику по всей стране: обыватели боятся, что следующим пунктом в маршруте красти окажется их собственный район. Таблоиды вроде Sun раздувают общественный страх и негодование по поводу «армии отребья» — немытых бездельников, живущих на пособия и развлекающихся на ваши налоги. В серьезной прессе обозреватели выстраиваются в очередь, чтобы обрушиться с критикой на зловонных анархо-мистиков. Писатель Энтони Бёрджесс (дез)информирует читателей Evening Standard, утверждая, будто «путешественники нью-эйдж» обожают слушать музыку нью-эйдж, и клеймит рейвы под открытым небом как «мега-толпу, низводящую разум отдельного человека до уровня амебы... дегуманизацию, купленную во имя свободы».

В самом же Каслмортоне местные жители жалуются, что заборы разбирают на дрова, собаки режут овец, кур выпускают из курятников, в живых изгородях находят шприцы, а самих красти то и дело застают за испражнением в чужих садах или за попытками продать кислоту детям. Но больше всего они ноют из-за непрекращающейся канонады техно, от которой им «становится не по себе». «В этом непрерывном, колотящем ритме есть что-то гипнотическое, он сводит с ума людей, оказавшихся на передовой», — рассказывает газете один 42-летний деревенский житель. Клеймя полицию Западной Мерсии за неспособность предотвратить рейв и миндальничанье с тусовщиками, местные фермеры создают отряды самообороны. Полиция же со своей стороны заявляет, что просто хотела избежать повторения «Битвы при Бинфилде».

В последний день, вместо того чтобы попытаться по-тихому скрыться, участники Tribe необъяснимым образом медлили, в результате чего тринадцать человек были арестованы, а несколько звуковых систем — конфискованы. Отделения полиции по всей сельской Британии начинают совместную операцию «Снапшот» (Snapshot): создание огромной базы данных с именами зачинщиков и номерами автомобилей кочевников и рейверов. Разворачивается масштабная кампания по слежке и сбору разведданных, призванная задушить в зародыше любые будущие подобия Каслмортона. А консервативное правительство начинает готовить сокрушительный удар по движению бесплатных вечеринок — Закон об уголовном правосудии и общественном порядке (CJA).

Терра-технические террористы

«Давайте признаем, что мы бывали на празднествах, где всего на одну короткую ночь возникала республика удовлетворенных желаний. Не стоит ли признаться, что политика той ночи обладает для нас куда большей реальностью и силой, нежели политика, скажем, всего правительства США? Некоторые из упомянутых нами „празднеств“ длились по два-три года».

— Хаким Бей, «Временная автономная зона»

Впервые я встретился со Spiral Tribe за несколько месяцев до Каслмортона, в «легальном» клубе под названием Soundshaft, к которому они имели какое-то смутное отношение. Буквально через пару минут мне сообщают, что я уже стал частью космической «спирали». В дело вступает синхроничность: в центре моей футболки с изображением вооруженных семплерами киберпанков The Young Gods красуется светящаяся спираль. Более того, на рукавах нарисованы пчелы, что перекликается с недавним рейвом Spiral Tribe на одной ферме, где кто-то перевернул улей, выпустив на волю гигантский пчелиный рой (никого тогда не покусали). Еще более удивительное совпадение: ферма находилась в Хартфордшире — графстве, с которым у Spiral Tribe, по их словам, «особая связь» и где я, по чистой случайности, провел свое детство. Члены Spiral Tribe расплываются в безумных улыбках: каждое новое совпадение лишь подтверждает их мистическое мировоззрение.

На следующую ночь я впервые попадаю на вечеринку Spiral Tribe в полуразрушенном сквоте на северо-востоке Лондона. Лет пять назад саундтреком к подобной тусовке был бы даб-регги или хипповая музыка вроде Gong. Но сегодня плотная, почти осязаемая паутина техно-вуду-ритмов извивается во мраке. Вращающиеся лучи прожекторов скользят по изъеденным сухой гнилью и плесенью стенам, высвечивая загадочные символы Spiral Tribe и преломляясь в завитках дыма ганджи. Внизу, в импровизированном чилауте, разношерстная публика из тусовки Spiral жмется к газовому обогревателю, сворачивая косяки. Некоторые нюхают кетамин — анестетик, внезапно вошедший в моду у хардкорного психоделического крыла рейв-культуры. На сленге кетамин называют «детским питанием» (от него впадают в блаженное младенческое оцепенение) или «Богом» (некоторых окутывает небесное сияние, и религиозные люди убеждаются, что встретили своего Создателя).

