Уверенная победа Дональда Трампа на выборах и первые президентские месяцы побудили интеллектуалов по-новому взглянуть на сложившиеся тезисы относительно процессов международной системы и их ключевых акторов. В двухчасовом обращении к конгрессу 4 марта 2025 года хозяин Овального кабинета настойчиво подтвердил свои идеи и повестку, о которой многократно заявлял в ходе предвыборной кампании и в многочисленных интервью. Стало очевидно, что это все не просто риторика. Политика Трампа есть вызов либеральной системе, сложившимся нормам и правилам коллективного Запада. Реализация его программы будет означать революцию в западной политической мысли и практике. Прежде эти правила и догмы не принято было обсуждать и критиковать. Трансформации или реформированию они априори не подлежали. Они были приняты «навечно», словно новая светская религия, догма настоящего и будущего.

Дональд Трамп же бросил вызов либеральному канону, который построил мир современного Запада. Сам факт этого вызова, а особенно, если эти процессы будут сколько-нибудь успешными, – все это приведет к глубоким трансформациям мировой системы и роли Западного мира. И речь не идет о ближайших годах. Речь не идет о второй каденции Трампа, о его втором сроке. Может быть, мы и не узнаем, успешна ли политика Трампа, в ближайшие годы. Он запустил очень серьезные и глубокие процессы, о результатах которых станет ясно не скоро. Трампизм имеет потенциал в определенной степени трансформировать уклад международной системы. Но что движет трампизмом? Где его идеологические отцы? Какими они были? Какова глубина внедрения тезисов и идей трампизма? Где идолы и идеалы трампизма? Ответы на эти вопросы или хотя бы на их часть позволят с большей вероятностью предположить, каковы шансы у трампизма на успех. А что, собственно, понимать под успехом?

После победы на выборах в 2024 году в мире развернулась достаточно активная дискуссия относительно мотивов 47-го президента Соединенных Штатов. Я предполагаю, что, помимо всего прочего, наиболее важным обстоятельством, направлявшим его администрацию, являлась идеология. Как явление политическое и как совокупность идей назовем ее условно трампизмом. Сам хозяин Овального кабинета называет ее MAGA (Make America Great Again). Идеи и тезисы эти всегда имели определенные корни в американской истории. Я попытался описать это в предыдущих главах. Явление это по своей природе консервативное, постоянно отсылающее в прошлое, которое было «великим». Прежде чем приступить к анализу истоков идеологии трампизма, стоит сказать несколько слов, почему к этому вопросу стоит относиться всерьез.

В отличие от первой каденции, когда победу Трампа можно было считать неким отклонением, ошибкой «совершенной системы», его вторая легислатура носила совершенно иной характер. Среди ученых в сфере политических наук и исследователей-американистов устоялась точка зрения, что несистемных кандидатов политическая система Соединенных Штатов не пропускает. Двухпартийная система, многочисленные фильтры, праймериз и борьба внутри каждой из партий не позволяют кандидатам ниоткуда дойти до финальной стадии выборов, быть выдвинутыми одной из партий и тем более быть избранными. Политик, который не разделяет идеологию и курс одного из двух мегакланов, просто-напросто не может пройти через партийное сито. Оказалось, что это не совсем так. Разумеется, Трамп – часть системы. Трамп, безусловно, никогда не был одиночкой. Различные влиятельные круги некоронованных королей Америки были с ним знакомы и поддерживали его особый, несистемный и альтернативный курс. Трамп всегда был частью системы, но ее особой, альтернативной части. Но в любом случае первые четыре года в Белом доме все-таки воспринимались как аномалия. В первый срок противники Трампа сумели достаточно эффективно сковать его пропагандистскими кампаниями, серией судебных обвинений и умелой психологической работой с его молодой и несплоченной командой. Стоит вспомнить, что многие члены администрации уходили от него, увольнялись или были выведены из большой политики самим президентом. Многих членов команды Трамп вовсе не знал до того, как перешел порог Белого дома. Многие были ему навязаны. Некоторые пришли по настоятельному совету или дружеской рекомендации. В 2016 году Трамп по большому счету не готовился победить. В глубине души он, может быть, и не ждал победы. Конечно, он так не говорил. Он, как всегда, светился, был уверен в себе, от него веяло гарантией победы, убежденностью в триумфе.

Каденция, которая была не всерьез

Избирательный марафон в США завершился неожиданной для многих и уверенной победой республиканца Дональда Трампа. В день выборов подавляющее большинство исследовательских центров, американских СМИ и политологов предрекали победу кандидату от демократов Хиллари Клинтон. Миллиардер тем временем призывал не верить таким предсказаниям. Появившись на политической арене США, Трамп поначалу не воспринимался всерьез даже собственной Республиканской партией. Кого только не прочили в главные кандидаты от республиканцев в 2016 году: и Тэда Круза, и Марко Рубио, и Джеба Буша, и даже нейрохирурга-афроамериканца Бена Карсона. После первой серии праймериз американцы объясняли высокие результаты Трампа случайностью. Когда миллиардер начал отрываться от оппонентов, негативно настроенный истеблишмент упорно представлял расклады, при которых бизнесмена обойдет Круз – последний, кто из республиканской девятки претендентов долгое время сохранял теоретические шансы успокоить партийные элиты. Трампу мешали как «слоны», так и «ослы». К слову, имена животных американские партии получили с легкой руки карикатуриста Томаса Нэста, американца с немецкими корнями. На страницах журнала Harper's Weekly он в 1870 году изобразил осла, лягающего мертвого льва.

Но Трамп выиграл праймериз. Почти все экспертное и медиасообщество в США (и не только) в один голос уверяло, что обойти экс-госсекретаря миллиардеру не удастся, а система не позволит человеку со стороны взять ее под свой контроль. Лишь единицы, не считая активных сторонников самого Трампа, говорили, что американцы устали от системы, и это как раз и может вывести республиканца на политический Олимп. Они тогда казались маргиналами. Против Трампа действительно работала вся политическая машина США. Его победа в 2016-м стала сломом всех шаблонов. Збигнев Бжезинский написал, что упал с кровати, когда узнал результаты выборов. Трамп был внесистемным кандидатом, бросил вызов традиционной правящей элите, и его шансы казались небольшими. Однако Трамп представляет Америку, недовольную и даже возмущенную всесилием традиционного истеблишмента, которое воплощала Хиллари Клинтон. В победной речи Трамп заявил, что США «поладят со всеми странами, желающими с нами ладить», а отношения с такими государствами «будут просто великолепные». При этом республиканец заявлял, что «интересы Америки» для него будут на первом месте. Победа Трампа 10 лет назад стала ярчайшим показателем кризиса американской политэкономической системы и социальной структуры. Только система в кризисе и упадке пойдет на столь революционную смену парадигмы и формы власти.

Очень скоро, еще до инаугурации, в середине ноября 2016 года, состоялся телефонный разговор между президентом Путиным и избранным президентом Трампом. Владимир Путин одним из первых поздравил Трампа с победой на президентских выборах в США. В ходе телефонного разговора террористическая организация ИГИЛ (Организация признана террористической, ее деятельность запрещена на территории РФ) впервые была названа «общим врагом»[32]. Я напомню, что тогда эта исламистская группировка джихадистов занимала большую часть мировой повестки, контролировала существенные части Сирии и Ирак, а теракты в крупных городах Запада и Востока были, к сожалению, почти обыденным делом. Тогда главы государств сошлись во мнении о необходимости объединения усилий в борьбе с международным терроризмом. Политики обсудили урегулирование ситуации в Сирии.

Но, как я сказал выше, все было тогда не всерьез. Трампу была объявлена война. И не только со стороны его противников – либералов из Демократической партии, но и всего политического истеблишмента. Существенной проблемой для него стала политика его собственной партии. Руководство «слонов» пыталось (и весьма успешно) ограничить и лишить 45-го президента свободы действия. Для республиканцев было важно, чтобы глава Белого дома действовал в рамках генеральной линии партии. В конце ноября 2016 года я уже написал, что «избранный президент формирует команду с оглядкой на партийный истеблишмент»[33]. Трампу пришлось так действовать. Республиканская партия не была под его контролем, Трамп был не настолько силен, чтобы диктовать свою волю истеблишменту партии. Однако партия и истеблишмент не сразу пошли в атаку. Сначала Трамп попытался выстраивать команду согласно собственным предпочтениям. Этот период оказался недолгим, а практически все первые назначенцы вскоре будут уволены или сами уйдут.

Первое назначение Трампа в период первой каденции касалось должности главного советника президента. Им стал бизнесмен Стивен Бэннон, придерживающийся правых взглядов. В либеральных медиа его нередко называли «белым расистом». Должность советника президента по национальной безопасности занял генерал-лейтенант Майкл Флинн, который ранее возглавлял военную разведку США. Флинн работал в администрации Обамы, однако позже разошелся с ним во взглядах по ключевым внешнеполитическим вопросам. В частности, военный не считал Россию угрозой, а главным врагом США фактически называет радикальный ислам. Так, известно скандальное выражение Флинна, что «страх перед мусульманами – рационален». Генеральным прокурором и одновременно министром юстиции был выдвинут республиканец Джефф Сешнс. Сенатор первым поддержал Трампа, а также принимал участие в разработке тезисов для его избирательной кампании. Его выдвижение вызвало резкую критику: либеральные медиа также называют Сешнса расистом. На фоне этих назначений газета The New York Times выпустила статью под заголовком «Трамп: сделаем Америку снова белой». А первым госсекретарем при Трампе стал Рекса Тиллерсон, экс-глава нефтяного гиганта Exxon Mobil с вполне позитивным настроем к России. Тогда политолог Дмитрий Тренин сказал, что Трамп придерживался достаточно жесткого курса, который многим не понравится. Трамп назначил или выдвинул людей, которые являются убежденными консерваторами правых взглядов. Эти назначения отражают будущее направление политики новой администрации. Очевидно, что избранный президент формирует команду исходя из собственных соображений и взглядов, не координируя свои действия с американскими элитами. По крайней мере, пока Трамп назначает тех, кого хочет, и не обращает внимания на критику в медиа и мнение оппонентов.

Уже в начале 2017 года Трамп начал неподготовленную атаку на либеральный канон. Конечно, не такого масштаба и уровня, как он это делал в 2025-м, но все же. Интересно сравнить его действия в период первой каденции и второй. В марте 2017-го Трамп предложил конгрессу свой вариант бюджета на будущий год. Главным новшеством стало увеличение на 54 миллиарда долларов расходов на военные нужды, а также сокращение затрат на защиту окружающей среды и проектов по защите прав человека и демократии в мире. Также в связи с угрозой терроризма увеличились расходы на внутреннюю безопасность. А вот бюджет Государственного департамента, согласно предложениям американского лидера, значительно уменьшился. При таком финансировании американцам будет значительно сложнее поддерживать лояльные структуры и многочисленные правозащитные организации по всему миру. Я напомню, что во время предвыборной гонки сотрудники Госдепа написали коллективное письмо против Дональда Трампа, которое было опубликовано в The New York Times. Естественно, Трамп этого не забыл.

Бюджет Дональда Трампа был принят в штыки либеральным истеблишментом. Как и ожидалось, американские правозащитные организации одна за другой заявили протест относительно сокращения финансирования. А лидер демократов в сенате Чарльз Шумер не исключил возможности приостановки работы правительства (шатдауна) в случае, если республиканцы поддержат бюджет президента США. Сокращение финансирования коснулось многих ведомств и институций. Однако самым знаковым станет уменьшение бюджета Государственного департамента. Госдеп, который возглавляет экс-глава ExxonMobil Рекс Тиллерсон, лишился 28% средств по сравнению с предыдущим годом. Под секвестр попали статьи на функционирование таких структур, как радио «Свобода» и «Голос Америки». Гуманитарные организации лишились львиной доли финансовой поддержки. Был сильно урезан бюджет известной во всем мире USAID. То же коснулось и не менее известного «Национального института демократии» (NED). Автоматически было сокращено финансирование правозащитной организации Freedom House, базирующейся в Вашингтоне.

В марте 2017 года в Москву прибыл профессор Тулейнского университета Луизианы Уильям Крафт Брумфилд. Известному историку русской культуры принадлежит фундаментальный 700-страничный труд, опубликованный издательством Кембриджского университета, «История русской архитектуры»[34]. Мы с ним встретились в Спасо-хаусе, особняке между Новым и старым Арбатом, который является резиденцией посла Соединенных Штатов в Москве. Позже мы прогулялись по Москве, и я пригласил его к себе в гости. Уильям прекрасно говорит на русском, всю жизнь изучает язык и культуру нашей страны. Это почти 60 лет непрерывного исследования России. Причем эти исследования не кабинетные. Профессор Брумфилд исколесил всю страну, побывал в сотне деревней и городов. Россию и русскую культуру он действительно искренне любит. Я его спросил: «Почему вы так полюбили Россию?» Его ответ был лишен банальностей: «А почему нет? Это прекрасная и огромная страна. Я заинтересовался Россией, читая на английском языке роман Льва Толстого „Война и мир“. После этого я решил выучить русский язык. Затем я начал ездить по России, это была моя мечта еще со студенческих лет. Давным-давно меня сослали в Сибирь (смеется). Директор Библиотеки конгресса США Джеймс Беллингтон делал это много раз. И вы знаете, я ему так благодарен. Мои поездки по России изменили мою жизнь. Разумеется, в лучшую сторону. Российские регионы – это другая планета. Удивительные места, пейзажи и люди. Моя первая поездка состоялась летом 1970 года. Тогда я впервые посетил Москву, Санкт-Петербург, Великий Новгород, Суздаль и Псков. В мае 1972 года Ленинградский государственный университет организовал просто невероятное турне по всему Советскому Союзу. Мы посетили Ленинград, Москву, а потом поехали в Ташкент, Бухару и Самарканд. Также мы побывали в Ереване, Тбилиси и Баку»[35]. По мнению Брумфилда, европейская и американская пресса не знают и не понимают Россию. Отсюда и многие конфликты. Непонимание характера и значения государства в России – главная причина многих проблем между нашими странами.

А в мае 2017 года в Москву приехал профессор Йельского университета и приближенный к Генри Киссинджеру консультант Томас Грэм. Следующая наша встреча состоялась в 2021 году недалеко от музея Гуггенхайма, в уже упомянутом мной элитарном Верхнем Ист-Сайде. Грэм также изучает Россию на протяжении всей своей жизни и прекрасно говорит на русском. Живя в тихой и уютной части верхнего Нью-Йорка, ученый каждый раз едет в Йель, используя поезд, идущий с Пенсильванского вокзала в Мидтауне. Консервативный и вдумчивый ученый был всегда сторонником политического реализма и рациональной внешней политики. Грэм был одним из основателей проекта по изучению России в Йельском университете и сотрудником The Jackson School по изучению международных отношений. В 2023 году вышла его книга «Правильное понимание России»[36]. Примечательно, что оба упомянутых исследователя, знающие русский язык, сходятся во мнении, что политические элиты и экспертное сообщество в Америке просто-напросто не понимают мотивов и политической логики России. Пожалуй, в этом есть вина обеих сторон.

