XVII век в Америке преподносился в литературе как saeculum theologicum, в то время как XVIII – как saeculum politicum. Обретя независимость, новая республика, мягкий союз свободолюбивых и независимых штатов, пустилась в политический спор, который не закончится никогда. В результате этих поисков Америка оказалась в вечном плену мифов. Мифы эти касаются каждого этапа, каждого процесса, каждой эпохи становления новой страны в Новом Свете.

Сложно по достоинству оценить масштаб отцов-основателей. Сложно передать размер гения этих экспериментаторов, шагнувших в бездну неизвестности и тумана. На первый взгляд кажется, что намерения их были иррациональными. Есть огромная, богатая и могущественная империя. Она совсем недавно одержала уверенную победу в кровопролитной войне. Она укрепила свое влияние на севере и расквартировала дополнительные войска в Массачусетсе, Виргинии и других землях Нового Света. Тринадцать колоний имеют глубокие культурные связи с метрополией. Ядро американской культуры и социальной действительности – английское. Они часть англосферы. Наконец, Британские острова с величественным Лондоном – ключевой и основной торговый партнер Нового Света. Как прожить без него? А что, если англичане огорчатся настолько, что перекроют торговые пути и перестанут покупать американские товары? А что, если пугающий и легендарный английский флот лишит американских торговцев моря? А если этого не произойдет, то хватит ли американских кораблей для реализации товаров колонистов? А что, если враги короны: Франция, Испания, Голландия – не поддержат колониальный порыв? Что будет, если монархический европейский континент объединится и задушит вспышку смелости и романтизма?

А что, если идеи о независимости, естественном праве наивны? А что, если все это приведет к еще более жесткому и бескомпромиссному отношению метрополии? К увеличению налогов, тарифов и пошлин? И если на все эти вопросы посчастливится найти достойные ответы, то появятся другие. А как управлять 13 колониями? Они ведь такие разные. Политэкономический уклад Массачусетса ближе к реалиям некоторых земель в Англии, чем в Джорджии или Южной Каролине. Какой будет политическая система? Кто будет управлять? А чем он будет лучше, чем ненавистный король? В конце концов, кто смеет утверждать, что 13 колоний спустя 100 лет способны заниматься таким серьезным делом, как создание государства и управление им? Колонисты, фермеры, плантаторы, аристократия и буржуазия континента добились ощутимых экономических и торговых успехов. Зачем всем этим рисковать?

Отцы-основатели давали ответы на каждый вопрос. Сомневаясь в душе, споря и колеблясь, они создавали страну, новую политическую систему, новую форму управления. Все это они передавали на суд будущих поколений, описывая каждую важную деталь на бумаге. Их шаги и мысли превращались в документы, акты, речи, декларации и конституции. Отцы-основатели были революционерами, мятежниками, разрушителями старого порядка и созидателями неизведанных систем, форм и культур. Это была невероятная история, которую по достоинству оценили самые отчаянные противники американского государства в настоящем и будущем. При этом она изначально обогащалась мифами и легендами. Как я уже говорил, маркетинговые технологии и пиар всегда сопровождали американское государство. Самую посредственную вещь американец способен представить миру и продать как нечто самое технологическое и выдающееся.

Генрих Трофименко, советский американист, занимавшийся вопросами стратегического и военного характера, не питал особого пиетета к американской истории. Но он проводил очень четкое разграничение между начальным этапом истории Соединенных Штатов, которой он отдавал должное, и имперской политикой, руководимой интересами крупного капитала: «Лидеры американской буржуазно-демократической революции были, безусловно, прогрессивными людьми, отстаивавшими передовые для того времени общественные порядки, бросившими смелый вызов монархической Великобритании». Трофименко продолжает: «Родившись как стратегия нации, поднявшейся на освободительную, революционную войну за свою независимость, военно-политическая стратегия США под влиянием классовых интересов американской буржуазии, являвшейся гегемоном в войне за независимость, довольно быстро переродилась в экспансионистскую стратегию капиталистического хищника, начавшего все в большей степени опираться в своей внешнеполитической деятельности на военную силу»[18].

Приобретя заветное, – независимость от ненавистной монархии – американцы начали тревожные раздумья о будущем их молодого союза. Отцы-основатели приступили к этим поискам еще в ходе кровавой войны с метрополией, споря и рассуждая об эффективной форме государственного существования. Американцы отвергли европейское монархическое наследие. Они построили невидимую и неприступную стену между современной Европой и ее римско-греческим праотцем. Англия и другие страны континента не есть продолжатели славной римско-греческой традиции республиканизма, выбранного альфой и омегой строящегося общества. Пасторы разных протестантских направлений называли американскую нацию избранной Богом, а 13 штатов – новым Градом на холме. Победа над английской армадой, империей воли и технологий, лишний раз убеждала американцев в этой гипотезе. Гипотеза стала теорией. Теория – аксиомой. Аксиома стала выкристаллизовываться и уточняться в литературе, поэзии, в кинематографе. Американцы – избранная нация. Отец американской поэзии и певец революции Филип Френо писал о принципиальной непогрешимости Америки. У каждого были свои доводы, своя судьба и своя история. Каждый делал это не (только) по велению Франклина или Вашингтона, а потому что так считал. Конечно, будет наивно полагать, что создание мифа об исключительности Америки – дело само собой возникшее. Конечно, государство поддерживало этот миф. Оно его инициировало, опекало и сопровождало на протяжении всего пути созревания и формирования. Но при этом была замечательная база, имелся фундамент, на котором этот миф был выстроен. Почва была черноземная, политая в избытке. Осталось только дополнить миф содержанием.

Первая половина XIX века прошла под постепенно формирующимся каркасом идеологии американского государства. Великие отцы-основатели подарили политическую систему, достойную Града на холме. Политэкономия была сформирована, были даны декларация независимости, конституция и билль о правах. Джозеф Дж. Эллис – известный американский историк, известный своими глубоко контекстуальными и основанными на характерах исследованиями отцов-основателей. Две из его самых известных работ – «Американский сфинкс: Характер Томаса Джефферсона» и «Братья-основатели: Революционное поколение» – предлагают проницательные, тонкие портреты раннего американского руководства, особенно во время и после Американской революции. Эллис подчеркивает способность Джефферсона придерживаться противоречивых убеждений и действовать способами, которые бросают вызов логической последовательности (например, выступать за свободу, владея рабами). Эллис называет Джефферсона «сфинксом», загадочным и неуловимым, воплощающим как идеализм, так и лицемерие. Риторический гений Джефферсона – особенно в Декларации независимости – позволил ему сформировать национальные идеалы, даже если он не жил ими в полной мере. Эллис утверждает, что Джефферсон был скорее «провидцем и писателем», чем практическим политиком. Эллис утверждает, что Американская революция была успешной не только из-за идеологии или насилия, но и потому, что братья-основатели сумели «сбалансировать амбиции, принципы и личное соперничество», чтобы создать жизнеспособную политическую систему. Он восхваляет их достижения, признавая их ограничения и противоречия.