Излагая свое анархо-мистическое кредо, Марк сверкает глазами, точно пророк, охваченный видениями. Спустя полчаса его монолога, произнесенного на одном дыхании, без пауз и знаков препинания, я окончательно заворожен. Я начинаю понимать, почему он имеет такую власть над своими адептами — а это именно адепты, несмотря на всю официальную линию партии об отсутствии иерархии. В какой-то момент один из членов Tribe называет Марка Вторым пришествием, но тут же умолкает под укоризненным взглядом самого гуру. И все же, вопреки этой сектантской, почти как у Мэнсона, ауре, удивительно многое из того, что говорят Марк и его последователи, звучит вполне разумно.

«Мы держимся вне закона, потому что настоящая жизнь возможна только за его пределами. Настоящая энергия рейв-культуры исходит от нелегальных танцевальных вечеринок, пиратского радио и двенадцатидюймовых уайт-лейблов, которые выходят в обход всей индустрии звукозаписи. Рейв — это когда люди сами творят свою реальность. На наших вечеринках ты вступаешь в круг и попадаешь в ритуальное пространство, в реальность Spiral Tribe. Прошлым летом мы устроили тусовку, которая без остановки продолжалась четырнадцать дней», — хвастается он, имея в виду фестиваль «Белой богини» (White Goddess Festival) в Камелфорде, графство Корнуолл, который проходил с 22 августа по 4 сентября 1991 года. — «То, что человеку обязательно нужно спать — это миф. Бодрствуй — и ты начнешь нащупывать истинные границы реальности. Ты перестанешь верить во всё, что тебе внушали как правду, во всю ту ложную реальность, которую вдалбливали в твою голову с самого рождения».

«В прежние времена рок-группам приходилось идти на поклон к звукозаписывающим компаниям и закладывать душу просто ради того, чтобы выпустить пластинку», — говорит Себ с огромными, как блюдца, глазами, бывший студент музыкального факультета, во многом ответственный за выносящее мозг, мутантское техно от Spiral Tribe. — «Но теперь, с дешевыми технологиями, это под силу каждому. Просто сравните музыку, выпущенную на уайт-лейблах, с тем, что выпускают мейджор-лейблы — эту свободу можно ощутить на вкус. У рок-н-ролла когда-то тоже была такая свобода, очень недолго, пока его не превратили в товар». Себ отказывается от упоминания своего имени на мини-альбомах Tribe. «Если ваш бог — деньги, то мы — Антихрист», — воодушевленно заявляет он. — «Индустрия звукозаписи превращает энергию в деньги, в мертвый металл. Мы же хотим освободить запертую энергию. Все заработанные деньги мы возвращаем обратно в музыку».

Хотя в Spiral Tribe признают, что для множества хардкорных фанатов рейв — это лишь очередной виток традиционного для рабочего класса принципа «жить ради выходных», они утверждают, что люди часто приходят на их вечеринки и прозревают. «Иногда люди приходят к нам и говорят: "Да пошло оно всё, я завтра не пойду на работу". И не успеешь оглянуться, как они уже продали дом, купили фургон, и они уже sorted». Слово «sorted» (которое на рейв-сленге обычно означает «затариться» наркотиками) в лексиконе Spiral Tribe имеет куда более глубокий смысл, нежели просто раздобыть экстази; это значит настроиться на новую реальность, «спиральную реальность». «Спроси у любого из нас время, и мы ответим: "спиральное время"». И действительно, часы Себа упрямо стоят, показывая неправильное время.

Как и многие милленаристские группы, Spiral Tribe сочетают параноидальные теории заговора (масоны, иллюминаты и прочие) с фантазиями о возвращении в утраченный рай. «Если сравнить техно с музыкой первобытных или не-западных культур», — говорит Себ, — «вы обнаружите, что эта музыка, как и техно, основана на гармонии и ритме, а не на мелодии. Вот что поразительно в хаус-революции: все её ждали, но никто этого раньше не делал — не сводил всё до чистой перкуссии, включая даже вокал. Всё это — африканские вуду-пульсации. Посмотрите, что произошло с «Весной священной» Стравинского: он избавился от мелодии, углубился в гармонию и ритм — и на первом же концерте случился бунт. С нашей музыкой и нашими вечеринками мы не пытаемся пробиться в будущее, мы пытаемся вернуться туда, где мы были до того, как западная цивилизация всё испоганила».