Несмотря на все усилия, все-таки Москва не всегда в состоянии донести логику своих действий. Вина же Вашингтона заключается в чрезмерно идеологическом подходе к России. Без попыток глубоко понять и вникнуть все доводы и тезисы кажутся американцам ошибочными. В 2017 году, анализируя первую каденцию Трампа, Грэм отметил, что Трамп очень конкретно думает и смотрит на мир. Он бизнесмен, главное для него – конкретные проблемы. Например, недвижимость – что может быть конкретнее? А вот американские интересы на Украине не конкретны, они скорее абстрактны. Это касается принципов мирового порядка, норм европейской безопасности. До Трампа наши президенты считали США мировым лидером, поэтому у Америки была довольно активная позиция по этим проблемам. Трамп другого мнения. Однако политика США на украинском направлении зависит не только от президента, но и от политического истеблишмента[37]. Во время моих турне по кампусу Йельского университета я, естественно, посетил The Jackson School. Это небольшой особняк, находящийся на одной из главных улиц университета. Через дом находится особняк президента и ректора (provost) университета. Студенты этой школы активно изучают русский язык. Люди здесь умные. Но подробнее о Йеле и других университетах Лиги плюща и Калифорнии я поговорю ниже.

В середине мая 2017 года мировая политика разразилась крупнейшим скандалом за последние десятилетия. По крайней мере, так тогда казалось людям непросвещенным. Как показали время и расследования, вся эта история изначально была фейком и информационно-психологической операцией против Трампа. Задумана и организована она была, как позже заявит Дональд Трамп, руководством Демократической партии, Байденом, кланом Клинтонов, их союзниками в государственном аппарате и медиа. Газета The Washington Post опубликовала материал, где говорилось о якобы передаче Трампом секретной информации главе российской дипломатии Сергею Лаврову. Тогда я написал, что эта была «спланированная сенсация»[38]. После этого на представителей американской администрации посыпались обвинения. Трампа назвали «российским шпионом», а конгрессмен и сенаторы заговорили о начале процедуры импичмента. Это дало старт долгой, лживой и достаточно глупой кампании, которая сопровождала весь первый срок Трампа в Белом доме. Генеральная прокуратура Соединенных Штатов в лице замгенпрокурора Рода Розенштейна инициировала расследование против Трампа и членов его кабинета по трем пунктам: российское вмешательство в выборы в США в 2016 году, связи соратников Трампа с российскими чиновниками и возможный шпионаж, возможное воспрепятствование правосудию со стороны Трампа и его приближенных.

Экс-глава ФБР Роберт Мюллер, человек безупречной репутации в американских элитарных кругах, был выбран в качестве спецпрокурора, который должен был осуществить расследование. Соратников Трампа вызывали на допросы, запрещали свободно перемещаться. Американские либеральные медиа в ежедневном режиме публиковали материалы, основанные на лживой информации, догадках и откровенных фейках. В эти месяцы и годы мы поистине узнали, что такое американские медиа, в особенности такие кажущиеся в прошлом авторитетными газеты, как The New York Times и The Washington Post. В те годы я выписывал печатные версии обеих газет. В Москву они прибывали с опозданием в сутки или двое, но я все равно прочитывал их от корки до корки. Это было удивительным временем. Трамп пытался пойти в контратаку и убеждал назначенного им нового главу ФБР Джеймса Коми начать аналогичное расследование с поиском связей четы Клинтон с Россией, но получил отказ. Пошла череда бесконечных отставок и увольнений. Все они, как я отмечаю ниже, сопровождались скандалами и публикацией мемуаров, на которых только уволенные авторы зарабатывали миллионы долларов[39].

В марте 2017 года расследование Мюллера закончилось. Гора родила мышь. Свидетельств и доказательств связей и шпионажа Трампа в пользу России найдено не было. В аквариуме, в детском мире и в лесу все взгрустнули. История мирового шпионажа не стала богаче, а российские спецслужбы не прославились агентом в кресле президента самой могущественной державы мира. Мюллер сделал свое дело: попил литры крови Трампа, обрезал крылья только зарождающемуся трампизму и свел весь первый срок к пустышке. В 2019 году началась пандемия COVID-19. Она помешала Трампу показать какие-то более или менее солидные результаты в вопросе экономического роста и развития.

В августе-сентябре 2017 года у меня состоялись две долгие встречи на американскую тему с людьми, весьма знающими предмет. В августе я был приглашен к директору Института США и Канады Российской академии наук. Академика Сергея Рогова уже нет с нами, он ушел из жизни в возрасте 76 лет в феврале 2025 года в Москве. Заядлый курильщик, ученик Георгия Арбатова, Рогов прошел большой путь в изучении Америки. В советские годы в нашем посольстве в Вашингтоне была отдельная ставка для представителя Института США и Канады АН СССР. Рогов успел поработать и там. Его всегда активно привлекали к аналитической и переговорной работе так называемого второго трека. Когда я был у него в кабинете, он с любовью показывал свою активную работу. На двери директора института до сих пор висела табличка с именем Арбатова. Когда я пришел, из его кабинета выходила группа американских ученых, работников архива Соединенных Штатов. Рогова знали и очень уважали академические круги как на Западе, так и на Востоке. Академик полагал, что мы находились в состоянии новой холодной войны. Особых отличий, кроме, пожалуй, отсутствия ярко выраженной идеологической составляющей, он не видел. Это, кстати говоря, отличало его от многих коллег, которые полагали, что новой холодной войны быть не может именно по причине отсутствия войны идей. Рогов активно следил за американской прессой, на столе и в компьютере его было много материалов, газет, книг. Несмотря на солидный возраст, тогда он был в хорошей форме и четко и глубоко понимал происходящие в Америке процессы.

Анализируя неожиданную победу несистемного республиканца, Рогов отметил, что глубинка, которая голосовала за Трампа, – это люди консервативных взглядов. Это сказывается и на плохо скрываемом расизме – отношении к чернокожим, эмигрантам, мусульманам, к ЛГБТ-общине[40]. Этот фактор Трамп умудрился использовать, представляя Нью-Йорк, который является рассадником мультикультурализма. Конфликт между городом и деревней в США существовал всегда. Но раньше деревней были фермеры, а сегодня деревня – это пригородные районы и «ржавый пояс» – города, которые находятся в упадке из-за того, что старая промышленность оказалась неконкурентоспособной, предприятия закрываются. В крупных городах белые составляют меньше 50% населения. Это смесь разных этнических групп, религиозных конфессий, молодежь. У них совершенно другие культурные стандарты. Это отражается на политических позициях. В глубинке царят патриархальные традиционные семейные ценности, там в основном полная семья: папа, мама и дети. Конечно, у них иные представления.

В сентябре 2017 года у меня состоялась встреча с только что вернувшимся из долгой и нервной командировки послом России в Соединенных Штатах Сергеем Кисляком. Сколько про него писала американская и западная пресса! Наверное, обычный человек не сумеет прочитать всю эту макулатуру за всю жизнь. «Дипломат дипломатов» якобы «курировал», «направлял» и «назначал» Трампа в Белый дом. Кисляк родился в Москве, прошел долгий и богатый путь в дипломатии. В Америке он проработал в невыносимых условиях почти 10 лет, до этого был замминистра иностранных дел, послом в Бельгии и постоянным представителем при НАТО. Первые командировки в Соединенные Штаты Кисляк получил еще в доперестроечные годы, в эпоху активной холодной войны. В МИД СССР Кисляка пригласил выдающийся советский дипломат Анатолий Добрынин. Встреча состоялась на Кутузовском проспекте, там тогда проживал только вернувшийся из Вашингтона Кисляк. Я стал первым человеком, кому он рассказал публично о своей работе в качестве посла. Мы встретились несколько раз. Кисляк долго и тщательно вычитывал каждое слово в интервью, которое было опубликовано[41].

Показалось, что дипломат еще не вышел из прежней роли: он был осторожен, оглядывался и еще, видимо, до конца еще осознавал, что он дома, в Москве, на одном из самых охраняемых и центральных проспектов. Кисляк – это, конечно, глыба. Человек не только умел держать удар. Про таких говорят: «у него толстая кожа». Показалось, что Кисляк – человек очень мужественный и крепкий. Он был уставшим и несколько измученным. Действительно, командировка у него оказалась сложной и долгой. В общей сложности он пробыл в Соединенных Штатах 17 лет. И вполне удачно[42]. В те годы в Америке у нас был блестящий дуэт дипломатов Чуркин – Кисляк. И это была ядерная пара. С легендарным Виталием Чуркиным, постоянным представителем России при ООН, я разговаривал по телефону в январе 2017 года. У нас с коллегами вышло неплохое интервью, которое оказалось последним для этого великого и яркого дипломата. Спустя месяц, в феврале, Чуркина не стало. Штаб-квартира российского представительства в Нью-Йорке – место особенное. Первый раз я увидел его в 2011-м, второй – в 2012-м, в третий – в 2021 году. Район Манхэттена достаточно тихий, но напротив миссии находится пожарная станция с большими красными грузовиками и полицейскими машинами, а неподалеку – синагога.

Кисляк, конечно, значительно реже выступал, он был непубличным послом. Это существенное отличие постоянного представителя при ООН в Нью-Йорке и посла в Вашингтоне. По его мнению, тогда шаги, которые США уже серийно принимали против России, вызывали большую озабоченность психологическим состоянием страны, зацикленностью политического класса на антироссийской линии. Но за пределами вашингтонской кольцевой дороги или, как называют ее американцы, Beltway жители США даже при всей промывке мозгов, которая сейчас идет через телевидение и газеты, относятся к России по большей части нормально. Поэтому иногда поездка в «серединную Америку» в психологическом плане даже становилась глотком свежего воздуха. Что касается стратегического поведения Америки, то, по мнению Кисляка, это результат трудной адаптации США к меняющемуся миру, где у них больше нет возможности для абсолютного доминирования. Казалось бы, для многих, в том числе и в Европе, и в Азии, это уже факт, мало кем оспариваемый. Однако политический класс США так не думает. По крайней мере, они не хотят с этим соглашаться. Поэтому и бьют себя в грудь с выкриками, что Америка исключительна и должна вести за собой остальных. Другими словами, они не согласны с объективными изменениями в мире.

Новый выход

В 2024 году возникла совершенно иная ситуация. С 2016 года Трамп получил колоссальный политический опыт. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что каждый год в Белом доме обходился ему как десять. Это была сплошная оборона. Его осадили многочисленные и могущественные враги. По большому счету они победили. Трампу не дали осуществить его планы, политический курс не был реализован, обещания не были выполнены. Вашингтонское болото, которое он обещал высушить, высушило и его администрацию, и его самого. В президентской кампании – 2020 административный ресурс глубинного государства и либеральных сетей был массово использован. Трамп заявил, что у него украли победу. Многие наблюдатели также посчитали, что данная избирательная кампания была одной из самых грязных и несправедливых. Фактически Трамп был президентом-оппозиционером. Оппонировал он либеральному канону. Колоссальная по могуществу сеть либеральных медиа, мозговых центров, правозащитных организаций, социальных сетей, закрытых влиятельных клубов, университетских кампусов, крупных олигархических компаний и организаций сумели скоординировать усилия и оформить победу на выборах 2020 года. Это были одни из самых грязных президентских выборов в новейшей истории Соединенных Штатов.

Выборы 2024 года имели в своем основании совершенно иную ситуацию. Трамп не тратил время впустую и весь период демократов у власти активно строил команду и искал сильных кандидатов, на которых мог бы опереться. Трамп нырял в уже исследованный омут. Он понимал, куда идет, чего можно ждать от недругов. И он начал готовиться ко второй попытке сильно заранее. Вторая администрация Трампа, назначенная им в 2024–2025 годах, была значительно сильнее, и у нее были серьезные шансы выглядеть более уверенно. Другим обстоятельством является то, что в первый срок Трамп пережил, пожалуй, все возможные и невозможные информационные травли, различные обвинения и нападки. Не остановило его и покушение, произошедшее в период предвыборной кампании. Это еще больше разозлило политика, усилило веру в себя, в правильность своего политического пути и даже в незримое присутствие неких высших сил. Таким образом, второй срок Трампа стоит рассматривать более серьезно.

Начиная со второй каденции, мне кажется, стоит говорить о таком явлении, как трампизм. Оно доказало, что победа Трампа была не случайна, а его сторонники, несмотря на все сложности и атаки, продолжают ему верить. Итак, трампизм являлся консервативной идеологией. Долгое время достаточно аморфной, несистемной и сыроватой. Явление это выступало за традиционные ценности и продвигало культ американской культуры. Практически все трамписты были людьми религиозными или по крайней мере позиционировали себя таковыми. Реальный уровень веры мы посчитать не можем, следовательно, остается оперировать заявлениями и публичным позиционированием того или иного политика или функционера. Таким образом, мы априори будем рассматривать республиканскую администрацию Трампа как религиозную, консервативную. С экономической точки зрения трампизм стоит с правой стороны. Это администрация не просто богатых, а сверхбогатых американцев.

Трампизм был идейным противником различных нововведений эпохи постмодерна, концепции, рожденной мировоззрением постгуманизма, трансгуманизма и постгендеризма. В послании к Конгрессу 4 марта 2025 года Дональд Трамп в очередной раз заявил, что он собирается покончить с «тиранией либерализма», «расовой теорией», «токсичными идеологиями в школах», «гендерными идеологиями». Он заявил, что существует только «два гендера», похвастался, что издал билль «о запрете мужчинам участвовать в женском спорте». «И мое сообщение детям Америки: вы прекрасны, какими вас создал Бог», – заявил он с демонстративной напористостью, граничащей с яростью к несогласным. В совокупности он назвал это «революцией здравого смысла» и «великим освобождением Америки». При этом трампизм работал весьма профессионально. На разных этажах стратификационной социальной лестницы. По пирамиде Абрахама Маслоу, трамписты предлагали решения социальной группы: богатым – одно, бедным – другое. Подобной проработанной политтехнологической стратегии в период первой каденции не было. Правы те, кто утверждает, что стратегии в 2016–2020-х не было вообще. Трамп тогда действовал рефлекторно, неподготовленно, бессознательно и машинально.

На протяжении всей своей профессиональной жизни девелопера и знаменитости (а это в Соединенных Штатах вполне профессия) Трамп доказывал, что может учиться, приспосабливаться. Не то чтобы он сильно менялся. Нет, скорее наоборот: его характер нарцисса, циника, наглеца и нахала был виден всегда. Но он был для широких слоев, напоказ, для софитов телевидения и газет. Совершенно иначе Трамп вел себя с сильными мира сего, с некоронованными королями Америки. Но не со всеми, а с теми, кто потенциально мог бы его поддержать. Это вообще очень специфическая и сложная черта характера успешных людей. Способность радикально игнорировать интересы тех, кто не в твоей системе координат. Тех, кто тебя никогда не поддержит, кто на другом конце идеологического и мировоззренческого видения мира. Тех, кто по политэкономическим параметрам не может быть с тобой в одной лодке. Трамп успешно и молниеносно мог определять эти грани, отсеивать тех, кто не его «клиент», и тех, кто может стать его союзником, ментором, партнером и соратником. Трампизм никогда не работал на всю страну. Трампизм всегда искал и находил свою Америку. И работал он всегда на свою Америку, параллельно уничтожая основы и фундамент ненавистной Америки своих врагов и недругов.