Одна из лучших книг об основах американской государственности – «Братья-основатели: Революционное поколение» того же Эллиса. В ней он выделяет шесть важных событий, или эпизодов, которые называет ключевыми в формировании государственной идентичности молодой республики. Вместо строгой хронологической истории и нарратива Эллис исследовал эти моменты на предмет их символического и структурного значения для Америки. Я выделю четыре из них. «Молчание» – дебаты о рабстве 1790 года. Квакеры и аболиционисты Пенсильвании направили петицию и заставили конгресс впервые публично и официально обсудить вопрос рабства. Эллис называет это «молчанием», потому что поколение основателей, несмотря на моральное и политическое понимание зла рабства, выбрало «прагматичное избегание вместо конфронтации». Такие личности, как Франклин и Адамс, выступали против рабства. Южные лидеры, особенно из Южной Каролины и Джорджии, «угрожали разъединением», если бы отмена рабства была осуществлена. Эллис утверждает, что это молчание было «трагическим компромиссом», посеявшим семена будущего конфликта. Поколение, отменившее монархию, не могло отменить рабство – «моральное противоречие осталось неразрешенным».

Следующий эпизод – «Прощание». Он касается прощального обращения первого президента Джорджа Вашингтона в 1796 году. Его послание об уходе на пенсию было написано Гамильтоном. Оно предостерегало от партийной враждебности, вовлечения в иностранные альянсы. Эллис восхваляет понимание Вашингтоном и, конечно, Гамильтоном символической ценности отставки, изображая ее как «беспрецедентный добровольный отказ от власти», создающий демократический прецедент. Прощальное обращение становится квазисвященным текстом республиканских ценностей. Эллис считает, что Вашингтон «создает собственное наследие», превращая политический уход в моральный урок. Хотя стоит отметить, что другого выбора у Вашингтона не было. Другой эпизод – «Дуэль». Речь идет о смертельной битве, о которой я писал ранее, между Гамильтоном и вице-президентом Аароном Берром – младшим летом 1804 года в штате Нью-Джерси. Эллис исследует культурную логику дуэлей, в частности «кодекс чести» XVIII века. Берр и Гамильтон были частью общества, где личная репутация и честь были важнее жизни. Эллис рассматривает это не только как личный конфликт, но и как симптом «большей напряженности в республике» – столкновения различных политических философий и растущей партийности. Гамильтон, дальновидный федералист, умирает; Берр становится изгоем. Дуэль воплощает «хрупкость политических норм» в молодой республике, пишет Эллис. Еще один момент историк назвал «Ужином». Речь идет о событии 1790 года, который получил название «Компромисс 1790 года». Между Томасом Джефферсоном, Александром Гамильтоном и Джеймсом Мэдисоном состоялся частный ужин, который оставался в тайне для широких слоев общества и части элиты. Враждующие стороны достигли согласия: федеральное правительство взяло на себя государственные долги (план Гамильтона), а национальная столица была перенесена к реке Потомак, то есть в город, который позже получит название Вашингтон (выигрыш Джефферсона и Мэдисона). Эллис подчеркивает: сделка не была демократической, – она произошла за закрытыми дверями – но она была основополагающей для легитимации как новой федеральной структуры, так и интересов элитарных групп.

Эпоха, когда сухие и молчаливые пуритане направились через Атлантику, была окутана религиозными догмами и верованиями. Религия правила континентом, умами европейцев. Святой Августин заложил основы провидческого прочтения судьбы на рубеже IV и V веков, а английские богословы возродили это учение, придав ему новые смысл и динамику. Люди повсеместно верили в то, что их судьба предначертана свыше, общества переживают подъем и естественный спад. Фанатизм, фатализм, предписание судьбы сопровождали современников эпохи, овладели их мыслями и практиками. Пуритане были самыми ревностными носителями этих идей. Они были фанатиками. Страдание было путем к спасению, тем, что остановит спад и грехопадение. Новая Англия воспринималась пуританами-кальвинистами как место, которое выбрал Бог. Там можно спастись. И они – воины Иисуса, создающие новое, правильное и чистое общество. Многие, но не все исследователи ранней истории Америки отводили пуританам фундаментальную роль. Сакван Беркович ярко описывал жизнь пуритан на континенте, отмечая их ключевую значение в становлении новой нации[19]. Это были одновременно и надежды, и обещания. А вера, которая была самой сутью этой группы, не давала им сойти с ума. Отвергнутые своей родиной и одновременно остававшиеся англичанами до мозга костей, пуритане спаслись в работе – бесконечной работе по строительству нового мира.

Отцы-основатели замечательным образом выделялись в своем знании и понимании европейского наследия. При этом они не были едины. Никогда эти выдающиеся джентльмены не были друзьями. Вражда Гамильтона и Джефферсона продлилась до самой смерти первого, а об их спорах было известно в лучших домах от Новой Англии до Пенсильвании и Виргинии. После завершения войны Гамильтон симпатизировал англичанам. Он пытался выстроить с ними прагматичные отношения, понимая важность развитых торговых связей. Его называли проводником интересов крупной олигархии. Дорожка была уже проторена, английские острова оставались крупнейшим экономическим партнером союза независимых штатов. Джон Адамс ненавидел, но идейно разделял некоторые тезисы Гамильтона. Называя его «выродком шотландского продавца», Адамс считал, что взгляды на будущее молодой страны второго президента Соединенных Штатов можно назвать в чем-то более приземленными, чем у некоторых его современников. Джефферсон, в свою очередь, симпатизировал французской традиции. Безудержно критикуя монархический канон, он усматривал светлое республиканское будущее для французов.