Во многих отношениях Spiral Tribe и все движение бесплатных вечеринок представляют собой поразительное воплощение пророчеств Хакима Бея. В своих визионерских трактатах «Хаос: листовки онтологического анархизма» (1985) и «Временная автономная зона» (1990) Бей призывал к возрождению новой «праздничной культуры», основанной на «концепции юбилея» и «духовном гедонизме». Его идея «психического палеолитизма на базе хай-тека» идеально подходит к терра-технологической фишке Spirals с их стремлением «назад к природе». Подобно этому, племенная дезорганизованность Spiral перекликается с превознесением Беем «кланов... тайных или инициатических обществ... "детских республик" и тому подобного» в противовес клаустрофобии нуклеарной семьи. Позже тем же летом все участники Spiral обрили головы в знак единения разума группы.

В более общем плане нелегальный бесплатный рейв, где нет ни платы за вход, ни охраны, представляет собой идеальное практическое воплощение «временной автономной зоны», также известной как ВАЗ (TAZ). Для Бея ВАЗ — это предвосхищение утопии, «микрокосм той "анархистской мечты" о свободной культуре», успех которой зависит от самой её эфемерности. «"Номадическая военная машина" побеждает незамеченной», заполняя «трещины и пустоты», оставленные государством, а затем рассеивается, чтобы перегруппироваться и нанести удар в другом месте. Под «трещинами и пустотами» вполне можно понимать заброшенные авиабазы (вроде Смитарпа в Девоне), промышленные склады и пустующие правительственные здания, которые Spiral Tribe и другие саунд-системы захватывают на несколько дней, после чего двигаются дальше. В менее буквальном смысле сеть бесплатных фестивалей отвечает призыву Бея к «созданию подвижных "автономных зон" внутри невидимой номадической сети». Рейв-культуру в целом вполне можно назвать воплощением его «духовного проекта: создания или открытия мест паломничества, где понятие "святыни" заменяется... понятием "пикового переживания"» — причем «пикового переживания» не только в индивидуальном, но и в социальном масштабе.

Когда я брал интервью у Spiral Tribe, они уже обещали, что 1992 год станет «самым безумным летом с 1989-го» — безостановочным пожаром нелегальных рейвов и стычек с властями. Точкой розжига должен был стать «Sound System City», грандиозный сбор рейверов, празднующих летнее солнцестояние 21 июня на площадке, расположенной так близко к Стоунхенджу, как только позволяла четырехмильная запретная зона, установленная полицией.

В итоге субкультурная энергия, забродившая благодаря Tribe, вышла из-под их контроля: «самое безумное лето» достигло пика слишком рано, в Каслмортоне. И вся слава, как и вся вина, досталась Spiral Tribe. С одной стороны, тринадцати участникам предъявили обвинения в различных правонарушениях, включая нарушение общественного порядка вопреки общему праву. (Будучи умелыми пропагандистами, Spirals обыграли созвучие, превратив обвинение в «public new-sense» — «новое общественное чувство».) Но с другой стороны, все музыкальные газетенки и национальные издания жаждали взять у них интервью, и они подписали контракт с танцевальным лейблом Big Life, чей владелец Джаз Саммерс был убежден, что вся эта канитель с красти-рейверами — следующий панк-рок, а Spiral Tribe — его Sex Pistols.

Располагая деньгами корпораций, Tribe арендовали огромную фуру и звуковую систему мощностью 23 кВт для своего следующего и самого дерзкого противостояния с властями. Помня о запретной зоне вокруг Стоунхенджа, они решили повысить ставки и провести мегарейв в честь летнего солнцестояния прямо в самом сердце столицы. Sound System City должен был развернуться на ферме Мадчут (Mudchute Farm) — в общественном парке в районе Ист-Лондона, известном как Собачий остров (Isle of Dogs), который, по слухам, располагался прямо на лей-линии. Рейв должен был освещаться мигающим прожектором на вершине башни Кэнэри-Уорф (Canary Wharf). Кэнэри-Уорф — часть неудавшегося на тот момент проекта развития Доклендс, строившаяся как новый финансовый центр Великобритании, — была символом высокомерия тори, краха экономической политики «бума» конца восьмидесятых. Но и сам Sound System City стал символом собственного высокомерия Spiral Tribe: это поражение оказалось первым и самым крупным в череде неудач, из-за которых «самое безумное лето» бесславно сошло на нет.