Для элитных слоев общества, богатых и сверхбогатых, трампизм подготовил законопроект о снижении налогов. Это наиболее актуальная реформа, которая волновала самые зажиточные слои общества. Об этом законопроекте Трамп говорил часто и много. Богатые в элитных городках и пригородах мечтают о новой системе, которая пощадила бы их капитал и не направляла его на поддержку бомжей, мигрантов и тунеядцев. Америка при демократической партии стала раем для тех, кто не желает работать. Это касается преимущественно демократических штатов, особенно Калифорнии, Нью-Йорка. Здесь можно встретить толпы и армии бездомных. Существенная их часть – афроамериканцы. В этой социальной прослойке есть своя сезонность. Зимние месяцы лучше проводить в Калифорнии. Сан-Франциско, Лос-Анджелес и даже небольшой элитный городок Санта-Барбара – идеальные места. Среди вилл с бассейнами и трехэтажных дворцов, построенных в испанском колониальном стиле, можно встретить бомжей-одиночек, бродящих по идеальным дорогам калифорнийского рая. Подобной картины не было 15 лет назад. Бездомные были в Америке всегда, однако то, во что превратила социальная политика демократов и либералов города и улицы важнейших штатов, не поддается логическому анализу.

Владельцы усадеб, в основном люди в возрасте, белые американцы как минимум в третьем поколении, положили полвека и свое здоровье на накопление капитала. Они обманывали, нарушали закон, шли по краю, губили своих конкурентов. Небольшая часть из них заработали свои баснословные капиталы честно. Будучи талантами или везунчиками космического масштаба, им удалось построить капиталы. И теперь оставшуюся часть своего пути они хотят наслаждаться жизнью и передать капитал своим потомкам. Идеология и политэкономическая модель неолиберальных демократов же видит ситуацию совершенно иначе. Космические налоги, которые в целом отбирают половину дохода, огромные налоги на собственность (property tax) не позволяют спокойно жить. И куда идут эти астрономические средства? Демократы направляют их на поддержку бомжей, бездомных, нелегальных мигрантов. Социальные программы демократов стали катастрофой для либеральных штатов. Они сделали из прекрасных городов и пригородов лагеря бездомных.

Без преувеличения: во время моих последних академических экспедиций и поездок из десяти людей, которые встречались на улицах, половина были бездомными. В калифорнийском престижном и богатом городке был такой случай. Я купил кофе и выпечку и сел на веранде достаточно дорогого кафе. Чуть позже из этого кафе вышел бездомный афроамериканец и сел на асфальт рядом со столами. Он купил несколько стаканов кофе и несколько пакетов выпечки. Одет он был достаточно прилично, недешево. Не сразу можно было определить его социальный статус. Недешевые кроссовки – высокие баскетбольные «Найки», удобная спортивная экипировка того же бренда. Чуть позже проезжала патрульная полиция. Она заметила его, но ничего не предприняла. По калифорнийским законам этот человек ничего не нарушил. Он по законам Калифорнии получает пособие по безработице. Достаточно приличные деньги, которые могут покрыть его основные потребности. Он стоит на бирже труда, но никак не может найти работу. Разумеется, якобы не может. Зачем ему работать 40 часов в неделю, если его пособие ориентировочно равно его зарплате?

Вот такую систему создали либералы из Демократической партии. И у них есть идеологическое обоснование этой системе. Неолиберализм имеет вполне стройную теорию, которая объясняет эту политику. О ней мы поговорим позже. Есть не менее абсурдная социальная практика, которая стала возможна благодаря политике демократов. В Соединенных Штатах за последние десятилетия образовалась пока достаточно тонкая, но растущая социальная страта работающих бездомных. То есть это люди, которые вели совершенно нормальный образ жизни, имели в собственности недвижимость или арендовали ее. Ввиду тех или иных сложных жизненных обстоятельств, по своей ли вине, или в силу экономической ситуации, они остались без крыши над головой. Они продолжают работать на совершенно нормальной работе, оформлены официально, платят налоги, делают отчисления на пенсию. Но они живут на улице. В Калифорнии, где на улице в принципе можно жить в зимние месяцы, таких людей немало. Подобное также существует и в либеральном Нью-Йорке.

При этом такого нет во Флориде с ее центром в Майами. Бездомных здесь очень сложно встретить, их практически нет. Флоридой управляют республиканские губернаторы, а местные власти состоят практически полностью из политиков-«слонов». В республиканской Флориде круглый год (суб)тропическое лето, и здесь можно жить на улице. Однако местные власти не выплачивают пособий, для безработных нет существенных льгот, а местная полиция не позволяет им безответственно бродить по улицам. Люди попадают в сложные жизненные ситуации по разным причинам. К бездомным должна быть эмпатия, сопереживание. Однако либералы довели свою социальную политику до абсурда. Она не просто вредила американской социальной системе. Она разрушала социальную структуру общества. Люди становились перед выбором: работать тяжело и полный рабочий день или становиться бездомными. При этом разница в вознаграждении была не такая ощутимая.

В апреле 2025 года трамписты начали атаку на Гарвард. Нечто подобное случилось в период первой каденции с Колумбийским университетом. Более 10 лет назад Трамп предложил президенту университета купить солидное здание в Мидтауне Манхэттена. Цена вопроса – 400 миллионов долларов. Колумбийский университет находится в Гарлеме, это северная часть острова. Мидтаун – это середина острова. Президент школы отказался. Дело в том, что последние четверть века, как были решены проблемы с афропреступностью, эта школа стала очень популярной. Собрать эту сумму было не проблемой. Но Колумбийский университет – ультралиберальный. И все попечители и олигархи, курирующие его, против трампизма. Но университет ссылался на неудобное расположение потенциального корпуса. После того как Трамп стал президентом, он заморозил государственное финансирование Колумбийского университета ровно на 400 миллионов долларов. Вот уровень его мстительности. Колумбийскому университету были предъявлены требования, которые были выполнены, и финансирование вновь было возобновлено.

Во время одной из своих поездок по университетам Лиги плюща я проводил достаточно много времени в кампусе Гарварда. Бомжей там много. Скажем, больше, чем в мегаполисе Москве. На кампусе царит кумовство. У них это называется «рекомендация». Так они аккуратно скрывают коррупцию и неофеодальные пережитки. В Гарвард можно попасть и в 15 лет. Получи рекомендацию президента, декана, влиятельного профессора – и вперед, ты студент Гарварда.

А если родители делают взносы в эндаумент Гарварда, то ты можешь, например, «надругаться» над памятником пастора Джона Гарварда, сооснователя и спонсора университета, или «закатить» вечеринку с легкими наркотиками. Тебе ничего не будет. Стукачества на кампусе много, оно поощряется. В конце 2024 года Совет попечителей устроил травлю президента Гарварда Клодин Гей, первой женщины-афроамериканки на этом посту. Якобы нашли плагиат. Годами ничего не находили, а тут нашли. Смысл в том, что она якобы плохо противодействовала митингам «за Палестину». Устроил неприкрытую травлю олигарх Билл Экман. Ее отстранили, назначили нового президента. Гей отработала в качестве президента меньше года. Менеджмент в Гарварде, как оказалось, очень плохой. Хотя законодательно позволяет ФБР присутствовать на кампусе, и оно активно и неэффективно работает в любом крупном вузе страны.

Помимо многомиллиардного и гарантированного федерального финансирования, Гарвард во многом «выезжал» на «дурачках» из СНГ и иностранных студентах. Недавно разбогатевшие вельможи с постсоветского пространства отправляли туда своих чад. Гарвард делает хитро: одна цена – для граждан Америки и другая – для иностранцев (в три раза дороже). На кампусе было много русской речи. Много выходцев из СНГ. Из России студентов не так много. Технарей мало. Они в том же городе, Кембридже, но в Массачусетском технологическом, MIT. Или на другом конце страны – в Калифорнии. Там несколько очень сильных школ, например, Калифорнийский технологический университет (Caltech). Гарвард сегодня – преимущественно гуманитарная школа. Поэтому тезис «а математики там гениальные» не работает. Совсем не гениальные. Очень сильными являются медицинская школа и некоторые технические департаменты. Издательский дом Гарварда (Harvard University Press) работает плохо. Неплохие труды выходят, но это скорее исключение. Очень мало хороших книг. Принстонское издательство значительно лучше. Чуть больше консерватизма спасает. Так же в Йеле – ситуация чуть лучше. Великие гарвардцы переворачиваются в гробу. Баррингтон Мур, Сэм Хантингтон, Стэнли Хоффман, те же Киссинджер и Фукуяма, замечательная школа неомарксистов и теоретиков модернизации в ужасе. Либералы испоганили некогда великую школу.

В апреле 2025 года трамписты начали атаку на Гарвард. С точки зрения консерваторов, этот штурм был неизбежен. Гарвард стал лишь одним из многих университетов, к которому администрация выдвинула серьезные требования. Федеральное правительство в лице министерства образования направило официальные письма, выдвинув требования к университетам, иначе замораживалось государственное финансирование. В документе неоднократно упоминается 7 октября 2023 года. В этот день ХАМАС начал террористическую атаку на Израиль, убив около 1200 человек и захватив сотни заложников. Израиль ответил вторжением в Сектор Газа, жертвами которого стали сотни тысяч человек, включая детей и женщин. Осуждая октябрьские теракты против Израиля, ООН назвала действия ее военных и правительства актом геноцида, а неизбирательное насилие в Секторе Газа человеческой трагедией невероятного масштаба.

В среднем в 2024 году восемь университетов Лиги плюща совокупно получили около 7 миллиардов долларов федерального финансирования. Например, Колумбийский университет получил почти 1,5 миллиарда долларов. Трамписты заморозили около 200 миллионов долларов федерального финансирования в связи с антисемитизмом Принстонскому университету. Корнелльский университет и Северо-Западный университет узнали о приостановке финансирования на 1 миллиард и 790 миллионов долларов из СМИ. Гарвард официально отказался выполнять требования трампистов. «Университет не будет жертвовать своей независимостью или отказываться от своих конституционных прав. Ни одно правительство – вне зависимости от того, какая партия находится у власти, – не должно диктовать, что частные университеты могут преподавать, кого они могут принимать и нанимать и в какой области проводить исследования», – заявил президент Гарварда Алан Гарбер.

В ответ на это министерство образования США объявило о заморозке финансирования: 2,2 миллиарда долларов в виде федеральных грантов и еще 60 миллионов долларов, положенных по контрактам. На официальном уровне трамписты заявляли, что в последние годы Гарвард не соответствовал ни интеллектуальным требованиям, ни принципам гражданских свобод, которые оправдывают федеральное финансирование. «Сегодняшнее заявление Гарварда подтверждает вызывающее беспокойство иждивенческое мировоззрение, которое присуще самым престижным университетам и колледжам нашей страны, что федеральные инвестиции не подразумевают ответственности за соблюдение гражданских свобод», – говорится в заявлении госструктур. «Нарушение учебного процесса, которое, как чума, охватило кампусы в последние годы, неприемлемо. Притеснение студентов-евреев недопустимо. Элитным университетам пора всерьез взяться за эту проблему и взять на себя обязательства по внедрению значимых изменений, если они хотят продолжать получать поддержку от налогоплательщиков», – отмечалось в заявлении.

Чего требовали трамписты? В письме все предписания были обозначены вполне четко и ясно: сократить влияние студентов и внештатных сотрудников, в том числе сотрудников и административного персонала, которые больше привержены активизму, а не науке; прекратить учитывать расовую принадлежность, пол, цвет кожи, религию или страну происхождения при найме сотрудников, а при приеме студентов – расовую принадлежность, цвет кожи и страну происхождения; разработать систему, которая позволит предотвратить прием иностранных студентов, «враждебно настроенных к американским ценностям и институтам, предписанным в Конституции США и Декларации независимости, включая студентов, которые поддерживают терроризм или антисемитизм»; нанять стороннюю компанию для «аудита взглядов»: в каждом департаменте должно быть представлено «разнообразие взглядов» как среди студентов, так и среди сотрудников; провести аудит (опять же, с привлечением сторонних экспертов) программ, которые были замечены в «вопиющем антисемитизме» и других предубеждениях, среди них – Школа богословия, Высшая школа педагогических наук, департамент ближневосточных языков и культуры и клиника международных прав человека при Гарвардской школе права; запретить ношение масок (СМИ отмечают, что это ставит под удар участников пропалестинских протестов); ужесточить дисциплину на территории кампусов.

Протесты на территории Гарварда начались еще в октябре 2023 года, когда несколько сотен студентов собрались у здания Школы бизнеса и скандировали: «Свободу Палестине!» Затем последовали возведение палаточного городка, забастовка на церемонии вручения дипломов и другие акции меньшего масштаба. Гарвард не единственный американский университет, к которому администрация Трампа выдвинула подобные требования.

Уже упомянутый Йельский университет находится в городе Нью-Хэйвен, что в переводе означает «новые небеса». Жутковатое место, на первый взгляд. Старые сооружения здесь выполнены в готическом стиле. Все темное, серое, страшноватое. Но кампус очень серьезный. Сразу видно, что здесь происходит что-то действительно существенное. Лица у студентов и сотрудников, преподавателей и профессоров вдумчивые. Улыбок мало, все чем-то заняты, куда-то направляются. Спешки в Йеле нет, но чувствуется определенная загруженность. Кажется, что отсюда студенты выходят какими-то «заряженными» на великие дела. Представляется, что люди здесь не про бизнес, не про блоги, интернет, YouTube или Instagram[43]. Йель – это место серой, тусклой жестокой большой геополитики. Люди отсюда идут в историки, консультанты, банкиры, политику и, конечно, ЦРУ. Американским спецслужбам нужны не мягкотелые, трусливые либералы, заботящиеся о мифических правах человека на Ближнем Востоке или в Южной Азии. Лэнгли, военной разведке министерства обороны, Агентству национальной безопасности, финансовой разведке министерства финансов и прочим членам разведсообщества нужны убийцы, молчаливые и выносливые, идейные и преданные. По всем ощущениям, Йель пытается обучать именно таких. Здесь много интересных зданий, корпусов и закоулков. Йель больше всех университетов Америки напоминает Хогвартс Гарри Поттера. Наверное, в этом вопросе он мог бы посоревноваться с Кембриджем или Оксфордом. Йель фундаментален. Кажется, что процесс обучения здесь сродни пыткам и тягостен. Такое ощущение, что здесь не бывает ничего просто так. Во многом, конечно, все это часть того, что я уже неоднократно упоминал в этой книге, – мастерства маркетологов американцев. Они умеют обернуть самую посредственную вещь в такую обертку, что кажется: перед тобой очередное чудо света. И, конечно, Йель и все остальные университеты и общества в Америке – это по большому счету самые обычные учебные центры, над которыми хорошо поработал гений маркетолога и пиарщика.