Самым практичным и где-то циничным был Гамильтон. Многие описывают его как мыслителя, достаточно далеко отошедшего от принципов либеральной демократии. «Народ, сэр, это большой зверь», – цитата, которая показывает глубинный аристократичный нрав всегда тревожного и прямолинейного Гамильтона. Если и искать истоки и идеалы американской стратегии, исключительности и предопределения судьбы, то вклад Гамильтона был, наверное, самым выдающимся. Ставя Соединенные Штаты в центр вселенной, он призывал не выстраивать союзы на постоянной основе, отказываться от них при первой необходимости. Стратегия Гамильтона исключала идейную составляющую. Ценностей в вопросах государственной важности для него не существовало. Гамильтон остервенело набрасывался на либералов, называя их идеалистами. Он подчеркивал, что вечный мир между народами невозможен. Человек человеку волк. Соседство двух стран делает их естественными врагами. Наверное, если бы этот гений был нашим современником, он бы нашел совпадение с Дональдом Трампом. Возможно, Гамильтону понравились бы идеи Илона Маска. Пожалуй, именно этот отец-основатель лучше всех понял бы смыслы и идеалы трампизма.

Важно иметь в виду, что, в отличие от других, только формирующихся обществ, американское никогда не имело периода хаоса. Описанная французским социологом Эмилем Дюркгеймом аномия – беззаконие, период, когда разрушены одни социальные практики, свержен статус-кво, а новая система не построена, в американской истории не наблюдалась. Именно благодаря строгим пуританам 13 колониям, союзу штатов, а затем и независимой стране удавалось невидимой нитью соединять разные эпохи и этапы американской истории. Я склонен утверждать, что английские пуритане были фундаментом, ядерной базой новой страны, хотя с самого начала Соединенные Штаты начали формироваться как многонациональная страна. Колоритный романтик Уолтер Уитмен, замечательный памятник которому стоит во дворе ветшающего легендарного первого гуманитарного корпуса МГУ, воспел американский дух. Не выделяя никого, американский Пушкин (если с Александром Сергеевичем в принципе можно кого-то сравнить) писал, что успех молодой нации был достигнут благодаря тому, что это «нация наций».

Первую половину XIX века можно назвать «осевым временем» для новой нации, используя звучную аналогию Карла Ясперса в попытке придать особую важность становлению страны и рационализации ее стратегии и быта. Капитализм начал складываться именно в эту эпоху, окрашенную стремительным ростом нового общества. Идея мечты, сияющего Града на холме получила распространение. К этому добавились коммерческие успехи, экономический рост, миграционные потоки. Новый Свет перестал считаться сказочным и экзотическим прибежищем религиозных отшельников, маргиналов и преступников и начал восприниматься как земля возможностей. Капитализм давал свои плоды. Здесь можно вырваться из грязи в князи. Быстро сделать капитал. Здесь нет иерархии, социальной стратификации, аристократического шовинизма и расизма. По крайней мере, так считали современники той эпохи. Разумеется, все это присутствовало в Америке в избытке. Подъем продолжался до Гражданской войны, после чего последовали спад и пессимистичная меланхолия. Америка на время стала восприниматься как место «пустых обещаний». Цикличность истории всегда присутствовала в этих краях и людях. Но об этом чуть позже.

Ральф Эмерсон, блистательный интеллектуал и мастер пера, внес свой вклад в формирование идентичности новой, еще не полностью сложившейся нации. Деятельность этого эссеиста касалась различных сфер деятельности человека. Пуритане изначально строили общество всерьез, о чем говорит их стремление передать знания следующему поколению. Университеты появились в Новой Англии на ранней эпохе прибытия отцов-пилигримов. Поколение отцов-основателей, первое поколение американцев, потомков англо-американцев, родилось на территории колоний. Образование они получили в университетах Нового Света. Эмерсон спустя 100 лет отмечал важность науки для будущего нации. В 1837 году в лекции в закрытом братстве Phi Beta Kappa в церкви Гарвардского университета (тогда еще колледжа) он построил неприступную стену между американским ученым и его предшественником – европейским ученым. Эмерсон отметил, что европейская наука устарела, изжила себя. Американцам следует забыть о ней и выработать собственный канон науки. Уникальность американской географии, природы и опыта, по его мнению, имеет потенциал создать что-то невообразимо замечательное. Американский ученый должен широко шагнуть по миру, отняв корону просвещения у европейца, чье время безнадежно прошло.

Прагматизм, как было неоднократно отмечено в первой главе, стал альфой и омегой нового общества. Сама суть пуританизма с его фундаментом в учении Жака Кальвина представляла собой чистый прагматизм и рациональность. Общество строилось с базой в виде идеологии абсолютной утилитарности. Бенефициаром этой практики была американская новая аристократия, порвавшая связи с английским бомондом. Прагматизм стал культом американского общества. Уильям Джеймс и Чарльз Пирс, американские философы, стали основоположниками нового течения, названного просто без изысков – прагматизм[20]. Практика стала критерием истины в американской мысли.

В горниле фронтира

История Соединенных Штатов не похожа на историю ни одной другой страны Запада или Востока. В попытке понять теорию Америки, разгадать потаенные секреты, движущие исторические процессы, ученые и интеллектуалы выдвигали различные гипотезы. В этой книге мы рассмотрим ключевые концепции того, что называется в науке англосферы «социальными силами».

Одна из наиболее ярких и самодостаточных теорий, пытающихся объяснить социальные силы, влияющие на столь активное и успешное продвижение американского государства, принадлежит Фредерику Джексону Тернеру. Американский историк, профессор Гарвардского университета, посмертный лауреат Пулитцеровской премии и член Американской академии искусств и наук в конце XIX века выдвинул теорию фронтира, или уходящей границы (Frontier Thesis). Эссе историка на симпозиуме в Чикаго в 1893 году внесло ощутимые изменения в последующее изучение американской истории. Разработки Тернера в конечном счете были дополнены дюжиной статей и опубликованы в книге «Граница в американской истории». Сила теории заключалась в ее новаторском характере. Тернер стал первым, кто обратил внимание на фактор фронтира. Он вырос на фронтире, прожил в Висконсине большую часть жизни и коммуницировал с кочевыми индейскими племенами.

У теории фронтира были свои противники. Ряд историков сразу отвергли ее, назвав сугубо монофакторной. Критиками отмечалось, что подобные границы, пустые, незаселенные, дикие и богатые, присутствовали в истории, например, Канады и России. Однако эти страны не пошли по американскому или схожему с ним пути. Капитализм и демократия начали развиваться в этих странах позже. Поэтому, продолжали критики Тернера, объяснять только наличием фронтира социальные и политэкономические процессы в Америке будет упрощением.