23:45, суббота, 21 июня: моя компания приезжает слишком рано. Поблизости стоит всего одна машина, ее заднее сиденье до самого верха забито бутылками Evian — очевидно, хозяева машины — начинающие предприниматели, решившие утолить жажду рейверов. Мы бредем по жутковато-тихому пустому полю и натыкаемся на другом его конце на разведгруппу Tribe, которая пытается сообразить, как взломать замок на воротах и подогнать свой грузовик-гигант к ферме Мадчут. Нам резко приказывают проваливать, чтобы не вызывать подозрений у местных жителей. Мы на час отступаем к другу домой, а затем снова выдвигаемся. К этому моменту главные подъездные пути к Собачьему острову перекрыты полицией, которая разворачивает всех, кто здесь не живет. Сотни раздосадованных рейверов толкутся на тротуаре, пытаясь набраться храбрости и пойти на штурм баррикад. Мы узнаем, что рейв уже начался: более тысячи человек вовсю отрываются на месте, но больше на Мадчут никому не пробиться.

Остается одна слабая надежда: две главные дороги перекрыты, но под Темзой есть пешеходный туннель, соединяющий Доклендс с Гринвичем и остальной частью юго-восточного Лондона. Мы со всех ног мчимся на другой берег реки, но опаздываем: стражи порядка уже оцепили вход. «Штурмуем их», — предлагает какой-то красти, ухмыляясь двусмысленности словечка с наркотическим подтекстом (rush), но никто не двигается с места. Приглушенный туц-туц-бум далекой звуковой системы Spiral дразнит и манит нас. Падая духом, мы снова пересекаем Темзу и петляем по закоулкам северо-восточного Лондона, пытаясь пробраться к Собачьему острову, поминутно проклиная никудышное стратегическое мышление Spirals, выбравших место, куда ведут всего две главные дороги, которые к тому же легко перекрыть. Около рассвета мы оказываемся в полумиле от Мадчут. Глядя на карту, мы понимаем, что можно попытаться пересечь пути Доклендского легкого метро и пробраться на рейв. Но как раз в тот момент, когда мы ищем лазейку, подкатывает фургон частной охранной фирмы. Признав поражение, мы отступаем. Позже мы узнаем, что полиция без труда разогнала рейв около половины четвертого утра, обойдясь без арестов; некоторые хардкорные сторонники Spiral двинулись на север, на бесплатную вечеринку в Лестершире.

На протяжении всего лета 1992 года следуют другие сорванные рейвы; полицейская разведка работает слишком эффективно, местные фермеры разбрасывают навоз по своим полям, а несчастных нью-эйдж-кочевников гоняют туда-сюда через границы графств. Один рейв Spiral в Суррее, который должен был пройти на частной земле по приглашению владельца, казался верным делом, но местная полиция все равно его пресекла. В итоге унылая контора примерно из пятидесяти машин, не сумев добраться ни до одной из резервных площадок, оказывается на живописной каменной набережной с видом на Ла-Манш. Ощущение горького разочарования просто раздавливает, и по дороге обратно в Лондон я твердо решаю больше никогда не ездить на рейвы Spiral. Самое удивительное, что моя подруга снова отправляется в путь в 8 утра, узнав, что Spirals в конце концов все-таки устроили бесплатную вечеринку, но находит лишь стайку красноглазых красти, отключившихся на пляже вокруг убогой стереосистемы Tandy.

Собственно говоря, я побывал еще на одной вечеринке Spiral зимой 1992 года. Проходила она на заброшенном складе Налогового управления в мрачном районе на северо-западе Лондона. Это был полный анти-Каслмортон, начисто лишенный сказочной атмосферы «Сна в летнюю ночь». Танцпол представлял собой обычный промышленный ангар, прямо как на крупном коммерческом рейве, но без каких-либо удобств вообще: ни присесть, ни выпить, ни туалета (люди мочились прямо на деревянные половицы в соседней комнате), почти полное отсутствие света. Спустя пять месяцев после Каслмортона музыка, казалось, стала еще более жесткой и карательной; одна из связанных со Spiral формаций играла сет из металлических битов — невыносимо быстрых, жестко структурированных, под которые невозможно было танцевать; это звучало так, словно в бетонной трубе гремят шарикоподшипники. Когда матово-серый зимний рассвет, слабый и болезненный, пробился сквозь потолочное окно, обнажив изможденные лица жертв экстази вокруг нас, все сошлись в одном: это конец эпохи.