Такое ощущение, что здесь нет веселья. А порой кажется, что люди здесь жестоки. Возможно, когда гаснет свет солнца, за закрытыми дверьми местные слушатели меняются. Мы этого не знаем. Но облик Йеля до сих пор готический, суровый, пуританский. А когда стемнело, Йель был особенно страшен. Освещался кампус плохо. И это сделано специально. Ночью студентам, аспирантам и профессорам нужно спать, а не шастать по кампусу. Гарвард же ночью был весьма активен. Мероприятия, активность, посиделки можно было найти на любой вкус. Гарвард был свободен. Йель ограничен и зажат. Здесь действительно было жутковато, особенно ближе к вечеру, особенно когда начала «играть» часовня. Казалось, что призраки не оставили это место и здесь всегда присутствует дух прежних хозяев. Университет был основан в 1701 году британским купцом Элайху Йелем, чьи корни уходили в Уэльс. Он сделал блистательную карьеру, был губернатором крупного города в Индии и видным деятелем Ост-Индской компании. Но если Йель дал деньги на основание университета, то пуританские священники его, собственно, организовывали. Таким образом, Йель всегда выделялся своим консерватизмом. Даже в XVIII веке, когда все школы Новой Англии были консервативны и находились под влиянием и властью пуритан, даже тогда Йель был особой цитаделью спартанского образа мыслей и действия. Основанный еще при метрополии, Йель сначала назывался Коллегиальной школой, получил специальную хартию, дарованную империей и ее представителями в колонии. В ней было сказано: для подготовки «образцовых мужей».

Выделю несколько сооружений. Офис тайного братства «Череп и кости» находится в кампусе. Это кирпичное, ничем не примечательное одноэтажное здание. Весьма качественное, небольшое, с виду старинное. Если не знать, что это главный офис самого элитарного братства в англосфере, можно подумать, что это некая небольшая и неважная кафедра, ничем не выделяющаяся и посредственная. Вход в офис братства был закрыт. Черная дубовая огромная дверь была запечатана огромным черным замком. На нем лежала пыль, и казалось, что здесь никто давно не был. Однако был. Возможно, есть другой вход, непубличный, сзади здания. В Йеле много студентов. Это крайне популярный университет, куда желают попасть многие молодые люди со всего мира. Вряд ли такое солидное здание руководство школы оставило бы за братством, если оно не используется. Но это не простая организация. «Череп и кости» сам по себе является влиятельным и могущественным фактором далеко не только для Йельского университета. Это фактор политический и экономический. Это фактор внутри англосферы. Членами этого братства являются выпускники школы. Членство пожизненное, выйти из него нельзя. Но можно быть выброшенным за проступки, неуважение к другим членам и протоколам братства. Внутри царит якобы демократия. Те или иные решения принимаются путем голосования. Йель и особенно «Череп и кости» – цитадель американской аристократии. Это центр консерватизма и традиционализма. Здесь все еще крепко стоит дух пуританина.

Последние 200 лет в Йеле особенно сильно начал коваться дух патриота Соединенных Штатов. Если Гарвард – цитадель теории демократии, модернизации, либерализма и всех сопутствующих дочерних теорий, то Йель скорее про консервативный патриотизм. Это далеко не значит, что здесь нет либералов. Точно так же это не говорит о том, что Йель против демократии, выборов и обязательной смены власти. Однако Йель совершенно точно отличается от других школ Новой Англии и Калифорнии. К зданию «Черепа и костей» никто не подходил. Я простоял рядом с ним несколько минут, выкурил несколько сигарет. Мне было интересно посмотреть, кто шатается вокруг, кто выйдет оттуда или войдет туда. Но была полная тишина. Около двери было несколько крупных и качественных камер. Снимают они или нет – не было понятно. Света было мало, все плохо освещалось. Казалось, что жители кампуса обходят это сооружение. Не то чтобы они его опасались, но в Америке не все желают соприкасаться с миром тайных братств. Список членов «Черепа и костей» секретный. Преданы огласке лишь несколько фамилий, среди которых президенты, миллиардеры, дипломаты, политики, ученые. Многие из них, если не все, – представители старых аристократических семей. Формально аристократии и классов в демократической Америке нет, но на самом деле, разумеется, это одно из самых классовых, аристократических и неофеодальных обществ в мире. Америка – это олигархия с жесткой стратификацией социальных классов. И только наивные и не самые глубокие «дурачки» этого не понимают.

«Череп и кости» всегда был местом для WASPов. White Anglo-Saxon Protestants, то есть белых англосаксонских протестантов. Говорят, что в последние десятилетия, особенно с победой либеральной демократии в мире, братство стало более открытым. Говорят, что сюда приглашают и принимают женщин, афроамериканцев и меньшинства. Мол, братству нужны лучшие, таланты, будущая элита. А она не всегда бывает родовая. Проверить это очень сложно. Чтобы попасть в братство, нужно быть отобранным. Приглашение имеет свои нюансы и тонкости. А если ты его и получил, то рассказывать о практиках внутри не имеешь право. Это достаточно серьезный и скрытый от широких взоров протокол, сопровожденный церемониалом, основанным и закрепленным историей. Ходят легенды о процедуре посвящения в братство. Большинство из них, разумеется, основано на мифах. Людям свойственно преувеличивать, додумывать. Людей всегда привлекает все скрытое. Если что-то называется секретным, то наверняка к этому будет повышенный интерес. Так устроен человек. Догадки, гипертрофирование, преувеличение – все это сопровождает англосаксонские тайные и элитарные братства.

На английском эти объединения называются не brotherhood, а fraternity. Первый термин можно было бы смело переводить дословно, и это означало бы «братство». А старофранцузское слово fraternity происходит от латыни, где «фрат» означает «брат». Однако термин «братство» плотно и давно закрепился в словаре русскоязычных интеллектуалов, говорящих об этих загадочных объединениях. Я бы использовал термин «элитарные закрытые общества». Элемент братства в российском понимании здесь скорее отсутствует. Культура англосаксонских мужчин несколько иначе относится к этим явлениям. Наверное, более сухо, ограниченно, бездушно, черство. Англосаксонское братство выглядит и является более чужим. В России люди несколько другие. Это не комплимент одним и критика других, это просто антропологические и социально-культурные наблюдения. Хотя всегда бывает по-разному. Исключения и есть самое интересное. Каузация не всегда работает, а обобщения не гарантия правильного анализа. Девиация в теории как раз то, что наиболее интересно для изучения. К тому же процесс инициации сопряжен с секретностью. Это действительно долгая процедура. Номинировать тебя должны несколько членов братства. Номинация должна быть поддержана другими членами общества. Руководство в обществе коллективное. Есть первое лицо, есть совет. Но все руководство нельзя назвать руководством в прямом и понятном смысле этого слова. Оно подвержено постоянной и частой ротации. Руководство – это скорее менеджеры и ответственные за процедуры и протоколы братства в отведенный период. Они ответственные за соблюдение протокола. Старшие по смене.

В 2010–2012 годах я впервые попал в Соединенные Штаты. Тогда программы студенческого обмена были развиты достаточно хорошо. Американцы приезжали в Россию и становились слушателями наших университетов. Русские ездили в американские школы. Однажды вечером в дверь моей комнаты на кампусе американского университета постучали. Это было неожиданно, я никого не приглашал. Пришли два студента старших лет, в американских университетах их называют senior, «старший». Они были одеты с иголочки, в смокинги. Волосы их были зачесаны назад. На них были то ли бабочки, то ли галстуки – я уже точно не помню. Такое ощущение, что они собирались на бал или инаугурацию президента. Они молча протянули мне конверт. И ушли. Я посмеялся. Я не понимал, что произошло. Я открыл конверт и начал читать английский короткий текст, напечатанный на плотной необычной желтоватой бумаге торжественным почерком. Показалось, что это письмо из XVIII века. Меня пригласили вступить в старое братство Phi Kappa Psi, которое действует в некоторых университетах страны.

Братство это не было уровня «Черепа и костей», но серьезным авторитетом обладало. Оно никогда не было завязано на одну школу, а действует во многих университетах. Я, тогда молодой студент, несколько растерялся. После некоторых размышлений и общения с более опытными людьми я согласился посетить процедуру инициации. Тогда я рассматривал это как некий новый и, возможно, ценный опыт. Также мне сказали, что я единственный иностранец, тем более с российским паспортом, которого пригласили в «братство». Хотя в Америке паспорт никто и никогда не спрашивает, но в братстве и в университете все, разумеется, знали, что я из России. Мол, «это честь, иди не думая, посмотри, что там да как». «Это не сектанты, а серьезное общество с давней историей», – сказали мне знающие люди. Потом я узнал, что членом этой организации был президент Соединенных Штатов, инициатор создания Лиги Наций Вудро Вильсон. Хотя Вильсон считается в Америке президентом-неудачником и я к нему в то время (как и сейчас) относился со скепсисом, мне показалось это знаком качества. Тем более что, когда его пригласили в организацию, он не был политиком, а работал профессором Принстонского университета, члена Лиги плюща и одной из самых престижных школ, на кампусе которого работал Альберт Эйнштейн. Далее я узнал, что членами этого тайного общества были такие личности, как мэр Нью-Йорка Майкл Блумберг, CEO нефтяного гиганта British Petroleum Боб Дадли, основатель Американской академии политических и социальных наук Эдмунд Джеймс, член Верховного суда США Пирс Батлер, голливудский номинант на Оскар Рой Шайдер, сыгравший главную роль в «Челюстях» Стивена Спилберга. В другом братстве было много спортсменов. В основном это были игроки в американский футбол и баскетбол. Было немало афроамериканцев. Скажу кратко: инициация была впечатляющая. Это было некое психологическое испытание, и оно заняло полдня. В ней, разумеется, отсутствовали разного рода непристойности, о чем говорят различные слухи и домыслы и о чем я любопытствовал заранее. Завершающая стадия вступления в клуб велась какими-то главарями в возрасте, которые прибыли откуда-то из Новой Англии. Это были руководители и старожилы общества.

Приглашение в конверте не было гарантией попадания в «клуб». Нужно было пройти инициацию. Это долгая процедура, растянутая на несколько дней. В любой момент любой член общества может выступить против того или иного кандидата. На кампусе школы, где я обучался, было два братства. Они враждовали. Солидные особняки стояли недалеко друг от друга, и члены каждого из братств не любили друг друга. Все интересовались, в чем разница между ними. Отвечали домыслами, слухами: мол, одни интеллектуалы, другие любят спорт. В одном много афроамериканцев, в другом их почти нет. Одни лояльны к меньшинствам, другие нет. В обоих не было девушек и женщин. Меня пригласило закрытое общество, которое считалось интеллектуальным, консервативным, неспортивным. В нем было всего несколько афроамериканцев – их можно было посчитать на пальцах одной руки. Хоть это общество и считалось неспортивным, но в его особняке была отдельная комната, где находились кубки, грамоты и медали за соревнования по тхэквондо.

Это корейский вид единоборств, где используются ноги как главный инструмент поражения противника, а руками нельзя наносить удары в голову. Один из членов братства, чуть старше всех остальных, который, возможно, и был инициатором моего выдвижения, был тренером по этому виду спорта. Я даже успел поучаствовать от университета в соревнованиях по нему в Чикаго, хотя никогда не любил тхэквондо. Я выступил неважно, так как использовал в схватке удары руками по корпусу. Я нанес, наверное, два-три десятка ударов, однако в этом виде восточных единоборств предусмотрен жилет на все туловище, который почти нереально пробить. Ценятся удары ногами, особенно в голову. Короче, я занял второе или третье место, но мне дали кубок ростом с главного героя – карлика из сериала «Игра престолов». Я помню, когда в конце 1990-х я активно участвовал в соревнованиях по рукопашному бою и разным видам восточных единоборств, нам за первое место давали скромные медальки. А тут огромный кубок! Причем за довольно посредственное выступление. Но те медальки, конечно, были куда ценней, потому что они были по делу. Участие в соревнованиях было полезным. Американцы – нация в целом спортивная. Не зря они занимали первые места на Олимпийских играх. Спорт здесь ценили всегда, и деньги на него выделяются сумасшедшие.

Брауновский университет – тоже весьма интересное место, но его сложно сравнить с Йелем или Гарвардом. Среди заведений Лиги плюща он считается самым слабым. Сразу бросается в глаза корпус, названный в честь Вартана Григоряна, человека выдающегося и неординарного. Его неплохо знают в наших северных широтах. После краха Советов Фонд Карнеги финансировал немало исследовательских проектов в Москве, и о Григоряне многие в России знали. Он родился в Тебризе в 1934 году, а умер в Нью-Йорке в 2021 году. В Иране Григорян не задержался, какое-то время жил в Бейруте, а затем, в 1956 году, его семья мигрировала в Соединенные Штаты. В Калифорнии он окончил Стэнфордский университет и пошел в науку. Работал в университетах Беркли, Пенсильванском, Лос-Анджелесском, Техасском. В 1969 году Григорян выпустил блистательную монографию о социальных процессах в Афганистане в издательстве Стэндфордского университета[44]. С 1981 по 1989 год Григорян занимал пост президента Нью-Йоркской публичной библиотеки, который находится в Мидтауне Манхэттена. Должность эта очень престижная, и простые люди ее занять не могут. Есть основания полагать, что Григорян имеет очень серьезные заслуги перед Соединенными Штатами, в связи с чем был удостоен такой должности. В 1988 году Григорян был избран президентом Брауновского университета, а в январе 1997-го стал президентом Корпорации Карнеги (Нью-Йорк). В середине 1960-х Григорян бывал в Советском Союзе.

Эта библиотека – символ интеллектуального наследия Америки. Небольшое здание, но внутри очень качественно и богато выполнено. По библиотеке проводят экскурсии, а в читальные залы можно пройти без особого труда и поработать. Нью-Йоркская публичная библиотека находится в небольшом Брайант-парке, в самом сердце Манхэттена. В этой библиотеке я бывал не раз, еще больше времени проводил в этом парке, играя с разными ньюйоркцами в настольный теннис. Каждый следующий год атмосфера в парке становилась все хуже и хуже. Однажды, прогуливаясь по этому небольшому парку, я увидел, как бездомная женщина-афроамериканка справляет большую нужду. И никого это не удивляло. Это не возбранялось. Все делали вид, что ничего не происходит. В демократических штатах, в крупных городах в публичных местах, парках и зонах отдыха такая картина не является большой редкостью.

Вернувшись из Новой Англии, я посетил кампусы Колумбийского и Нью-Йоркского университетов. Здесь я бывал много раз и хорошо знал их изнутри. Они мало изменились. Однако впечатления были несколько смазаны неким ощущением «заброшенности» Нью-Йоркского университета. Радикально либеральная и левая школа стала весьма популярной и престижной в последние десятилетия. Кампус у нее разбросан по всему нижнему Манхэттену, что выделяет его на общем фоне американских университетов, сконцентрированных в одной географической точке. Молодых студентов привлекает большое количество городских тусовочных мест. Элитарности здесь нет, скорее городская молодежь проводит время в громком городе. Денег у школы очень много. Строятся новые корпуса в той или иной точке нижнего Манхэттена. Причем новые здания выполнены в стиле московского «Сити» – стеклянные синие небоскребы. Здесь есть престижная школа бизнеса и очень неплохой философский факультет, считающийся одним из лучших в стране. В Нью-Йоркском университете есть что-то, что выделяет его из общего списка американских университетов. Некий особый дух, разбросанный по нижней части острова. Университет как бы сплетается воедино с городом. Эта школа мне понравилась особенно. В структуре университета действует Центр международной кооперации, о котором неплохо знают в России. Центр изучает международные проблемы и выпускает весьма неплохие доклады по разным вопросам мировой политики и экономики.