Однако популярность теории стала всеобъемлющей. Тезис о фронтире пошел в массы и нашел своего сторонника. Тернер оказал сильное влияние на исследования американской истории. Так или иначе, используя его методологию, Уолтер Прескотт Уэбб замечательным образом сумел расширить тезис об уходящей границе в книге «Великий фронтир». «Демократия Америки родилась не из теоретических мечтаний… Она вышла из американских лесов и крепла с каждым прикосновением к новому фронтиру», – писал Тернер. Историк усматривал социальную силу Америки XIX века в лесах, прериях и пустынных полях, которые осваивались с самого начала прибытия отцов-пилигримов, а особенно активно в начале XIX века. Освоение Дикого Запада никогда не прекращалась. Президент Томас Джефферсон в 1804–1806 годах распорядился направить сухопутную экспедицию Льюиса и Кларка из Сент-Луиса на побережье Тихого океана. Американский дух вырвался из лесных объятий Дикого Запада. Постоянная прогрессивная и навязчивая идея о фронтире, о его освоении невидимой рукой толкала американцев к развитию, росту и прогрессу. Освоение фронтира привело к развитию фольклора. Появилось замечательное множество историй, легенд и мифов, которые необходимы собирающейся воедино молодой нации. Существовавший в реальности и ставший легендой после смерти Дэви Крокетт стал героем народных мифов. Помимо революции, отцов-основателей, декларации независимости и Конституции, у американцев постепенно появлялись единые факторы идентичности. О «короле дикого фронтира» сочиняли сказки, писали книги и рассказывали небылицы.

Пик освоения фронтира пришелся на первую половину XIX века и совпал с президентством Эндрю Джексона. Седьмой президент Соединенных Штатов, участник Войны за независимость, Джексон как никто подходил на роль лидера в этот исторический момент. Превозносимый Дональдом Трампом, он был сорвиголовой, участвовал в многочисленных смертельных дуэлях, был резок. Демократом его назвать сложно, хотя по иронии судьбы он является основателем Демократической партии. Правление Джексона рассматривалось в стране как некий водораздел. Джексон сам был человеком фронтира, решительным, жестоким. Сама его манера речи, поведения и правления отличалась от той, что была в период отцов-основателей. После Джексона и вместе с ним началась новая эпоха американской истории. И фронтир, его освоение, борьба с дикой американской природой и индейскими племенами стали ключевой составляющей этой эпохи истории Соединенных Штатов. Джексон расширил границы страны. Своим цинизмом, жестокостью и ненавистью к индейским племенам он ускорил процесс освоения Дикого Запада.

В первой половине XIX века в новой нации начинает складываться концепция великой предначертанности судьбы, или Manifest Destiny. Каждый американец знает этот термин. О нем рассказывают со школьной скамьи. Ему учат на различных детских праздниках и мероприятиях. Его пропагандируют документальные фильмы, голливудские блокбастеры, литература и поэзия. Телевизионные пасторы строят свои проповеди, используя магическую силу этого термина. Manifest Destiny – словосочетание, ставшее впоследствии одним из ключевых факторов идентичности целой нации. Предначертанность судьбы – словно американское 9 Мая – признак победы могущества, особого характера нации. Исключительность американцев базируется на Manifest Destiny. Это глубокая вера вполне религиозного характера. Она настолько крепко укоренилась в менталитете американцев, что стала невидимым спутником каждого и всех. А упомянутый в первой главе талант проворных маркетологов сделал из базовой концепции идеологическую стратагему, часть the grand strategy и стратегической культуры молодой нации. По крайней мере, это ремесло стало чем-то вроде искусства. С самого начала жители колоний считали, что находятся не в обычном, заурядном месте. Концепция предначертанности судьбы, или Manifest Destiny, стала вторым этапом этой веры.

Этот тезис был выдвинут журналистом Джоном О'Салливаном. Этот американец в 1845 году провозгласил, что предопределенность судьбы заключается в том, чтобы распространить свою власть по всему континенту, вплоть до Тихого океана. Само провидение определило такую судьбу этой нации, которая ежегодно увеличивается на несколько миллионов, а значит, нуждается в экспансии. К этому моменту территория Соединенных Штатов значительно расширилась. Страна была втрое крупнее той, которая была образована 13 штатами. В 1803 году произошла покупка Наполеоном Луизианы – территории в центральной части страны, в которую входило около 10 современных штатов.

С самого начала американская земля считалась землей обетованной. Макс Лернер писал, что к этому этапу развития страны, к первой половине XIX века, американское государство формировалось с помощью трех социально-экономических сил: индустриализации в плане экономическо-технологического развития, капитализма в вопросах политэкономической организации и демократии в качестве политической системы организации управления[21]. Американская литература, художественное наследие англосферы, замечательным образом доказывает, что и учение пуритан о Граде на холме, и концепция ранних капиталистов о предначертанности судьбы – естественные и самовозникающие явления. Мол, нет здесь невидимой руки государственных мужей, идеологов и заинтересованных лиц. Не буржуазия, верхний класс, капиталисты, одним словом, мастера политэкономической жизни инициируют, придумывают и распространяют в массы идеологию, принципы и образ мыслей. И Макс Лернер, и Даниэль Бурстин, и Клинтон Росситер конструируют американскую идеологию как само собой разумеющийся конструкт, который замечательным образом возник из ниоткуда. Некоторые российские историки также не видят серьезной роли правящего класса в возникновении идеологем американской политэкономической жизни.

Теоретики марксизма, конечно, глубже описали реалии исторического процесса на различных этапах американского повествования. Разумеется, как и в любом другом обществе, идеология Америки инициировалась, складывалась и формировалась под пристальным взором правящих групп. В эпоху 13 колоний это были английские пуритане. В первой половине XIX века и далее этой привилегированной группой стали властелины большого капитала. Валентин Зорин замечательным образом показал это в монографии «Некоронованные короли Америки»[22]. Александр Гамильтон вполне откровенно и «недемократично» описывал социальную действительность: «Все сообщества разделяются на меньшинство и на большинство. Первую группу составляют лица богатые, родовитые; другую – массы народа… Дайте поэтому первому классу отчетливо выраженную, постоянную долю в правительстве». Герой редкой 20-долларовой купюры впоследствии стал ключевым лоббистом и мозгом наиболее богатых аристократических слоев общества, денежных мешков, «королей-разбойников» старой Америки.