Уголовная несправедливость

Пока над ними висел судебный процесс по делу о Каслмортоне, Spiral Tribe какое-то время оставались на виду в прессе, выпустив серию мини-альбомов вроде «Breach the Peace» и «Forward the Revolution». Оказавшись в тупике в Великобритании на фронте бесплатных вечеринок, другая фракция Tribe, яростно осуждавшая контракт на запись с лейблом Big Life, перебралась на Континент, где полиция, как правило, была более лояльной. Подобно другим кочевым саунд-системам, Spirals колесили по всему ЕС, неся культуру «текнивалов» (как они теперь это называли) в Италию, Австрию, Чехию, Венгрию и Францию. Здесь Tribe послужили катализатором для зарождения французской сцены бесплатных вечеринок и добились своего величайшего триумфа в августе 1995 года, когда организовали двенадцатидневный бесплатный рейв на атлантическом пляже близ Байонны; поскольку территория принадлежала военным, местная полиция была бессильна вмешаться. В Болонье, где сквот-культура и анархизм пустили глубокие корни, Spirals объединились с такими же изгнанниками из Mutoid Waste Company для проведения техно-фиест. А в Берлине они раздобыли истребитель «МиГ» и другую бывшую советскую военную технику — тяжелые (в буквальном смысле) символы их концепции рейвов как «кочующей военной машины», а также полезный козырь в их долгосрочной стратегии по превращению вечеринок в нечто визуально более «конкурентоспособное».

Себ и другие писавшие музыку участники Spirals в конечном счете обосновались в Париже, где основали лейбл Network 23 и пачками выпускали психоделические высокоскоростные треки где-то на стыке габбы и эсид-хауса. После безуспешных попыток управлять собственной полностью независимой общеевропейской дистрибьюторской сетью Network 23 в итоге подписал контракт на дистрибьюцию — идеологический проступок, который привел в ярость Марка. К этому моменту гуру уже официально покинул Tribe и руководил собственной компанией Stormcore, продавая одежду и пластинки. Не желая пускаться в разъезды по Европе, другие представители тусовки Spiral увязли в злоупотреблении наркотиками, превратившись в серьезных психонавтов (в мировоззрении Tribe ЛСД и кетамин давно считались гораздо большим хардкором, чем «пушистый» экстази), законченных торчков, крэковых наркоманов или просто членов «пивной банды» (Brew Crew).

Потратив почти два года и несколько миллионов фунтов на судебный процесс, власти Малверна так и не смогли осудить никого из Spirals. Тем временем консервативное правительство разработало целый ряд новых законов, призванных гарантировать, что событие масштаба Каслмортона больше никогда не повторится. Они были представлены в парламент летом 1994 года как Часть 5 Законопроекта об уголовном правосудии и общественном порядке. Наряду с множеством пагубных расширений полицейских полномочий (отмена права на молчание, право на произвольный досмотр), Часть 5 была направлена против сквоттеров, кочевников, нелегальных рейвов и бесплатных фестивалей.

Определяя рейв как собрание всего из ста человек, воспроизводящих через усилители музыку, «для которой характерно извлечение череды повторяющихся битов», законопроект давал местной полиции право по своему усмотрению разгонять группы численностью всего от десяти человек. Если у полицейского есть «разумные основания полагать», что эта десятка организует рейв или просто ждет его начала, он может приказать им разойтись; неподчинение каралось тюремным сроком до трех месяцев или штрафом в 2500 фунтов стерлингов. Более того, полиции даровалось право останавливать любого в радиусе мили от потенциального рейва и разворачивать его обратно. Другие положения практически объявляли вне закона сквоттинг, кочевой образ жизни и «преднамеренное вторжение на чужую территорию» — новое правонарушение, призванное обуздать саботажников лисьей охоты и эко-активистов (тех самых красти, которые защищали природные уголки от строительства автомагистралей, живя на деревьях или в туннелях, вырытых под стройплощадкой).