Колумбийский университет входит в Лигу плюща, но всегда держится особняком. Слушатели и профессура этой школы особенно высокомерны. Дело в том, что нахождение в Нью-Йорке дает им большие преимущества. В первую очередь они связаны с перманентной возможностью легкого сбора денег у городских воротил, фондов, властных структур. Денег в этом городе много, расстаются с ними просто, а аффилиация с Колумбийским университетом – проходной билет в закрытые и богатые салоны и общества Нью-Йорка. Во второй половине прошлого века Колумбийский университет находился в сложном положении. Дело в том, что он расположен в Гарлеме, в северном районе Манхэттена, где проживает много афроамериканцев. Высокий уровень преступности, свободное ношение оружия останавливали многих. В ту эпоху отправить своих детей в Колумбийский университет было делом выбора. Но сейчас ситуация совершенно иная. Гарлем преобразился. Этот район стал тихим, более безопасным и достаточно дорогим. Легендарный негритянский театр «Аполло» привлекает посетителей, а район окружен новыми небольшими парками и молодыми представителями делового среднего класса. Мне даже показалось, что это один из лучших районов города. И население было разнообразным. Наряду с афроамериканцами в Гарлеме было немало белых и азиатов.

Исторически в Колумбийском университете активно изучают Россию, русский язык и постсоветское пространство. Здесь достаточно много специалистов, которые интересуются нашими делами. В американской науке считается очень престижным иметь PhD по политическим наукам из этой школы. В то же время из-за своей нью-йоркской географии и статуса университет – модное и тусовочное место. Олигархи, бизнесмены и прочие популярные личности считают хорошим тоном и бонусом получить здесь какой-нибудь статус. Этим Колумбийский университет мало чем отличается, скажем, от МГИМО. И там, и там можно встретить богатых и высокопоставленных личностей, не имеющих никакого отношения к науке и исследованиям, но почему-то имеющих высокий статус в университетах.

Нью-Йорк – интересное место. Это, конечно, великий город, и одновременно с этим он далеко не для всех. Это именно тот случай, когда у самого города есть история. Не древняя, не старая, но очень плотно сбитая. Это история семей, событий, трагедий и великих побед. На берегах Гудзона (кстати, американцы никогда вас не поймут, если вы используете твердую букву «г», они говорят «(х)адсон» – с придыханием вначале), в тихом и зажиточном штате Нью-Джерси живут более 20 миллионов человек. Вообще, правильнее рассматривать крупные населенные пункты в Америке по агломерациям. Если так, то на берегах Гудзона самая крупная в стране. На втором месте, разумеется, другой край страны – Западное побережье, Лос-Анджелес, население которого чуть уступает восточному. Это два крупнейших урбанистических центра Америки.

Закрытых и полузакрытых обществ в Новой Англии и особенно теперь в Нью-Йорке достаточно. Можно сказать, что их много. Весь Мидтаун и Даунтаун Манхэттена наполнены офисами этих обществ. Некоторые из них можно назвать полузакрытыми, и они не скрывают своей аффилиации. У входа можно даже иногда обнаружить расписание встреч и повестку дня. А некоторые из них имеют университетскую аффилиацию. В основном это самые престижные и влиятельные школы страны. Красивые и величественные здания. Над входной дверью висят флаг университета и табличка с названием обществ. Закрытые общества действуют иначе – на то они и закрытые. В верхней части острова, в Верхнем Ист-Сайде, на улице Парк-авеню находится The Asian Society. Это общество было основано Рокфеллерами и имеет свой музей, финансирование, членские взносы и календарь событий. Оно не закрытое, но попасть туда не так просто. Опять-таки нужна рекомендация или успехи в исследовании азиатских обществ и стран (опять-таки признанные через членов сообщества).

Я упомянул такой инструмент англосферы, как «рекомендация». Здесь стоит сказать об этом несколько слов. По сути, это вполне коррупционный неофеодальный элемент. Принято считать, что в Америке практически нет коррупции. Например, американские университеты свободны от коррупционных схем. А в обществе нет кумовства: связи, знакомства или наличие влиятельного родственника ничего не значат. Разумеется, это не так. Подобные социальные элементы, процессы и явления свойственны человеку. А общества состоят из людей. Следовательно, невозможно найти общества, где не было бы подобных социальных практик. Разумеется, американское общество крайне коррумпировано, а кумовства там значительно больше, чем во многих других социумах. Правда, будучи выдающимися маркетологами, они сумели придать кумовству и коррупции замечательные респектабельные формы. В одном случае коррупцию можно назвать лоббизмом.

Можно даже придумать и принять под это специальный закон. И теперь коррупция, откровенная, неприкрытая, разительная и чудовищная, будет называться лоббизмом. Она даже будет регламентироваться и иметь определенные рамки. Но перестанет ли она после этого быть коррупцией? Поменяет ли она свою сущность? Во втором случае можно придумать такую замечательную вещь, как рекомендации. Это своего рода кумовство, такое же неприкрытое, откровенное и разительное. Нужно устроить кого-то на работу? Нужно протолкнуть детей элиты в престижные университеты – они сразу получат рекомендации от президентов Гарварда, Стэнфорда и Йеля. Нужно получить диплом престижной школы? Можно сделать пожертвование в эндаумент (целевой фонд) и получить рекомендацию. И это все вполне официально и легально. И никто не считает это коррупцией. Более того, получатель рекомендации будет прекрасно выделяться – его, молодого школьника, признал и оценил его талант сам президент Гарварда!

Западное побережье менее насыщено культовыми местами и окрестностями, но не менее интересное. В одну из своих долгих поездок я взял машину напрокат в Лос-Анджелесе и поехал по дороге «Автодорога штата Калифорния SR1» через Биг-Сур, которая тянется практически до Сан-Франциско. Ее нет на многих картах, а навигация Google находят этот маршрут с большим трудом и не сразу. На значительной части этого пути нет интернета. Это, пожалуй, одна из самых красивых дорог в мире. Если ехать с юга на север, то с левой стороны открывается замечательный вид на Тихий океан. Правда, с крутого обрыва. Неширокая однополосная дорога в две стороны была заложена в 1934 году. Ее сложно назвать современной. А с правой стороны открывается вид на калифорнийские горы с посаженными пальмами. Это дерево в калифорнийских климатических широтах никогда не росло. Его начали массово ввозить, когда штат разбогател и рос как на дрожжах. Большая часть дороги представляет собой узкий путь серпантинного типа. Ехать по ней было непросто. Это требует серьезной концентрации и внимания. Дорога Биг-Сур – чудесное место. Это тот край, куда не дошла цивилизация больших городов и безжалостной урбанизации. Природа здесь замечательная, а тишина стоит неописуемо мелодичная. В лесах, на холмах и небольших горах спрятаны виллы нуворишей. Старая элита, или старые деньги, old money, здесь не живут. По крайней мере, так считается. Здесь скрываются недавно разбогатевшие менеджеры и руководители от мира IT. Где же им еще прятаться от триумфов цивилизации, как не в калифорнийских лесах, на обрыве с совершенно не тихим и вечно ледяным океаном? Говорят, здесь часто уединяются Питер Тилль и Илон Маск – два гуру мира высоких технологий и финтеха. Их особняки сложно заметить, практически невозможно. Они высоко в горах, обнятых девственным густым хвойным лесом. Райское место.

Когда доезжаешь до Кремниевой долины (здесь ее называют просто долина), погружаешься в испанское наследие Калифорнии. Миссионерская или колониальная архитектура вкупе с ричардсонским неороманским стилем. Стэнфордский университет находится в тихом деревенском городке Пало-Альто. Здесь живут очень обеспеченные и супербогатые люди, которые ценят тишину, спокойствие и мягкий климат. Здесь очень мало людей. И за это богатые люди готовы платить баснословные деньги в виде налогов. Просто космические налоги за право иметь здесь собственность, жить и быть прописанным. Кампус Стэнфордского университета – спокойное место. Нечто среднее между пансионатом и молчаливым семейным отелем с секвойями по краям кампуса и изредка на его территории. Время здесь течет медленно. Очень медленно. Чуть севернее в пригородах Сан-Франциско находится Беркли – городок, названный в честь ирландского философа и епископа англиканской церкви Джорджа Беркли. Здесь находится Калифорнийский университет в Беркли. Пожалуй, это эпицентр либерализма в его крайних проявлениях. Чудесное место, сильно отличающееся от Стэнфорда. Тут все другое. Климат отдает нотками севера. Много хвойных и кипарисовых деревьев, причем старых, массивных и впечатляющих. На кампусе встречаются отрезки с лесными ландшафтами, ручьями и густой растительностью. Школа была основана в 1868 году. Долгое время университет не мог встать на ноги. Штат только встал на путь своего выдающегося и стремительного развития.

Джордж Беркли был человеком неординарным, выдающимся. На Западе, особенно в Америке, Ирландии и Англии, он намного популярнее, чем в России и других странах за пределами англосферы. Беркли стал основоположником течения в философии, которое на самом деле сложно переоценить. Весьма символично, что университет – цитадель неолиберализма в крайних его формах – носит его имя. Университет Беркли является не только крайне либеральным. Здесь в разные периоды зародились или были существенно разработаны такие течения либеральной мысли, как расовая теория, различные трансгуманистические и постгуманистические течения. Теория самого Беркли называется имматериализмом. Суть ее – в непризнании существования материи, вещей, нас окружающих. Они – лишь плод нашего воображения. Нет красного цвета. Для каждого он свой. Материальных вещей не существуют. Они не постоянны, а являются плодом воображения человека. Реальность поставлена под сомнение. Как таковой ее нет. Она производная от сознания и взгляда человека. Следовательно, единых вещей, общих для всех, не существует. Нет красивого, длинного, синего и большого. Каждый осознает эти значения по-своему. Имматериализм Джорджа Беркли утверждает, что вещи существуют только в момент их восприятия. Все знание о мире, о его материальных вещах есть результат человеческих ощущений. Базовая концепция теории Беркли esse est percipi означает «существовать – значит быть воспринимаемым».

Разумеется, университетам всегда не хватало денег. Беркли не был исключением. Материализм, описанный как первопричина всего и вся марксистами, объясняет не только социальные и политические процессы, но и такие локальные, как история университета. Беркли имеет потрясающе парадоксальную историю. Основан он был пастором Генри Дюрантом. Американцы многих направлений в протестантизме называют священников министрами (minister), а иногда и синонимично – пасторами. Дюрант был кальвинистом новой формации, чопорным и консервативным потомком пуритан Новой Англии. Он окончил Йельский университет, пожалуй, самое консервативное учреждение Лиги плюща. Он основал университет в Беркли, в городе, который был заложен во второй половине XIX века, но начал активно развиваться только в середине XX века. Но, конечно, развиваться университету без крупных фондов было сложно. И подъем Беркли произошел за счет сливания крупных средств и переезда сюда видных профессоров той эпохи. Бенджамин Иде Уилер, выходец, разумеется, из Новой Англии, штата Массачусетс, был президентом Беркли на рубеже веков и сумел привлечь колоссальные средства. Это был звездный час университета. Двадцать лет прошли как один миг, школа вышла на новый уровень. Уилер, к слову, не был лишь небожителем, чиновником от науки. Он был знатоком греческой философии и до того, как пойти в менеджеры, был профессором в Корнельском университете из Лиги плюща. Холл Уилера – белое массивное и величественное здание в стиле неоклассицизма – создает стиль и структуру кампуса. Оно как бы в центре, оно консервативно, оно словно пытается сдерживать оставшуюся часть свободного и гуляющего университета.

Некоторые части кампуса Беркли выглядит скорее как большой хиппи-клуб под открытым небом. Здесь можно встретить все краски, все возможные разновидности молодого поколения. Очень много граффити на стенах, растаманских мотивов. Музыка регги, Боб Марли. Это совершенно неописуемая картина. Если кампусы Гарварда или Стэнфорда казались либеральными, то в Беркли, если поискать понастырнее, можно найти что-то более «радикально либеральное». Американский совет образования в середине XX века назвал эту школу вторым после Гарварда университетом Соединенных Штатов. Парадоксы Беркли заключаются в сочетании, казалось бы, несочетаемого. Кеннет Уолц, отец неореализма в международных отношениях, работал и жил в Беркли. Консервативный, косный, сдержанный и семейный профессор-классик построил теорию неореализма именно здесь, где-то между курящими людьми и студентами-хиппи с розовыми волосами, катающимися на скейтбордах по кампусу великой цитадели знаний. В этом, пожалуй, и сила Беркли: он сочетает несочетаемое. Типичный «продукт» Беркли – бывший вице-президент и конкурент Дональда Трампа на выборах 2024 года Камала Харрис. Она выросла в Беркли и окончила Калифорнийский университет в Сан-Франциско. Видимо, в Беркли, самый сильный в системе Калифорнийских университетов, ей попасть не удалось.

На обратном пути из Сан-Франциско в Лос-Анджелес я заехал на территорию кампуса Калифорнийского университета в Санта-Барбаре. Казалось, это уже совсем необязательно, но старые знакомые в научной среде оказались весьма кстати. Американцы – люди с серьезными границами в общении. Менталитет здесь, конечно, совершенно другой. Договариваться нужно сильно заранее. Санта-Барбара – это курортный, золотой и небольшой городок на побережье Тихого океана. Где-то между склонами красивых гор и пляжей он нашел свое место между пальмами и одноэтажными домиками в испанском стиле. Дорогие поместья и виллы богатых и старых американцев – обычная картина этого городка. При этом по чистым и тихим улицам с недавних пор начали ходить бомжи. Время было зимнее, но в Калифорнии зима – как лето в Москве, и, возможно, эти бездомные просто приехали на зимовку. В этом штате публика либеральная.

В Золотом штате своя система образования. Она отличается от остальной страны. В основном эти контрасты заключаются в вопросах административного и финансового характера. Калифорнийский университет – это объединение из десяти университетов, находящихся в разных городах штата. Они не частные, а публичные и получают финансирование из бюджета штата по так называемым ленд-грантам. Беркли – это вершина, но есть школы в Лос-Анджелесе, Санта-Крузе, Ирвайне, Риверсайде, Сан-Франциско, Сан-Диего и т. д.