Идеология – слишком важная составляющая любого общества и государства, чтобы оставлять ее на самотек. Эффектная западная литература, особенно в период холодной войны, показывала авторитарные режимы как сугубо идеологические. Мол, идеология этих обществ – это то, что формируется и спускается сверху. Лидеры правящих групп, партийные бонзы, автократы определяли идеологию и далее спускали ее по стратификационной лестнице вниз по иерархии. Впрочем, нелиберальные авторитарные общества XX века это особенно не отрицали. Марксизм-ленинизм признавался идеологией Советского Союза. В этом отношении авторитарные страны были более откровенны и честны. Литература англосферы утверждала, что в демократических обществах, в Соединенных Штатах идеология формировалась сама по себе. Ее нет как официального конструкта. Она запрещена законодательно. Однако у нее есть западный аналог – ценности. Это наследие великих предков, которые эпоха за эпохой, год за годом шли к более справедливому и демократическому миру. Еще раз скажем: разумеется, это не так. Разницу между идеологией и ценностями найти при большом желании можно, особенно если заниматься бесполезной софистикой. Однако суть от этого не меняется. В любом обществе, вне зависимости от политической системы и политэкономической структуры, идеологию формируют правящие классы, мастера жизни, держатели капитала – те, у кого власть и деньги. Или зоринские «некоронованные короли».

Поняв, кто формирует идеологию, важно ощутить главную ее составляющую – наличие постоянного оппонента, врага или Другого. Как показала работа Эдварда Саида, восприятие не-Запада имеет важное значение для представления Запада о себе: «Восток помог определить Европу (или Запад) как свой контрастный образ, идею, личность, опыт»[23]. Для формирования идеологии нужен недруг. Такая «удача» преследовала Соединенные Штаты на протяжении всей короткой, но богатой истории этой страны. Враги то ли сами возникали, то ли их умело придумывала американская элита. В идеях Луи Харца можно найти объяснение навязчивого стремления аристократии обнаружить врага, и именно врага внешнего, чужого, Другого. История страны, начиная с 13 независимых друг от друга, но зависимых от метрополии штатов до наших дней, не знает феодализма. Этот этап исторического развития, эта, по-марксистски выражаясь, формация не затронула американскую нацию. То есть, по этой логике, внутреннего врага страна не имела. Но был этап «Старого Юга», штатов, где рабство не только существовало, но и было ключевым элементом экономической и социокультурной действительности. Юг до 13-й поправки, собственно говоря, и был той феодальной Америкой, которая так и не состоялась и была остановлена гражданской войной и победой частных фермеров-буржуа. Но к этой теме мы вернемся позже. При прочих равных американская история не имела долгосрочного и серьезного внутреннего врага. Каждый раз этот враг был временным, ситуативным и политизированным. При этом отцами-основателями была придумана и оформлена политическая система, которая жива до сих пор. Она подверглась трансформациям, реформам и существенным изменениям, но это все еще та же аристократическая республика с разделением властей, глубокими механизмами сдержек и противовесов. Одна из самых молодых цивилизаций – а Америку вполне можно назвать цивилизацией – представляет собой одну из самых старых политэкономических и социальных систем мира. Следовательно, эта система и функциональна, и стабильна.

Первым таким врагом стал индеец. Врагом не внутренним. Белые американцы никогда не воспринимали индейцев в качестве своих соплеменников. «Дикари воняют самим дьяволом», – писали поселенцы в текстах той эпохи. Для них это была некая аномалия, недоразумение истории, географии – чего угодно. Индейцы воспринимались как недоразвитые дикари, которых следует по возможности избегать и игнорировать. Когда стало понятно, что этого будет недостаточно и экономические интересы штатов столкнулись с интересами индейских племен, американцы начали применять обмен некоторых благ на землю как основной способ решения проблем. У индейцев был свой мир, свое представление о земле, небе, собственности, договоренностях. Индейцы не в полной мере понимали, что значит собственность на землю. Для них земля – общая, ею можно пользоваться всем, и здесь не может быть запретов. Поэтому они так просто продавали права на землю. В глубине души они так и не поняли значения всех этих хитрых документов, за которые бледнолицые отдавали им различные блага и вещи. Небо же не может быть в собственности человека. «А почему тогда земля может?» – считали они. В индейских племенах в массе своей преобладал кочевой образ жизни. Группы индейцев могли менять место обитания, несмотря на условные границы западных штатов, преодолевая большие расстояния пустых полей и прерий. Охота на рогатых животных, бизонов, была основным способом прокормить себя. Мужчины не занимались возделыванием земли, фермерство не воспринималось всерьез. Следовательно, отношение к американским мужчинам-фермерам было снисходительным и легкомысленным. Продвигаясь на запад, осваивая новые земли, американцы использовали различные методы обмана. Доверчивые индейцы попадались на это раз за разом.

Первая половина XIX века стала для новой страны определяющей. Страна не остановилась в развитии: ни географически, ни экономически. Напротив, активная экспансия, сопровождающаяся агрессивным захватом малонаселенных или совсем не населенных территорий, активно расширялась. Это приводило к демографическим, социальным и экономическим потребностям. Нужны были новые люди, которые будут возделывать и развивать новую землю. Как писал де Токвиль, в 1830 году в Массачусетсе было более 610 тысяч человек. Америку в начале XIX века просто распирало от агрессии, экспансии и роста. 1845 год стал в этом смысле неким символом. О'Салливан писал про Manifest Destiny, целясь в Техас – обширную территорию, которая была формально в составе слабой Мексики, но фактически управлялась независимо. Но не только в Техас. О'Салливану, а точнее, американской аристократии и буржуазии, «некоронованным королям», одним словом, крупному капиталу нужен был весь континент, вплоть до океана: «Соединенные Штаты в один прекрасный день будут обладать не только Техасом, но также и Калифорнией, Орегоном и Канадой». Далее он пишет: «Англосаксонская нога уже на ее границах. Авангард непреодолимой армии англосаксонской эмиграции уже начал обрушиваться на нее. Вооруженное плугом и винтовкой, отмечая след школами и колледжами, судами, мельницами и молитвенными домами, это население вскоре фактически оккупирует Калифорнию».