Будучи отчаянной попыткой дряхлеющего правительства ужесточить свой имидж, Законопроект об уголовном правосудии апеллировал к самым мелочным и нетерпимым чертам британского менталитета — своего рода внутренней ксенофобии по отношению к тем, кто выглядит и живет иначе. За этим ханжеством скрывалось глухое раздражение, которое многие законопослушные, соблюдающие нормы обыватели испытывали к тем, кто отвергал медленную смерть в пригороде, предпочитая ей вольную дорогу. Тот факт, что эти анархо-мистические маргиналы сами предпочли отвергнуть общество, а не просто были выброшены из него, как заурядные бездельники, лишь усугублял обиду.

Выходили и протестные пластинки: например, мини-альбом «Repetitive Beats» проекта Retribution (целая компания светил танцпола, включая участников The Drum Club, System 7 и Fun-Da-Mental) и мини-альбом «Anti» группы Autechre, заглавный трек которого, «Flutter», был намеренно запрограммирован с неровными ритмами, чтобы обойти содержащийся в законопроекте пункт об «извлечении череды повторяющихся битов». (Лейбл, впрочем, советовал диджеям «постоянно иметь при себе юриста и музыковеда, чтобы подтвердить неповторяющийся характер музыки в случае полицейских притеснений».) Обе пластинки свидетельствовали о распространенном среди рейверов заблуждении, будто само техно вот-вот окажется под запретом при любых обстоятельствах, а не только на нелицензированных вечеринках. В том же духе одурманенной травкой паранойи и иллюзорного самовеличия («Наша музыка — угроза для сильных мира сего!!») сторонники теории заговора утверждали, будто пятая часть законопроекта была ответной услугой правительства крупным пивоварам за их щедрые пожертвования в казну Консервативной партии; якобы это была попытка задушить культуру экстази (где алкоголь считался прошлым веком) и остановить падение доходов пабов, буквально загоняя молодежь обратно к выпивке.

Но все эти кампании, протестные пластинки, просветительская деятельность и запугивания в духе «грядет Старший Брат» оказались тщетными. 3 ноября 1994 года Закон об уголовном правосудии и общественном порядке (CJA) вступил в силу, и красти-рейверская сцена «текнивалей» затрепетала в предвкушении репрессий.

Красти по совместительству

И все же сцена не умерла. Одна ее часть ушла еще глубже в подполье, устраивая более скромные и менее вызывающие вечеринки при негласном попустительстве полиции. Другая же фракция вышла на поверхность в виде легальных «фести-клубов» вроде Whirl-Y-Gig, Club Dog и Sativa. Из них самым значимым был Club Dog, создавший среду, в которой завсегдатаи первых бесплатных вечеринок смешивались с красти по совместительству, независимыми любителями транса и недавними неофитами, переметнувшимися из рока в техно. Проходивший каждую пятницу в клубе Sir George Robey в Финсбери-парке, Club Dog фактически был центром лондонской хиппи-панк-прото-красти сцены (того, что организатор Боб Дог называл «Воинами Новой Эры») еще в далеком 1988 году. В первые четыре года его существования основу музыкальной программы «Дога» составляли эйсид-рок, уорлд-мьюзик и даб-регги в духе On U Sound (Dub Syndicate, Suns of Arqa). Отражая влияние электронной музыки на сцену свободных фестивалей, Club Dog постепенно начал включать в программу «живые» техно-сеты таких групп, как Orbital, Eat Static (трансовое альтер-эго любимцев фьюжн-фестивалей Ozric Tentacles), Banco de Gaia, System 7 (с участием виртуоза космического рока, гитариста Стива Хилледжа) и Psykick Warriors ov Gaia.

Затем последовали чрезвычайно успешные ежемесячные мероприятия Megadog, чья атмосфера — гибрид рок-концерта, рейва и фестиваля — предлагала посетителям платную, но дешевую легальную альтернативу запрещенным бесплатным вечеринкам и убежище для гонимой контркультуры красти. Затем Megadog отправился в турне под названием Midi Circus (названным в честь технологии MIDI, позволяющей синхронизировать сэмплеры и секвенсоры с живым исполнением и нецифровыми инструментами). Следом появился лейбл Planet Dog, ориентированный на возникшее самобытное звучание красти-техно: таких групп, как Optic Eye, Children of the Bong, Wizards of Twiddly, Tribal Drift, Zuvuya, Loop Guru и Transglobal Underground. Несмотря на использование «этноделических» элементов (пульсации диджериду, сэмплы этнической музыки), красти-техно — музыка ультрабелая, часто напоминающая Tangerine Dream, тех самых пионеров синтезаторного звука, начинавших с транс-рока.