Стэнфордский университет, в свою очередь, полностью частный. История его основания – воистину американская. Леланд Стэнфорд, выходец из Нью-Йорка, разбогател на железных дорогах, которые активно начали внедряться в Калифорнии в середине XIX века. При этом он еще был губернатором штата. Стэнфорд – это своего рода калифорнийский Вандербильт. В возрасте 15 лет от брюшного тифа умер сын олигарха. Трагедия подтолкнула Стэнфорда увековечить память сына. Легенда гласит, что он с супругой посетил президента Гарварда и предложил построить новый корпус и назвать его в честь своего сына. Мальчик успел когда-то поучиться здесь. Президент Гарварда отклонил это предложение. Таким образом, Стэнфорды решили построить собственный университет в хорошо знакомом им Западном побережье, в чудной и тихой деревушке под названием Пало-Альто. Никто тогда не мог подумать, что спустя почти 100 лет в этих скромных местах появится Кремниевая долина – технологический центр мира и место, где родится центр всей полупроводниковой индустрии.

Идолы и идеалы трампизма

Послание Конгрессу в марте 2025 года нужно рассматривать как идеологическое. Оно таковым и было. Хозяин Овального кабинета использовал идеологические тезисы, оперировал смыслами, ценностями, мировоззрением, образами. Выступление его было весьма философским. И на каждом шагу стояла критика либерализма, курса демократов и сетей либерального канона. Трамп и его соратники всегда считали этот курс глубоко ошибочным, не соответствующим глубинным американским интересам. Трампизм по своей сути есть отрицание либерализма для Соединенных Штатов. При этом его консервативная сущность находит мифический образ великой Америке в прошлом, в славной истории, преисполненной ярких побед. Консерватизм как образ мысли и в дальнейшем как слаженная система и политическая теория всегда апеллирует к прошлому. Прошлое всегда почему-то славное, великое и замечательное.

В этом, собственно, суть консерватизма. Его взор направлен в историю. Его мыслительный аппарат, его система, его вокабуляр основаны на историческом наследии. Консерваторы – по определению, люди умеренные, несколько скованные, чопорные и зажатые. Такое ощущение, что средний возраст консервативной публики должен быть куда старше, чем либеральной. Молодежь всегда более свободолюбивая, открытая к новшествам, желающая нововведений. Люди же в возрасте чаще и активнее вспоминают прошлое, ссылаются на него. Консерваторы как бы находятся в постоянном ностальгическом сне о замечательных прошедших годах. Были ли они действительно столь замечательными и великими – не очень важно. Важно, что настоящее вызывает вопросы и негодование. Важно, что проблемы современности были неактуальны в прошлом. Они попросту не существовали, а значит, продолжая логическую цепочку консерваторов, прошлое было лучше.

Либералы же видят мир совершенно иначе. Для них развитие вселенной всегда было линейным. От примитивного к изощренному. От несвободного к свободному. От мистического к рациональному. От религиозного к научному. От плохого к хорошему. От тирании к демократии. От ущемлений до прав человека. От племенного к гражданско-индивидуалистскому. Следовательно, в этой парадигме, в этом образе мысли и в этом взгляде на мир прошлое никак не может быть лучше, чем настоящее, и тем более будущее. Прогресс неминуем. Он вездесущ. Он словно вода, пробирающаяся через невидимые щели и пространства. Либерал по определению романтик. Либерал мечтает и надеется на лучшее. Он убежден, что завтра будет лучше, чем сегодня, а послезавтра будет лучше, чем завтра. Мир в постоянном развитии, он не стоит на месте. И, следуя этой логике, останавливать развитие – преступление над человечеством. Либерал не может принять позиции консерватора. А консерватор ненавидит либерала, так как обвиняет его в проблемах современности. «Ведь все было нормально, все шло своим чередом, зачем они все испоганили?» – скажет консерватор про либерала. А тот ему ответит: «Какая дикость и мракобесие, сегодня не XVIII век, все это уже проходили, и это уже неактуально».

Яркая и уверенная победа Дональда Трампа, его политическая, экономическая и социальная программа для сложившегося в Америке и на Западе либерального мира является вражеской. Это фактически революция, которая направлена против либерального канона. И революция эта – консервативная. Трампизм олицетворяет все то, против чего борются либералы. Причем их борьба историческая, а в представлении идеологизированных молодых либеральных активистов – экзистенциальная. Следовательно, консерваторы, пришедшие к власти, особенно такие яркие, неуступчивые и твердолобые, как трамписты, – сущие дьяволы. По мнению либералов, они стремятся разрушить все достижения цивилизации, ввергнуть мир в пучину средневековья, автократий и догматизма. Традиции, обычаи и религия для агентов либерального канона – вражеские сущности, которые изжили себя, отыграли свое и должны быть выброшены на свалку истории. Словно марксисты, которые делили мир на пять формаций, сменяющих друг друга, либералы рассматривают мир примерно так же. Но у них нет таких гениальных теоретиков, как Маркс, чтобы все это талантливо описать и изложить на бумаге. Причем агентам либерального канона страны сами по себе не важны. Трамписты – это угроза в первую очередь либеральному миру, порядку. Во вторую – Америке как центру либерального канона, месту, откуда распространялись влияние и идеология.

Точно так же, как и с религией, традициями и обычаями, современный либерализм отбрасывает национальные государства и нацию. Эти сущности изжили себя. Будучи социальными конструктами XIX века, они сыграли свою позитивную роль в истории, отработали свое и должны быть забыты. Национальные государства – реликт прошлого. Для эффективного развития по канонам либерализма наций не должно быть. Отсюда и такое безудержное и иррациональное желание принять как можно больше мигрантов (и как можно быстрее). Причем чем культура и образ жизни мигрантов более экзотичны и чужеродны – тем лучше. Экономической логикой объяснить миграционную политику в Европейском Союзе и Соединенных Штатах при демократической партии невозможно. Ее просто нет. Некоторые районы Калифорнии и Нью-Йорка похожи на этнические гетто. Но. в отличие от Европы, американские города спасает их политическая система с самым мягким в истории федерализмом. Республиканские штаты, консервативные, по сути, не принимают мигрантов. Попасть в них можно, между штатами нет границ, проверок. Мигранты попадают в демократические штаты и могут далее свободно перебраться в штаты республиканские. Однако они там не задержатся, так как пособий им не дадут. Поэтому новая миграция направлена на демократические штаты, в основном Калифорнию и Нью-Йорк.

Либеральный канон имеет еще одно влиятельное идеологическое обоснование. Недалеко от столицы Кремниевой долины, Сан-Хосе, я встретился со старым знакомым, президентом и профессором одного крупного Калифорнийского университета. Школа не частная, ее спонсирует бюджет штата. В Калифорнии своя система образования. Я наивно спросил: «Зачем вам столько мигрантов? И почему власти замечательного штата не борются с армиями бездомных? Они уже не только оккупировали мегаполисы, но и толпами присутствуют в таких элитных местах, как Санта-Барбара. Многие по собственной воле стали бомжами, сели на пособия и заполонили улицы ваших городов». Признаюсь, я был легкомыслен. Но то, что я получил в ответ, было дороже сотен прочитанных книг, тысяч прослушанных лекций и десятка научных экспедиций. Мой старый друг, президент крупного университета, где обучаются более 10 тысяч студентов, прочитал мне лекцию. Почти два часа, попивая легкое калифорнийское вино, я слушал тирады моего визави. Изредка у меня получалось вставить свои наивные «авторитарные» комментарии из эпохи безжалостных средневековых феодалов.

Но я не перебарщивал. По крайней мере, с вином. В северном Нью-Джерси, показанном в культовом сериале «Клан Сопрано», в маленьких городках есть чудный закон. Ресторан отвечает за своего посетителя. Если он выпил, ресторан должен обеспечить мирное перемещение его тела домой. Рестораны в этих городках небольшие, и их клиенты «локалы», то есть местные. Следовательно, если «локалы» посетили ресторан, – а для местных сходить в ресторан и не выпить – что-то из ряда вон выходящее, – и получили по дороге домой «тикет» (штраф) от дорожной полиции, то этот ресторан не выполнил своей работы. Я не знал, есть ли такой закон в Пало-Альто, поэтому не перебарщивал. После встречи мне нужно было ехать обратно в Лос-Анджелес, и я не хотел застрять в дорожных мотелях. Обратная дорога заняла шесть часов, так как я поехал очень быстро, через автобан, а не через Биг-Сур.

Если я попытаюсь сжато передать мысль собеседника, то скажу так. Мне повезло родиться в Калифорнии, жить в своем доме в Пало-Альто и быть профессором университета, я должен помогать тем, кому повезло меньше. Это обязанность. Не фигуральная, не в качестве хобби, а абсолютно материально. Примерно как обязанность заботиться о ребенке. То есть мигрант из Йемена, Ливии или Афганистана, афроамериканский бомж или мигрант из Восточной Европы, решивший стать бездомным в Нью-Йорке или Калифорнии и получать пожизненную дотацию, – всем им мой собеседник обязан. Следовательно, Демократическая партия выполняет свою вселенскую обязанность. Она не делает доброе дело, открывая страну для мигрантов и платя соцпенсии бомжам. Она выполняет свою обязанность. Тут я, кажется, понял глубокий смысл слов Сантаяны: «Либерализм этого общества – естественный феномен». Многие агенты либерального канона думают именно так. Более того, они убеждены в этом. Для них эти постулаты, идеи, тезисы давно превратились в идеологические догмы. Идеологические догмы превратились в канон. Канон превратился в светскую религию. Следовательно, трамписты для сложившихся норм и правил либерального западного мира являются революционерами. По своей сути, по своей натуре и форме они враждебны либеральным глобалистам, которые определяли политику Западного мира и имели (и продолжают иметь) колоссальное влияние на мировые процессы.

Трампизм, конечно, опроверг фукуямовский «конец истории». В определенной степени трампизм – это вызов либеральной гегемонии и фактически монополии в западной политической жизни за последние десятилетия. Отсюда и столь враждебное и ненавистное отношение к трампистам либеральных сил в Америке и на Западе. Трампизм привел к определенному расколу коллективного Запада, который было принято рассматривать как единую геополитическую единицу. Атлантический консенсус, геополитическое единство Соединенных Штатов и Европейского Союза, либеральное единодушие, экономическая интегрированность и торговая взаимозависимость оказались под тяжелым ударом идеологического характера. Конечно, эта геополитическая и тем более геоэкономическая единица не распалась полностью. Это далеко не так. Но если раньше этой гармонии угрожал враг внешний, то сейчас враг оказался внутренним. Более того, крупнейший враг либерального глобализма оказался во главе ключевой ядерной страны, которая должна была оберегать, усиливать и распространять его. Соединенные Штаты начиная примерно и весьма условно с 1945 года являлись ядром либерального глобализма. Вудро Вильсон пытался придать такую роль стране еще в конце Первой мировой войны. Однако американская элита и общество не согласились с этим. Вильсона не поддержал конгресс и его ближайшие сподвижники, советники. Не была готова к этому и технологическая развитость мировой экономики, цепочек поставок и финансовая инфраструктура. Американский олигархат просто-напросто не понимал смысла и не видел в перспективе делать из Соединенных Штатов жандарма мира. Во второй половине века ситуация изменилась. Кроме того, появился великий и могущественный враг в лице марксисткой идеологии, поэтому американскому государству стало необходимо создавать свою сеть влияния в Европе. Либеральный глобализм, в свою очередь, стал идеологической базой нового могущественного альянса. Политэкономическая составляющая стала важнейшим скрепляющим инструментом формирующегося коллективного Запада. Разрушенная Европа нуждалась в восстановлении. А разбогатевшие на мировых войнах и не видящие войны на своей территории с середины прошлого века Соединенные Штаты начали завоевывать европейские рынки.

Победа и укрепление трампизма привели к крупнейшему расколу атлантической солидарности. Раскол этот носил также ярко выраженный идеологический характер. Трамписты – это люди, явно не испытывающие никакого пиетета к атлантической солидарности и глобальному либерализму. Трамписты откровенно заявляли о своем национализме, протекционистских намерениях и правом настрое в политике. Идеологически трамписты – консерваторы, открыто использующие популизм для мобилизации электората. Трамписты были настроены против либерального канона. Его тезисы, идеи и ценности они не только не признают и не уважают, они их просто не понимают. Трамписты откровенно заявляли о своих намерениях разрушить Америку либерального канона и построить на ее месте консервативное общество.

В теории политических наук принято считать, что консерватизм как цельная и более или менее монолитная теория возник как реакция на ярчайшее проявление либерализма – Великую французскую революцию. Тогда, в конце XVIII века, трибун и мыслитель британского парламента Эдмунд Берк с яростью набросился на французов и «коренной переворот», которые рушат «вековые каноны», «ведут страну к гибели» и «выступают против „конституции“, данной Богом». Идеи Берка тогда многие поддержали, в том числе российская императрица Екатерина II, многие монархические круги и европейская аристократия. В этих самых «Размышлениях о революции во Франции» и родились ядерные тезисы консервативной мысли, позже оформленные в цельную политическую теорию. Берк просто горел изнутри, наблюдая за событиями во французских городах. Его острейшее негодование было связано не с тем, что революционные события парализовали главного конкурента и врага британской монархии. Берка возмущала классовая составляющая протекающих на континенте событий и процессов. Аристократ не мог не возмутиться «грубостью и низостью парижской толпы». Для него это было возмутительно, неестественно и отвратительно. Берк стал певцом аристократии. Презирая французскую революцию, где главную роль на первом этапе играли неродовитые мелкие собственники, служащие и разночинцы, ирландец говорил о мыслях аристократов, знатных собственников обширных усадеб, земель и латифундий. Классовая составляющая в критике Беркка была не единственной. Хотя и она была тесно связана с тем, что можно назвать емким словом «культура».

Аристократия умела хранить традиции. Это было частью некоего неписаного кодекса знатного человека из высшего общества. Сторонники консерватизма боготворят Беркка, восхищаются его традиционализмом. Беркк видел общество как органическое целое, не состоящее из отдельных атомов – эгоистичных индивидов. И в этом едином целом нет места тому, что так ценит либеральный канон, – индивидуализму. В этом общем целом у каждого есть своя роль, задача и место. Управление этим целым – прерогатива аристократии. Она имеет священное право решать дела государства и общества. Это «естественное право» верхушки социума. В теории Берка аристократия – альфа и омега. И решения относительно группы людей или всего народа принимаются внутри узкой закрытой и обособленной группы. Берк был представителем британской аристократической элиты, дорожил этим высоким статусом и ратовал за ее интересы. При этом у Берка звучит мысль о том, что благо связано со свободным временем. Если оно есть, то индивид может посвятить время чтению, учениям, наукам и философии. Аристократ, изучающий ту или иную проблему, вникающий и уделяющий ей много энергии, не может называться аристократом. Но так как такая прерогатива есть только у аристократии, то именно она может являться реальным двигателем истории и дел государства. Дело аристократии – управлять и принимать решения. К народу же Берк относился свысока. Его ни в коем случае нельзя допускать до процесса принятия решения. Эта мысль вводила ирландца в ступор, раздражала, выводила из себя. Родоначальник консерватизма не мог понять, как до этого можно в принципе дойти. И единственная мысль, которая грела его в дни революционных событий в Париже, что впервые до этого дошли ненавистные ему французы.