Врагами, Другими, мешающими Соединенным Штатам достичь божественных целей, пришедших от Провидения, стали индейцы, мексиканцы и все те, кто останавливал или тормозил продвижение Америки на Дикий Запад. Расширение Града на холме было предопределено судьбой. Так кто посмеет остановить этот процесс? Тем более что страна уже увидела железную волю, непоколебимость и жестокость Эндрю Джексона, которые в итоге сработали. 29 декабря 1845 года Соединенные Штаты присоединили Техас, который стал 28-м и одним из самых крупных образований союза. Экспансия на этом не закончилась. Самыми ревностными сторонниками расширения территории Америки были протестантские миссионеры, специально обученные для таких «заграничных усилий» в колледжах и семинариях Новой Англии. Их усилия координировались и финансировались организацией под названием «Американский Совет уполномоченных по иностранным миссиям» (ABCFM). Экспансия не была импровизацией. Эта была целенаправленная политика в интересах американской аристократии и олигархии.

Вот как Америка представила свою судьбу. Она исходит от Бога. А предпосылки для этой «истинной веры» можно найти еще в 1630 году, когда Джон Уинтроп провозгласил Новую Англию домом, божественным и благословенным «Градом на холме», в котором Бог «с удовольствием обитал бы среди нас, как среди своего народа». Поселения пилигримов и пуритан считались «новым Израилем», связывающим священную историю библейских «земель Завета» с судьбой Америки. Так кто же может остановить эту экспансию, если она от Бога? Джон Л. О'Салливан заявил, что божественно одобренный проект Америки состоит в том, чтобы захватить континент, а затем установить «на земле моральное достоинство и спасение человека». Идея, что у Америки есть данная Богом судьба, была впоследствии неоднократно подтверждена другими громкими авторитетными эссеистами, публицистами и даже президентами. Инаугурационные речи, выступления перед конгрессом стали излюбленным инструментом американских президентов, где они подтверждали свою приверженность идее американской исключительности и предопределенности судьбы.

Как известно, литература англосферы, в особенности американская, весьма богата. История Соединенных Штатов всегда привлекала внимание ученых и исследователей, работающих на стыке исторических, политических, социальных и международных наук. Сильная черта этого пласта мировой литературы в том, что в ней можно найти самые различные точки зрения. Жесткая цензура здесь практически никогда не вводилась и не существовала. Присутствовала, разумеется, самоцензура. И она всегда была достаточно жесткой и нелицеприятной. На самом деле это большой философский вопрос: что же лучше – официальная цензура или самоцензура? На него, увы, я ответить не в силах. Альберт Вайнберг продемонстрировал, что западная экспансия по всему континенту (и почти геноцидное перемещение «язычников коренных американцев») неоднократно рационализировалась ссылками на провидение, «естественное право», «волю создателя» и «Бога». Идея эта настолько сильно вошла в головы американцев, как простых, так и аристократически-олигархической верхушки, что стала той самой аксиомой, не требующей доказательств. Исследуя проблему предначертанности судьбы, ученый Альберт Вайнберг незаметно стал ее сторонником и последователем: «Молодые нации, как живые организмы, должны расти или умирать; „естественные“ границы должны быть достигнуты; неосвоенные земли не могут быть морально оставлены в естественном состоянии; блага демократии должны быть донесены до тех отсталых народов, которые их не знают»[24].

Теория Воображаемого сообщества Бенедикта Андерсона замечательным образом ложится на американское общество. Словно этот ученый писал свою классическую книгу именно на основе исторического процесса социальной инженерии Америки. Со временем вера в избранность Богом, предначертанность судьбы, Град на холме приобрели непотопляемый характер. Этот культурно-социальный и исторический миф стал называться по-разному, но все понимали, о чем идет речь. Американская элита, держатели капитала и интеллигенция вообразили общество эффектно и эффективно. Им это удалось. При этом они смогли распространить этот тезис на весь мир. О предначертанности судьбы узнали в самых разных концах планеты. Со временем судьба американцев стала ассоциироваться с судьбой мира. То, что не удалось марксистским глобалистам, удалось глобалистам капитала.

Литература англосферы давно пыталась ответить на непростой вопрос: почему так называемые демократии поселенцев, такие общества, как Соединенные Штаты, Южная Африка, Австралия и в чем-то Канада, сумели пройти путь от расовых обществ до современных либеральных демократий (за исключением африканского государства)? В этих социумах не только существовали, но и во многом культивировались рабство, сегрегация, расизм, апартеид и дискриминация. И все они сумели победить эти чудовищные веяния времени и перейти к более толерантным и многокультурным обществам. Ответы даются самые разнообразные – от банальных до более изощренных. Наверное, стоит иметь в виду, что расизм так или иначе всегда сопровождал исторический процесс европейских народов. По крайней мере, основную ее часть или ту, что называется Западной Европой. А победить эти явления они сумели, так как пришло время их побеждать. Смена политэкономической модели привела к возрождению рабства и сегрегации. Она стала более не выгодна экономически. Победил совершенно иной уклад политэкономической жизни, и тем, кто наживался на этих ужасающих явлениях, пришлось умерить свой пыл и уступить.

Не менее важной является также модель Советского Союза, которая показала совершенно иной подход и систему. Советы продемонстрировали миру иные ценности, иную политэкономическую модель. Литература англосферы в целом стремится игнорировать роль Советов в процессах деколонизации. За исключением выдающихся неомарксистских авторов лучших университетов Америки и Англии, деколонизацию описывают как естественный процесс, связанный скорее с доброй волей и новым этапом развития либерально-демократических обществ Запада. Конечно, в этом есть определенный смысл, но это не вся правда. Пожалуй, главный историк XX века, английский неомарксист Эрик Хобсбаум, третируемый в свое время в Британии, лучше многих в англосфере описал эти события и роль Советов в прогрессивных процессах по деколонизации и борьбе с расизмом.