Оформившийся примерно в то же время, что и сцена Megadog, гоа-транс стал еще одним компромиссным утешением для утопических чаяний, заблокированных Законом об уголовном правосудии. Сцена получила свое название в честь стиля техно, ассоциирующегося с Гоа — штатом на юго-западном побережье Индии, который примерно вдвое больше Лондона по площади. Гоа оставался португальской колонией вплоть до 1961 года, но практически сразу после того, как Индия вернула себе эту территорию, туда хлынула новая волна европейских завоевателей: хиппи в поисках наркотического рая, где можно было жить по-королевски на несколько долларов в день, а гашиш стоил дешевле кукурузных хлопьев.

К концу восьмидесятых Гоа превратился в танцевальный и наркотический рай. Впервые я услышал о ночных безумствах на Гоа в джунглях и на пляжах от брата одного друга в 1988 году. Он рассказывал, что хотя модным наркотиком тогда была ЛСД, музыка представляла собой еще не эсид-хаус, а евробит, электропоп и гей-Hi-NRG — Front 242, Skinny Puppy, Yello, а также инструментальные даб-миксы на треки New Order и Pet Shop Boys. С остекленевшим взглядом человека, переживающего флешбэк, он рассказывал, как ходил на «антирейв», устроенный каким-то сварившим мозги от кислоты психом на пологом гранитном мысу, где биты были адски жесткими, а огромная трещина, проходившая прямо посреди скалы, делала пугающе реальной перспективу «потерять себя» на танцполе навсегда. Он рассказывал о наркобаронах, прилетавших из своих офшорных островных убежищ и выходивших из вертолетов в сопровождении обдолбанных кокаином подружек с фигурами супермоделей, надменно красующихся в самом что ни на есть высоком европейском кутюре. «Ты должен туда съездить, — затаив дыхание, убеждал он меня. — Это конец пути, чувак. „Апокалипсис сегодня“».

Подобно тому как балеарское безумие во времена первого взрыва британского рейва было попыткой продлить веселье, полученное британскими рейверами на Ибице после окончания отпуска, гоа-транс — это дань уважения месту, которое кажется раем на земле даже тем, кто там никогда не бывал. Гоа стал «плавающим означающим» для ухода в вечный отпуск от повседневной жизни. Не случайно и Ибица, и Гоа в шестидесятых годах были прибежищем для хиппи. Даже когда Гоа разорялся туризмом, его образ циркулировал — как вирусное, «виртуальное» присутствие — по всему западному миру. От Лондона до Тель-Авива клубы гоа-транса предлагают микрокосмическую версию оригинала.

В 1996 году гоа-транс ворвался в сознание медиа благодаря расцвету таких вечеринок, как Return to the Source, Spacehopper, Herbal Tea Party, таких лейблов, как Dragonfly, Flying Rhino, TIP, Blue Room Released, и таких групп, как Man with No Name, Mandra Gora, Earth Nation, Hallucinogen, Green Nuns of the Revolution, Moonweed, Prana. Как и на настоящем Гоа, излюбленным наркотиком этой сцены является скорее кислота, нежели экстази, причем ЛСД здесь предполагается необычайно чистым и сильным. Под стать этому и декор на мероприятиях гоа-транса — психотропный (множество флуоресцентных, светоотражающих и фосфоресцирующих материалов), а сама музыка — витиеватая и кинематографичная, полная арпеджированных синтезаторных рефренов и закрученных в спирали мандал звука. Представьте себе музыку нью-эйдж с метрономичным пульсирующим битом; евродиско Джорджо Мородера, пропитанное восточными обещаниями и ориентированное на трансцендентный подъем, а не на порнотопический восторг в стиле Донны Саммер. В интервью журналу DJ транс-дектик Гоа Гил говорил о том, что дает «молодежи в Вавилоне» (капиталистическом, потребительском Западе) «высшую передачу», и о танце как об «активной медитации». При всем своем культе мистического Востока, гоа-транс по своему звучанию белее белого. Вся креативность сосредоточена на верхнем уровне (мелодия и филигрань), тогда как в ритм-секции мало что происходит.

Сцена гоа-транса — это своего рода облагороженная, элитарная версия красти-техно, лишенная шика нищеты в оборванных штанах. Но и культура текнивалов Megadog, и гоа-транс выполняют схожую функцию. Они служат городским суррогатом фестивалей и свободных вечеринок, существовавших до принятия Закона об уголовном правосудии, попытками воскресить утраченный золотой век в гораздо более скромных масштабах.