Аристократия ограничена «древней конституцией». Здесь ирландец имеет в виду не свод законов Британской империи, а нечто более мистическое. В философии Беркка речь идет о сверхъестественном духе, «высшей морали», которые «построили» государство. Вообще, у консерваторов всегда присутствуют высшие силы, двигатели политических процессов. Так, в послании к Конгрессу в марте сего года Дональд Трамп заявил: «Я был спасен Богом, чтобы сделать Америку снова великой». «Хвалитель былых времен», как однажды назвал Маркс ирландца, отмечает, что все, что делали наши предки, было правильным. Если следовать этой логике, то все новое, модернистское и непонятное должно быть отброшено. В мире консерватора есть «постоянные вещи», и их нельзя пересматривать. Не стоит забывать берковскую характеристику широких масс: «свинская толпа». И, наконец, крепкая фраза, которая запомнилась многим поколениям: истинное государство в представлении отца консерватизма есть «единение не только между живущими, но и между теми, кто жив, кто умер и кто еще не родился».

В американской консервативной мысли особое место занимает Рассел Кирк. Фактически его можно назвать родоначальником консерватизма с американским лицом. Во время президентства Джозефа Байдена, особенно в период различных либеральных реформ, его критики из консервативного лагеря распространяли в «Твиттере»[45] мем: на фотографии усталый Байден держит в руках magnum opus Кирка «Разум консерватора». Эта книга создала консервативный канон, критически анализируя канон либеральный. Как и многие замечательные и классические книги по политической теории и философии, ставшие позже классическими, автор выбрал «врага». Он наделил его всеми смертными грехами и построил свою гипотезу на ярком и достаточно точном противопоставлении. Естественно, врагом консерватизма был избран либерализм, который давно и плотно пустил корни в американской политике и, можно сказать, доминировал.

По всей видимости, это судьба консерватизма: возникать, обновляться и снова возникать на отрицании либеральных явлений и событий. Естественно, американский интеллектуал массивно цитирует Беркка, отмечая, что именно ему «консерватизм обязан своим существованием». Кирк уделяет большое внимание религиозным взглядам Беркка. Консерваторы, в отличие от либералов, не стремятся навязывать человечеству однообразие. Консерватор осознает, что перемены могут быть нехорошими. Поспешные инновации могут как разрушать, так и улучшать, поэтому консерваторы осмотрительны в принятии перемен и подходят к реформам с осторожностью, а не со рвением. «Политикой предписания» называет Кирк то, что предлагает консерватизм. К новшествам Кирк относится с большим подозрением. Он лучше выбрал бы проторенный путь со всеми его недостатками и сложностями, чем что-то новое, многообещающее, но туманно-непонятное. Да и вообще для Кирка нововведений в американской истории уже было слишком много. Больше не надо. По его мнению, пришло время сохранять, укреплять и оберегать достижения прошлого и настоящего.

Для Кирка американский порядок появился в результате длительного и непростого становления западной цивилизации, в ходе исторического развития, преемственности культурных и политических традиций. Соединенные Штаты Америки и западноевропейский мир представляют собой единую, связанную общей культурой цивилизацию. Кирк также делает краткую попытку определить ключевые принципы либеральной мысли. Вера в совершенство человека, презрение к традициям, политическое и экономическое уравнивание с господством светского взгляда на происхождение государства. Кирк обвиняет либералов: «Они влюблены в перемены». Традиция позволяет людям жить вместе с некоторой степенью мира; она способна направлять совесть и сдерживать желания. Кирк цитирует Беркка: «Где-то должен быть контроль над волей и аппетитом». Даже сам термин «консерватизм» является для Кирка «формой передачи информации от поколения к поколению» и способом поиска социального порядка.

Каноны консервативной мысли Кирка таковы: политические проблемы, по сути, являются религиозными и моральными проблемами; привязанность к «тайне традиционной жизни»; убеждение, что «цивилизованное общество требует порядка и классов», в сочетании с верой в то, что разрушение «естественных» различий между людьми ведет к возвышению хаоса и тирании; глубокая вера в традиции и предрассудки как гаранты общественного порядка; признание того, что изменение и реформа не идентичны и что нововведение чаще всего является пожаром, а не факелом прогресса. Общество должно меняться, поскольку медленное изменение является средством его сохранения, но Провидение является надлежащим инструментом для изменений. Одним словом, Кирк попытался низвергнуть либеральный взгляд на историю развития политической мысли. В его картине мира консерваторы святые, в то время как либералы – дьяволы.

Другим видным консерватором был американец Патрик Бьюкенен, чьи многочисленные труды активно публиковались издательством «АСТ». Родившийся еще до начала Второй мировой войны в столице, политический мыслитель и теоретик стал настоящим идеологом американских консерваторов. Будучи католиком по рождению, Бьюкенен окончил иезуитский Джорджтаунский университет в Вашингтоне, округ Колумбия, весьма консервативное и престижное учебное заведение. Так получилось, что эта школа подготовила немало кадров для ЦРУ, АНБ и других важных государственных органов Америки. Позже он получил степень магистра в школе журналистики Колумбийского университета. Этот факультет является не только логовом либерализма и талантливых писателей и расследователей, но и, пожалуй, лучшим местом в стране по подготовке кадров для четвертой власти. Бьюкенен – человек неординарный. Особую уверенность в себе и уважение консервативных коллег вызывал факт, что его предки были среди первых поселенцев, прибывших в Новый Свет. Про таких обычно говорят: он повидал мир. Автор более десяти книг, он успел поработать советником таких консервативных президентов, как Ричард Никсон и Рональд Рейган. Работа с последним, конечно, сыграла значительную роль в биографии консервативного мыслителя и придала ему особый авторитет в этих кругах. На персоне Рейгана, конечно, стоит остановиться отдельно. Пожалуй, этот один из немногих президентов, которых уважают трамписты. Рейган и Эндрю Джексон – два американских лидера, чьи портреты были повешены в Белом доме, когда туда въехал 47-й президент.

Все идеи Бьюкенена базировались на замечательном наследии консервативных мыслителей – от Беркка до Кирка. Если попробовать передать его главную мысль, то, наверное, можно сказать так: Соединенные Штаты свернули не туда, и этот путь ведет к самоубийству нации. Сторонник национального, не глобалистского государства и ярый противник либерализма, Бьюкенен даже попытал свои силы в политике, будучи кандидатом от малых партий. Его идеи и мысли получили широкое распространение в американском обществе. Среди консерваторов и сторонников Республиканской партии он стал живой иконой, идеологом и ориентиром. В литературе его разновидность консерваторов принято называть палеоконсерваторами. В пику доминирующим в начале XXI века неоконсерваторам был придуман красивый и звучный тезис. Неоконсерваторы – это крыло партии «слонов», господствующих в 2000–2008 годах. Если неоконсерваторы были очередным перевоплощением глобалистов и неотроцкистов, но с ярко выраженным правым и произраильским уклоном, то палеоконсерватизм отрицал все эти параметры. Говоря «троцкизм», имеем в виду глобализм, отрицание национальных государств и культурно-антропологических особенностей. При этом троцкизм как идеология был разновидностью марксизма, левой идеологии. Глобализм может быть и с правым уклоном. Точно так же, как левые глобалисты в XX веке отрицали государственные границы и возможность создания единого общества на своих идеологических и политэкономических началах, так и неоконсерваторы в начале XXI века пошли на штурм мира. Их идеологической базой стал правый умеренный либерализм, который они распространяли на Ближнем Востоке. Разумеется, все эти процессы были обречены на провал изначально, и у американских неоконов ничего не получилось.

Бьюкенен жестко и однозначно разошелся с ними в начале века. Его обвиняли в антисемитизме, неприятии Израиля, евреев и жестком отстаивании интересов англосаксонской Америки, страны WASPов. Ключевое отличие неоконсерватизма и палеоконсерватизма в видении внешнеполитической деятельности. Суть палеоконсерватизма заключается в отрицании необходимости активной дипломатии, вмешательства в дела других стран. Бьюкенен подвергал жесткой критике политику администрации Джорджа Буша – младшего в Ираке и Афганистане. Так же, как и трамписты, он отрицал необходимость столь широкой и дорогостоящей политики по продвижению «мягкой силы». В агентстве USAID он видел бесполезный и антиамериканский инструмент, который при этом забирал деньги среднего класса. По мнению Бьюкенена, белые европейцы вырождаются и через несколько десятилетий станут меньшинством в стране, которую сами открыли, создали и укрепили. В этом он видел главную задачу и роль американской бюрократии – в сохранении культурного и традиционного наследия христианской белой Америки, а не в поддержке демократии в Афганистане или Ираке.

Взгляд Бьюкенена наполнен суровым и безнадежным пессимизмом. Он утверждал, что Западу, Соединенным Штатам и европейским нациям осталось совсем немного до полного падения. И связано это с господством либерализма. Особое внимание он обращал на войну либералов с американской историей. Это явление достаточное новое и, по всей видимости, только набирающее обороты. Либеральные историки набрасываются на разных исторических персонажей, периоды истории, находят негативные аспекты и уничтожают культ героев. Так, Вашингтон был признан расистом и плантатором, Джексон – агрессивным завоевателем и фактически уничтожителем индейцев. Якобы его фраза «Коренные американцы – едва ли люди» являлась ядерным аргументом в моих дискуссиях с либеральными интеллектуалами в отношении персоны этого президента-дуэлянта. Все эти веяния либеральных мыслей, по мнению консерваторов, приведут к деградации и падению нации. При этом консерваторы утверждают, что становление американской нации, ее идентичности было осмысленным и естественным процессом, основанным на историческом процессе и событиях, которые проходила молодая нация.

Упомянутый мною Артур Шлезингер в книге «Разобщение Америки» рассуждает о мультинациональном и мультикультурном обществе, которое начало четко ощущаться в XX веке, о том, что американская нация строилась на истории. Например, на таких событиях, как принятие Декларации независимости, Конституции и Геттисбергская речь Авраама Линкольна: «Американский народ есть нация, состоящая из людей, которые добровольно сделали этот выбор; она вовсе не основана на этнических сообществах. Наши ценности – отнюдь не причуды и не результат случайного стечения обстоятельств. Нам дала их история. Они выстраданы нами, они зафиксированы в нашем житейском опыте и наших величайших документах, в наших традициях и обычаях. Наши ценности работают на нас, и поэтому мы живем с ними и готовы за них умереть». При этом чрезмерный приток людей различной, зачастую чужой культуры и религии может привести к разобщению. Джон Стюарт Милль намного раньше консерваторов и Шлезингера писал, что «установления свободы почти невозможны в стране с разными национальностями. Среди людей, лишенных чувства близости, особенно если они говорят и читают на разных языках, невозможно наличие согласованного общественного мнения».

По мнению консерваторов, если Америка когда-то и была «плавильным котлом», то уже давно им перестала быть. Принимая схожие по культуре, наследию, религии и быту народы, стране удавалось выстраивать некую единую идентичность культуры и образа жизни. Затем миграция стала совершенно безудержной. Ее разнообразие и хаотичность стали настолько необузданными, что Америка не выдержала таких натисков. За сменой идеи о плавильном котле пришла концепция «салатницы», где каждый народ не теряет своей идентичности, заменяя ее на американскую, а остается не тронутым общей большой культурой. Когда в Новый Свет прибывали нации из Европы, страна справлялась. Когда начался поток мигрантов из более экзотических регионов, начались проблемы и сложности. Бьюкенен пишет прямо: «Неуправляемая иммиграция грозит уничтожить страну, в которой мы выросли, и превратить Америку в хаотическое скопление народов, не имеющих фактически ничего общего между собой – ни истории, ни фольклора, ни языка, ни культуры, ни веры, ни предков».

Но на этом проблемы Запада не заканчиваются. Признавая преемственность Америки от исторической Европы, консерваторы беспокоятся за кузенов по ту сторону Атлантики, и особенно за «островных кузенов». Консерваторы убеждены, что не только Соединенные Штаты умирают, но и Европа в целом. И связано это с тем, что белое христианское население Европы не воспроизводит себя. А параллельная миграция народов с Востока, из Азии и Африки имеет тенденцию со временем подменить население. «Запад умирает. Народы Запада перестали воспроизводить себя, население западных стран стремительно сокращается», – приходит к выводу Бьюкенен.

И наконец, третья проблема, которая описывается консерваторами как экзистенциальная, связана со сменой поколений и культурной революцией. В руководство Америки и на различные эшелоны власти проникают представители нового поколения, новой элиты. Старая Америка уходит, зато новая набирает силу. Новое поколение, по мнению консерваторов, никто не учил любить родину, они культурно другие, и их ценностные ориентиры вызывают большие вопросы. «Чтобы мы любили свою страну, нужно иметь нечто, за что ее возможно любить», – писал Беркк. А Бьюкенен утверждал, что страна – это не родители, молодое поколение не обязано любить ее по факту существования. Нужно учить подрастающее поколение любить страну. При этом либералы и адепты Демократической партии, напротив, учат свою страну не любить. Каждый исторический эпизод рассматривается с негативной точки зрения, культ героев и воинов низвергнут. А когда во власти появляются консерваторы, то либеральные сети начинают широкую кампанию в медиа и соцсетях по дискредитации «средневековых» и «феодальных» идей. Бьюкенен справедливо отмечает: есть двухполюсная Америка, два народа, две страны.

После Второй мировой войны в Америке началась либерализация в современном понимании. Первый этап был связан с президентством Вудро Вильсона и с его идеями гуманитарного, и не только, участия страны в международных делах. Для интеллектуальной среды консерваторов это было достаточно некомфортное время. Либерализация была связана не столько с внутренними вопросами, хотя с ними тоже, сколько с необходимостью заиметь эффективную, понятную и привлекательную идеологию на экспорт. Холодная война была в самом разгаре, и американским элитным группам показалось, что либерализм может стать замечательной идеологией в противовес с набирающей популярность после разгрома Третьего рейха советскими войсками марксизма. При этом, как я говорил в другой главе, у консерватизма в Америке есть несколько разновидностей. Зачастую они враждуют друг с другом и имеют существенные отличия. В этой книге я не буду рассматривать подробно различия в видах американского консерватизма[46]. В 1953 году появляется книга Кирка «Консервативный разум», а через год «Программа для консерваторов». Удивительно, но эти классические для консервативной мысли книги публикует частный издатель со схожими взглядами, а не крупный издательский дом[47]. В 1956 году профессор Корнеллского университета, считающийся в Америке классиком политических наук, Клинтон Росситер издает книгу «Консерватизм в Америке». За ней следует целая череда политических монографий, через которые красной нитью проходит консервативный настрой ученого[48]. «Консерватизм полон резких сомнений относительно добродетели и равенства людей, мудрости и возможностей реформ и проницательности большинства… Однако в конечном счете он защищает стремление к человеческой свободе едва ли менее стойко, чем потребность в общественном порядке», – писал он.