XIX век стал веком бесконечной и хаотичной миграции в Соединенные Штаты. Пик этого неистощимого потока пришелся на 1830–1840-е годы, когда население страны безудержно увеличивалось. Расширялась территория, и нужны были люди. Нужна была рабочая сила. Страна в этот период действительно превратилась в территорию возможностей (об этом я говорю подробнее далее). Америка меняла свой облик. Из преимущественно англосаксонской и голландской страны она превращалась в страну многонациональную. Если попытаться представить хронологию прибытия в Америку различных народов, то может получиться следующая картина: англичане, голландцы, немцы, шотландцы и ирландцы, французы, скандинавские народы и славяне, латиноамериканцы (мексиканцы, позже кубинцы и другие), восточные славяне, азиаты (филиппинцы и китайцы). Такая грубая карта этнического богатства в общем-то может стать опорной точкой в демонстрации некоего подобия иерархической лестницы американского олигархического и классового общества. При этом стоит отметить, что афроамериканцы начали прибывать в Новый Свет с самого начала, однако их место в обществе оставалось всегда невысоким. Расселение по штатам и городам, районам и пригородам также очень грубо отображало социальный статус и даже профессии тех или иных этнических групп. И в наше время, будучи в Америке, я часто слышал, что в этом городе или в этом районе много представителей тех или иных этнических групп, они занимаются тем или иным промыслом, профессией или ремеслом. Сегодня, в эпоху постмодерна и сплошной урбанизации, наверное, подобная схема будет выглядеть чрезмерным упрощением. Однако в ряде случаев она может показывать реальность.

Пуритане представляли свои колонии Градом на холме. Новые американцы верили, что в Соединенных Штатах есть возможности, деньги и работа. Они верили, что здесь есть свобода, нет классовых ограничений и каждый может трудиться и достойно зарабатывать. Европа находилась в бесконечных войнах, конфликтах и глубокой трансформации. Миграция в Америку для бедняков, отчужденных и среднего достатка людей, но лишенных перспектив, была не такой уж и плохой идеей. Идея божественной миссии и Града на холме, разумеется, изжила себя. Религиозность в середине XIX века сильно упала. Мир увидел свержение культа не только короля, но и Бога. Оказалось, что у неприкасаемого избранника, как утверждал Робеспьер, тоже течет красная кровь. Французская революция действительно была событием экстраординарным. Марксисты, назвавшие ее позже великой революцией, были правы. Как и любая высокая идея и идеология, она требовала постоянной работы над собой, перманентной подпитки и обновления. Но американцы не были бы лучшими маркетологами, если бы не придумали новые пиар-модели.

Уже упомянутый ньюйоркец О'Салливан уловил чувство и нерв своей миссии, когда придумывал то, что придумал. Ирландец по отцу и англичанин по матери, он был не простым журналистом и интеллектуалом. Отец О'Салливана, по ирландским меркам человек весьма сдержанный, был дипломатом. Он служил консулом в Северной Африке, месте, которое в ту пору называлось Варварским берегом, побережьем берберов. Он был первопроходцем. Америка хотела увеличить лист своих торговых партнеров. Точнее говоря, капиталистам нужны были новые рынки сбыта американских товаров, которых было в избытке. Страна росла как на дрожжах. Американская дипломатия в ту пору (только лишь в ту?) была дисциплинированным работником зоринских некоронованных королей.

О'Салливан был ярым джексонианцем. Это сближает его с трампистами. Благодаря острому перу профессора Уолтера Рассела Мида их тоже так называют. Выпускник Йеля, консерватор, он ярко выделяется на общем фоне преимущественно либеральной американской профессуры. Говорить с ним интересно. Нет банальностей. А когда банальностей нет, то интереса и искренности больше. Мид консультирует Институт Гудзона (и нет надежд, что когда-нибудь мы перестанем использовать букву «г» в названии этой реки), а он, в свою очередь, – трампистов. Помимо вредных и на самом деле бесполезных акций наподобие турне в Киев и встреч с так называемыми сторонниками Ичкерии, этот институт пытается генерировать более консервативные мысли и небанальные идеи. Получается не всегда, но джексонианский дух все же где-то можно уловить.

Как я уже показал выше, О'Салливан был убежден, что судьба Соединенных Штатов – захватить всю Северную Америку. «Провидение дало нам (континент) для развития великого эксперимента свободы и федеративного самоуправления», – писал он. К идеям О'Салливана, бывшими идеями американской аристократии и крупного капитала, вскоре присоединились другие американцы. Президентство Джеймса Полка, 11-го в списке глав Белого дома, продолжило дело Джефферсона и Джексона. В середине века страна присоединила Нью-Мексико и Калифорнию в ходе американо-мексиканской войны. Соединенные Штаты достигли Тихого океана. Экспансия на этом не закончилась. Начало XX века ознаменовалось аннексией Гавайев, где позже будут основаны два хороших университета и собственная система высшего образования, чем-то схожая с калифорнийской.

Дабы глубже погрузиться в мировоззрение и развитие социальных отношений той далекой эпохи, нужно понять простую и весьма парадоксальную истину. С 1620 года – высадки отцов-пилигримов с корабля Mayflower – и 1630 года – прибытия корабля Arbella – Америка воспринималась европейцами (в основном британцами) как утопический рай. Религиозное мировоззрение учило о рае. С эпохи Возрождения люди пытались представить, что вожделенный рай, утопия и место благоденствия где-то есть на земле. Учение о рае на земле имело свою почву, и не только религиозную. В «Утопии» Томас Мор разместил рай в Атлантике и использовал опытного путешественника, только что вернувшегося из путешествия к «неизвестным народам и землям» Нового Света, в качестве своего центрального персонажа. В начале XVI века ряд других писателей тоже «обнаружили» утопии на земле. И тоже нашли их в Атлантике. Это были Томмазо Кампанелла в «Городе Солнца» в 1602 году и Фрэнсис Бэкон в «Новой Атлантиде» в 1624 году. Но интереснее всего не художественная литература, а нон-фикшн самих колонистов. Они также были убеждены, что достигли земного рая, обитают в нем и, что еще важнее, создают его собственными руками. Марк Холлоуэй в исследовании «Небеса на Земле: утопические общины в Америке 1680–1880 годов» сосредоточился исключительно на анализе этих текстов. «Европа XVII века была полна сект. Преследования, какими бы суровыми они ни были, не уменьшили их пыл»[25]. Идеальные сообщества всегда формировались движениями меньшинств. По крайней мере эти меньшинства в это свято верили. Империя что-то чувствовала. Она услышала тихий ветер только зарождавшего бунта будущего. И в 1691 году империя покончила с большей частью автономных прав своих колоний в Новом Свете. Хотя на тот момент никаких предпосылок для революционных событий не было.