Партизанские вечеринки

Золотой век, возможно, давно прошел, но свободные вечеринки продолжают проводиться в гораздо меньших масштабах, зачастую в заброшенных, неприглядных городских локациях, а не в пасторальном сердце Англии. Саунд-системы вроде Disorganization, Liberator, Chiba City Sound, Silverfish, Jiba, Immersion, Virus, Desert Storm, UNSound-systems, Vox Populi и Turbo Unit упорствуют вопреки полицейским преследованиям.

Пожалуй, самым стойким — и уж точно самым гонимым — коллективом саунд-систем является лутонский Exodus. Одного из его участников несправедливо судили за убийство (и оправдали), а в 1993 году арест лидеров Exodus с целью сорвать запланированный рейв спровоцировал трехтысячный протест у здания полицейского участка. Горячая поддержка Exodus объясняется как их социальным активизмом, так и вечеринками на заброшенных фермах и в карьерах. Они основали сквот-коммуну под названием «усадьба HAZ» в заброшенном доме престарелых, а их давний проект Ark («Ковчег») предполагает создание общественного центра и пространства для вечеринок местной молодежи. Аббревиатура HAZ, расшифровывающаяся как Housing Action Zone («Зона жилищного действия»), — это реверанс в сторону TAZ Хакима Бея. Само название Exodus («Исход») — дань уважения Бобу Марли, возрождающая панк-мечту о «белой этничности», эквивалентной растафарианству: британская богема как потерянное племя внутренних изгнанников, застрявшее в Вавилоне, который сгорает от скуки. «Вавилон», возможно, и не параноидальный плод одурманенного ганджей воображения. Кампания травли против Exodus, похоже, объясняется пагубным влиянием масонов и пивоваренной индустрии на местное отделение Консервативной партии, из рядов которой вышел член парламента от Лутона Грэм Брайт — человек, стоявший за принятым в 1990 году парламентским законом, направленным против орбитальных рейвов.

Новое поколение саунд-систем эпохи после принятия CJA следует правилу «малое прекрасно». Тщательно выбирая изолированные места и ограничивая масштабы мероприятий за счет распространения информации исключительно из уст в уста, такие коллективы, как Smokescreen, Krunch, Quadrant и Elemental, умудряются проводить микрорейвы в сельской местности просто потому, что местной полиции слишком хлопотно разгонять уже начавшуюся вечеринку. Нежелание высовываться, возможно, и не приводит к мифическим столкновениям с Вавилоном в духе Spiral Tribe, но это разумная долгосрочная стратегия, обеспечивающая выживание сцены свободных вечеринок, которая остается единственной альтернативой все более дорогому и коммерциализированному клубному мейнстриму.

Единственная за последние годы попытка повторить триумф масштаба Каслмортона закончилась позорным фиаско. Летом 1995 года, менее чем через год после принятия Закона об уголовном правосудии и общественном порядке (CJA), группа под названием United Systems попыталась организовать крупнейший свободный рейв со времен Каслмортона. Будучи отколовшейся ветвью Advance Party, United Systems верили не в политические кампании, а в прямое действие против CJA: «Только свободные вечеринки могут спасти свободные вечеринки».

Побежденные, но не покорившиеся, United Systems заявили: «Мы не изранены, наши головы не склонены, наш дух не сломлен, и мы остаемся полностью преданными нашему делу. Пусть они прикрыли «Мать», но в те выходные по всей стране у нее появились детки. Век живи — век учись, а следующий раз обязательно будет — мы никуда не уйдем». Позже в том же году они открыли легальный клуб DMZ в самом центре Лондона, чтобы собрать «боевой фонд» для защиты восьми участников United Systems, представших перед судом по делу «Матери». Местом проведения стал Soundshaft (клуб, где я впервые встретил Spiral Tribe), а саундтреком — самая жесткая габба: маршевая музыка для техно-бойцов, воинственный звук ярости эпохи после принятия CJA. «Это люди, которые дают сдачи, потому что их бьют просто за то, что они хотят весело провести время», — поделился со мной организатор DMZ Ник. От партизанского жаргона на их флаерах и в коммюнике до камуфляжного декора клуба — вся позиция DMZ сводилась к лозунгу «Главное — боевая готовность». «DMZ означает "Демилитаризованная зона". А это подразумевает, что весь остальной мир — зона военных действий, верно?»