Судьба у этого человека сложилась сложная. Родился он в Филадельфии в зажиточной семье. Диссертацию защитил в Принстонском университете, то говорит о статусе его семьи и довольно высоких его способностях. Во время Второй мировой войны он служил артиллерийским офицером на флоте, уволившись в звании лейтенанта. Клинтон Росситер – персона малоизвестная в России, но в Америке он считается среди либералов противоречивой, а среди консерваторов – выдающейся фигурой. О нем стоит сказать пару слов. Росситер умер в возрасте 52 лет. В 1970 году летом он пропал на один день, потом его сын нашел его мертвым на полу подвала в его доме. Вскрытие показало, что причиной смерти стал сердечный приступ. Однако полиция заявила, что расследование будет продолжаться. Тhe New York Times написала о смерти прославленного ученого[49]. Росситер в определенной степени был увлечен марксизмом. В некоторых его трудах прослеживалось использование марксисткой методологии и некоторых тезисов. В 1966 году по приглашению Академии наук Советского Союза он посетил Москву и читал лекции по истории Америки. В пятидесятые и начале шестидесятых годов он возглавлял «Фонд для Республики», организацию, которую создал богатейший Фонд Форда. Росситер выпустил серию книг о коммунистическом влиянии в Соединенных Штатах. Этот фонд на протяжении десятилетий был под пристальным вниманием контрразведывательных структур ЦРУ, а возможно, и других ведомств, например ФБР.

Вот что он писал про марксизм. При этом я хочу особо подчернить, что в его трудах и в том числе в том, который я буду цитировать ниже, содержится солидная критика маркизам. «В триумфе марксизма не может быть никаких сомнений. Политические и интеллектуальные лидеры двух великих стран и полудюжины сателлитов являются более марксистами, чем Маркс когда-либо находил удобным быть. Люди этих стран, которые, как и большинство людей, подхватывают свои идеи через раннюю индоктринацию и поздние слухи, являются по крайней мере такими же хорошими марксистами, как большинство американцев являются демократами. Почти во всех странах мира, даже в самых воинствующих антикоммунистических по закону и духу, есть преданные марксисты, которые принимают участие, а часто и берут на себя публичное обсуждение проблем дня. И все люди, которые думают, безусловно, все такие люди на Западе, питают мысли, которые несут на себе отпечаток, пусть и слабый, марксистского учения», – писал он[50]. «Давайте будем соблюдать наши более глубокие традиции», – призывал он. Росситер видел в Джоне Адамсе консервативно героя, при этом Александр Гамильтон отвергается как слишком персона, слишком материалистически ориентированная. Франклина Рузвельта и Эйзенхауэра он также причисляет к когорте консерваторов. Одна из главных мыслей в интеллектуальной традиции, которую можно назвать консервативной, заключается в том, что ключевые причины успеха лежат в консервативном американском экономическом индивидуализме.

Любой консерватизм уходит своими корнями к Эдмунду Беркку, праотцу этой теории и идеологии. Однако, по мнению Росситера, «американский консерватизм должен включить в собственную либеральную традицию». Ключевое здесь слово – «собственную», а не глобалистскую, общемировую, общеевропейскую или какую-либо еще. Рискну предположить, что Росситеру не понравилась бы нынешняя либеральная Америка и он бы, на мой скромный взгляд, поддержал трампизм. Как-то он сказал, что не знает, как себя называть: либеральным консерватором или консервативным либералом. Вот ключевые тезисы, описанные в книге «Консервативный разум»: Естественное неравенство людей, за исключением равного обладания драгоценной душой и неприкосновенной личностью… Неизбежность и необходимость социальных классов и вытекающая из этого глупость, и тщетность большинства попыток уравнивания… Первостепенное значение частной собственности для свободы, порядка и прогресса… Существенная роль религиозного чувства в человеке и организованной религии в обществе… Цивилизующая, дисциплинирующая, сохраняющая миссия образования… Тайна, величие и трагедия истории, вернейший путеводитель человека к мудрости и добродетели… Существование неизменных принципов всеобщей справедливости… Главенство сообщества… над прихотями и правами любой личности… Абсолютная необходимость консерватизма – как темперамента, настроения, философии и традиции – для существования цивилизации.

Сегодня в американской интеллектуальной среде, особенно среди либеральных кругов, есть устойчивое, даже я бы сказал, консенсусное, мнение, что консерватизм равен расизму и декадентству. Профессор либерального Калифорнийского университета Роберт Смит даже выпустил книгу с таким названием «Консерватизм и расизм. Почему в Америке это одно и то же»[51]. Но так было не всегда. В 1960 году историк из Принстонского университета и Вашингтонского университета в Сент-Луисе Роуленд Бертхофф опубликовал статью «Американский социальный порядок: консервативная гипотеза» в журнале The American Historical Review. Спустя годы в монографии «Неустроенные люди: социальный порядок и беспорядок в американской истории» он дополнил свои гипотезы и сформировал вполне полноценную теорию, описал консервативный взгляд на социальный генезис и эволюцию общества от дореволюционного периода вплоть до современности[52]. Историк отрицает либерально-глобалистский взгляд на развитие американского общества. Здесь он вступает в спорт с Паррингтоном, Комманджером, Харцем и многими интеллектуалами либеральной школы. История не универсальна. Не существует одного всеохватывающего рецепта и теории, объясняющей мировое развитие. Либеральный прогрессивизм не универсален и, по мнению Бертхоффа, не объясняет историческое развитие Америки. Бертхофф утверждает, что консервативная история США может быть описана не вокруг идеологии (например, классического либерализма), а вокруг эволюции собственно самого американского социального порядка. Историк вышел за рамки традиционных политических нарративов и либерального прогрессизма, чтобы предположить, что американскую историю можно понимать, как процесс: тот, что начинается с социального порядка, деградирует в беспорядок, вызванный мобильностью, и возвращается к новой форме стабильности. Бертхофф связывает консерватизм с порядком, интеграцией и преемственностью. Ключевым элементом в понимании развития социальных процессов в Америке историк называет мобильность и выделяет три ее вида. Географическая мобильность: движение на запад и миграция в города. Этническая мобильность: массовые волны иммиграции и культурной интеграции. Социальная мобильность: классовое движение от идеала йомена до капиталистической стратификации.

Бертхофф структурирует американскую социальную эволюцию в три фазы. Первая, колониальная или ранняя республика. Она была характерна низкой или умеренной мобильностью, прочными связями общества и относительно стабильными местными социальными порядками. Бертхофф рассматривал это общество, как функциональное и, естественно, консервативное. Вторая фаза связана с XIX веком. Историк связывает ее с высокой мобильностью. Территориальная экспансия, массовая иммиграция и индустриализация. Этнические анклавы, классовые конфликты и атомизированное население определяют эпоху. Институты перегружены, а сплоченность общества ослабевает. Это приводит к социальному беспорядку. И, наконец, фаза третья. Она связана с XX веком. С закрытием границы и ограничением миграции американское общество движется к повторной интеграции. Бертхофф утверждает, что посредством прогрессивных реформ, Нового курса Рузвельта и институционализации возникает новый порядок. Его он также называет структурно консервативным. Консервативная гипотеза Бертхоффа определяется структурными явлениями и практиками. Историк выдвигает гипотезу, что «здоровье» общества зависит от институтов, которые связывают индивидуальную мобильность с общественной сплоченностью.

Либеральный индивидуализм ведет к социальной фрагментации, а консерватизм является уравновешивающей силой. Наконец, он подчеркивает роль таких институтов, как семья, добровольные ассоциации, корпорации, профсоюзы и правительство, в создании новой «упорядоченной свободы». В определенном смысле, Бертхофф в научном ключе бросил вызов доминированию либеральных интерпретаций истории США, которые выдвигали на первый план бесконечные реформы, право на протест и индивидуализм. Историк со свой консервативной социальной теорией предложил альтернативу либерально-прогрессивным нарративам. Если мы вспомним, то в одном из первых источников о дореволюционном Новом Свете, в «Письмах американского фермера» де Кревкера 1782 года, американская идентичность описывалась в противопоставлении европейской. «Новый род людей», свободных от феодальных традиций Европы. Они трудолюбивы, независимы, ценят частную собственность и живут в условиях равенства и свободы. Американец – это человек, который своим трудом создает для себя жизнь на новой земле. Француз, мигрировавший в колонии, описывает Америку как страну, где человек может подняться по социальной лестнице благодаря труду. Здесь нет ни аристократии, ни сословных привилегий – только труд, земля и возможности. Американец в понимании Кревкера – это человек, который порвал с Европой, обрел личную и экономическую свободу и строит новую, более справедливую жизнь.

Итак, пуританский канон, или как бы сказал Макс Вебер, этика, создает предпосылки для экономического роста и создания государственности. В начале XVI века Мартин Лютер восстает против средневековой централизованной церкви. Он инициирует Реформацию, одно из важнейших событий в истории западной цивилизации. Роскошь, распущенность, культ святых и восхищение Девой Марией, декадентство, традиция, иерархия, сложный порядок, который скорее похож на хаос – все это Лютер ненавидит. Ненавидел он бюрократию и иерархии, которые отдаляли ристианина от Господа. Священники, епископы, архиепископы, кардиналы и папы должны были уйти – все это протестанту не нужно. Ему не нужны посредники в общении с Богом. «Каждый христианин – священник», – учил Лютер. Пуританство было извержением необузданного стремления познать Бога и исполнить Его волю. При этом без посредников и церковных слуг. Церковь Англии же была компромиссом. Большинство римских католиков не могли принять ее. Но не могли ее принять и пуритане. Как я писал ранее, они считали, что Реформация церкви в Англии была остановлена, не доведена до конца. Англиканство – это что-то среднее между католичеством и протестантством. При этом, как я обнаружил и убедился, англиканская церковь с ее ответвлениями, например, в виде епископальной церкви в Америке, является сегодня связующим звеном британских и американских элит. Таких институтов, британо-американских каналов, немало. Андрей Фурсов обращает внимание на созданное в 1902 году в Великобритании «Общество пилигримов» (Pilgrim society), чьей главной целью было развитие дружественных отношений с США. В это общество входили самые влиятельные представители политической, военной и экономической элиты Соединенных Штатов и Великобритании[53].

От Пелопоннесской войны до Войны за независимость революция сохраняла сернистый запах. За редкими исключениями революции широко осуждались как разрушительные события, которых следует избегать, когда это возможно. Упомянутый мною Дэн Эдельштайн писал, что основные источники и записи о революции этого долгого периода истории почти идентичны. Один из важнейших дореволюционных текстов пуритан носит длинное, но многозначительное название: «Основные права и свободы протестантов. Своевременное ходатайство о свободе совести и праве частного суждения в вопросах религии без какого-либо контроля со стороны человеческой власти. Письмо джентльмена из залива Массачусетс к его другу в Коннектикуте. В котором скромно излагаются некоторые мысли о происхождении, конце и объеме гражданской власти с краткими соображениями о нескольких последних законах в Коннектикуте». Многие в Америке считают, что авторство этого текса принадлежит Элише Уильямсу, ректору Йельского Университета (тогда колледжа). В том тексте середины XVIII века содержится искренняя гордость «быть англичанином по рождению». Американцы были чрезвычайно горды «естественными правами англичан», которыми они пользовались по праву рождения. Они цеплялись за свои свободы тем более, что соседние французские и испанские колонисты рассматривались как «рабы произвольной власти, папского каприза и суеверия».

«Британская конституция правительства, как она сейчас установлена в лице и семье Его Величества, является самой мудрой и лучшей в мире», – настаивал Джеймс Отис в 1762 году. Некоторые причисляют Отиса к когорте «отцов-основателей». Именно ему принадлежит фраза «нет налогов без представительства». Он умер в 1783 году, не дожив до победы американцев в Войне за независимость. Колонисты долго пытались заручиться поддержкой метрополии и короля в своей борьбе с губернатором.

В американской и, особенно британской, литературе вообще существует пласт исследований, который пытается ответить на вопрос: зачем колонисты делали революцию и что они под этим понимали. Когда американцы говорили о революции, они обычно имели в виду определенную революцию. «Революция» в колониях, как и в метрополии, означала Славную революцию 1688 года в Англии. И, как и их британские братья, американцы связывали эту революцию с установлением этой «мудрейшей и лучшей» системы правления, английской Конституции. Но колонии имели губернатора, который обычно назначался королем и представлял его. У нее также было собственное законодательное собрание, избираемое землевладельцами.

В 1949 году вышла знаковая книга о консервативной мысли Америки. Лауреат Пулитцеровской премии Питер Вирек в «Переосмысление консерватизма: восстание против идеологии». А в 1956 году он дополнил свои мысли о консерватизме в книге «Консервативные мыслители: от Джона Адамса до Уинстона Черчилля»[54]. В англосфере эти труды считаются одними из основополагающих трудов, где описан консервативный канон. Вирек рисует консерватизм не как политическую идеологию, а как диспозицию. Он утверждает, что истинный консерватизм – это не идеология, а позиция, укорененная в исторической преемственности, культурном наследии и моральных ограничениях. Он подчеркивает, что консерватизм должен отдавать приоритет «сохранению через реформы» и «самовыражению через самоограничение», выступая за баланс между традицией и необходимыми изменениями. Вирек проводит «восстание против идеологии» и крайне критично относится к идеологической зашоренности и ограничениям. Консерватизм, по его мнению, призывает к прагматичному подходу, который ценит культурную и историческую преемственность выше утопических схем. В качестве ролевой модели консерватора Вирек предлагает австрийского князя Меттерниха. Он изображает его как образцового консерватора, который стремился сохранить европейскую стабильность посредством Европейского концерта и через систему баланса сил. Вирек подчеркивает его усилия по реформированию и модернизации империи Габсбургов и противодействию росту радикального национализма[55].

Таким образом, трампизм – это явление не новое для американской социальной и политической действительности. Не новое оно и для политической философии и политэкономии. Точнее говоря, стройная политсистема Соединенных Штатов дала возможность для постоянных поисков лучшей модели. Американские интеллектуалы консервативного толка достаточно давно осознали, что что-то не так в выбранном пути развития страны. Либерализм, который плотно окутал государственные институты и бюрократию, господствует в американском политикуме как минимум с XX века и фактически являлся безальтернативной идеологией. За долгие годы никто не бросал ему достойный вызов. Даже самые консервативные члены Республиканской партии, пропагандирующие традиционные тезисы и догмы, не отходили от многих норм и правил американской политики. Казалось, что что-то вечное, титаническое и непоколебимое окутало политсистему и политэкономию Соединенных Штатов.

Именно поэтому трампизм так интересен. Именно поэтому трампизм вызывает столько вопросов. Именно поэтому трампизм так важен для Америки. А учитывая колоссальное влияние этой страны на мировые процессы и международную систему, трампизм имеет и глобальное значение. Трампизм имеет потенциал стать чем-то большим, чем движение внутри консервативного крыла партии «слонов». MAGA, или Make America Great Again, не просто стала популярным движением правых популистов. Это не только фракция бизнесмена, решившего на восьмом десятке заняться большой политикой. MAGA нанесла крупнейшее поражение всей либеральной системе и могущественной Демократической партии со всеми ее многочисленными медиа, гуманитарными организациями с десятками тысяч агентов по всей стране и миру, университетами, мозговыми центрами и европейскими союзниками. Предвыборная кампания MAGA оказалась более правдоподобной и убедительной для большинства американцев. Тезисы Трампа выглядели более уместными и актуальными, чем те, что сгенерировали многочисленные неолиберальные теории и озвучены очередным кандидатом от партии «ослов».