Новый Свет этой эпохи видел много личностей. Вклад их в развитие колоний Америки очень разнится. Разные и все эти личности. Серьезный Уильям Пенн и его квакеры. Или странный Иоганн Кельпиус с его отшельниками и мистической пещерой в Филадельфии то ли для ожидания неминуемого апокалипсиса, то ли для банального хранения товаров. А если говорить о вкладе американцев в историческую науку, то можно вспомнить Уильяма Брэдфорда. Англичанин, ставший первым англо-американцем, сочетал в себе для наших суровых северных равнин, казалось бы, несочетаемые сущности. Основатель и первый губернатор Плимутской колонии в Массачусетсе, естественно – пастор и, как мне сказал один интеллектуал исторического департамента Стэнфорда, «первый американский историк». Сидя под секвойей напротив здания факультета, выполненного в испано-колониальном стиле, мы обсуждали пуритан и отцов-пилигримов. По мнению моего собеседника, Сэкван Беркович в своем «Пуританском происхождении»[26], в общем-то, «был вполне прав». Но, продолжил он, «это далекое прошлое, и нужно это как можно меньше учитывать». Откровение это многого стоит. Беркович до сих пор считается важной фигурой в американской интеллектуальной среде, особенно среди тех, кто изучает Америку. Его книга стала культовой и была издана консервативным издательством Йельского университета. Ученый предположил, что пуританское наследие стало основанием нового общества и фактически является ядром американской государственности. А либеральные стэнфордцы предлагают перевернуть эту страницу, не обращать на нее слишком много внимания.

Брэдфорд оставил после себя замечательный, но несколько хаотично написанный большой и автобиографический текст, который стал источником исследования ранее истории Нового Света[27]. «Вера помогла пересечь нам океан», – писал он. На кораблях во время долгих плаваний многие умирали. В основном от болезней, реже от непогоды. Недоедание было частым и обычным явлением. Но Брэдфорд твердил лишь одно: «Бог подаст». Сложности путешествия были ничем, они не были важны – «путешествие это было предопределено Богом». Отцы-пилигримы, разумеется, были фанатиками. Чета Брэдфордов оставила новорожденного ребенка, продала свое имущество и села на «Мейфлауэр», потому что «Бог велел». Супруга Брэдфорда не выдержала горя расставания с ребенком и уже после прибытия на континент, мне кажется, выбросилась за борт корабля и утопилась.

За свою жизнь я был в Новой Англии трижды, и мне нужно было, конечно, поговорить с Джозефом Эллисом, блистательным историком. Его перу принадлежат труды, ставшие классическими. Биография Томаса Джефферсона написана так, будто Эллис сопровождал отца-основателя на протяжении всей его жизни, а фраза «братья-основатели» стала цитируемой и часто используемой во время философской софистики об Америке в салонах и закрытых клубах. Самое ценное: книги Эллиса признаются как консерваторами, так и либералами. В американской историографии этот исследователь занимает особое место[28]. Сегодня историки вряд ли смогут найти что-то принципиально новое в исследовании этого периода. Слишком много написано. Однако политическое и социальное осмысливание ранней истории Америки и особенно локальной истории – вполне перспективное поле для интеллектуалов.

Таким образом, по консолидированному и компромиссному мнению, путешествие пилигримов из Англии в Новый Свет рассматривалось как дорога без обратного билета, как «религиозная хиджра». Хочу отметить монографию Хайке Пол «Мифы, которые создали Америку», изданную в 2014 году[29]. Ничтоже сумняшеся немка очень настойчиво развенчивает мифы, которые стали каноном истории американского государства. Не вдаваясь в подробности, просто отмечу несколько аспектов, которые ставят под сомнение аккуратность исторического нарратива ранней Америки. «В течение двух столетий такое прочтение колониальной истории преобладало и внесло большой вклад в миф о том, что первые поселенцы Массачусетса были набожными пуританами, которые иммигрировали, чтобы обрести религиозную свободу», хотя это не совсем так. Пол обращает внимание на то, что, когда мы изучаем текст Брэдфорда, мы часто находим двусмысленность, сомнения, скептицизм и разочарование относительно прогресса пилигримов в реализации их земли обетованной в Северной Америке. Тем не менее на протяжении всех своих мемуаров, ключевого текста для изучения мифотворчества пилигримов, Брэдфорд продолжает ссылаться на библейскую сказку о земле обетованной, тем самым последовательно противопоставляя угнетение и спасение.

Монументальная фраза пуританского проповедника Джона Уинтропа, которую я уже приводил: «Мы будем Градом на холме», – стала культом. Однако, пишет Пол, пуританство Новой Англии не было однородным и не может быть интерпретировано монолитно; на самом деле опыт «Америки» кардинально изменил пуританскую религиозную догму и все чаще приводил к конфликтам среди пуритан по поводу того, как должна выглядеть их обетованная земля. Но, продолжает она, в отличие от пилигримов, пуритане считали себя не сепаратистами, а реформаторами; они верили, что их Новый Иерусалим в Северной Америке станет примером, которому будут подражать по ту сторону Атлантики, что позволит им в итоге вернуться в принципиально изменившуюся и реформированную Англию. Риторика Исхода и земли обетованной проходит через большую часть пуританских сочинений.

Джон Уинтроп изначально описывает свой новый дом следующими словами: «Здесь сладкий воздух, прекрасные реки и множество источников, а вода лучше, чем в Англии». История ранней Америки стала культом, наполненным мистикой и скрытыми смыслами. «Мы не приземлились на Плимут-Рок, братья и сестры, Плимут-Рок приземлился на нас», – сказал как-то Малколм Икс. Отцы-основатели обозначают светский миф, который в своей максималистской версии утверждает, что США эволюционировали от пуританского Мэйфлауэрского пакта к политической зрелости республиканизма. Где-то здесь появляются либеральные интеллектуалы и продолжают этот путь в сторону неолиберальных идеологем. Но об этом мы поговорим в другой главе. Хронология отцов-основателей совпадает с фактическим основанием нации, начиная (примерно) с рождения Бенджамина Франклина (1706) и заканчивая смертью Джеймса Мэдисона (1836). Но как полноценный социальный и исторический конструкт отцы-основатели станут фундаментом национальной идентичности только в XX веке. Если в американской политике есть сомнения, левые, правые или центральные обращаются к отцам-основателям. Каждый может найти в их текстах нужные им ответы.