Деревенские все прибывали и прибывали в Евдокимовку.
Нужно было кормить прорву бывших крестьян, которые вчера еще кормились сами.
Неумелые, ничем не связанные с заводом, они то запружали приворотную площадку, то исчезали. То толкись в в цехах, принятые на временную работу, то исчезали, даже не беря расчета. Новая толпа напуганных, бес-понятливых людей, согнанных с земли, снова скучивалась у ворот.
За прокатным цехом, за железнодорожной веткой лепились одна к другой землянки, один к другому бараки. Они лепились не как соты в правильном улье, а как осиные гнезда, слепленные невесть как и невесть из чего. Дымили ворованным коксом буржуйки, склепанные из обрезков, вырезанные из труб, сложенные из футировочного огнеупора.
Соцгородок, вымечтанный Барановым и выстроенный незаконно, стоял одиноко, чуждо, как непричемный.
Старые, еще Коршуновские мастера ходили обособленно, ни с кем из новеньких не знаясь, брезгливо присматриваясь — что же будет на заводе, если обком приказал — делить пропитание всем трудящимся поровну, по едокам, ибо все трудящиеся массы с энтузиазмом строят социализм в отсталой аграрной стране.
Голод подкатывался к заводу.
Но страна не дремала. Весь мир должен был увидеть, что только коллективизация дает народу пропитание. В ставропольской степи выстроили совхоз «Гигант», чтобы показать всему миру — что такое коллективизация и высшая ее форма — государственное сельское хозяйство. Совхозу положили давать неслыханный урожай и для такой причины свозили под его вывеску хлеб, отобранный в прочих местах. Слухи об этом бродили по заводу, и Баранов бесился, когда ему докладывали, о чем говорят в землянках. Но бесись не бесись, сам Баранов слышал в Москве от зернотрестовских людей, будто Герчиков сказал товарищу Сталину:
— Наши люди ломают иностранную технику!
Товарищ Сталин слушал, кивнул:
— Наши люди ломают иностранную технику? Пусть ломают. Новую купим.
Как было понимать такой разговор, Баранов не знал.
В конце июня на совещании хозяйственников товарищ Сталин объявил шесть условий построения социализма. Условия эти окрылили Баранова. Вернувшись из Москвы, он ликовал:
— Смотри, Павел Михайлович! Первое: организованно набирать рабочую силу в порядке договоров с колхозами! Ну, это обкому просто поддых! Факт! Гонят сюда всякую шпану! Они молотка живого не видели! Вот сказано: механизировать труд! С кем я его буду механизировать? Вот смотри — второе: ликвидировать текучесть рабочей силы, уничтожить уравниловку, правильно организовать зарплату, улучшить бытовые условия работы! Ну?! Да я теперь обком по стене размажу, сволочи! Дальше слушан, третье: ликвидировать обезличку, улучшить организацию труда, правильно расставить силы на предприятии…
Павел Кордин слушал, пытаясь вникнуть в причину барановского восторга. Он не мог понять — почему эти поверхностные, пустые лозунги так воодушевляют Баранова — неглупого парня, который не желает видеть, а страждет верить.
Баранов шелестел своими записями:
— Смотри, Павел Михайлович! Вот прямо про тебя сказано: использовать старых опытных инженеров! Я теперь спецеедам печенки отобью! Гэпэушникам — амба! Пусть попробуют у меня хоть одного старого инженера взять!
Процесс «Промпартии», закончившийся в конце прошлого года, не давал покоя красному директору — а ну снова обнаружатся враги социализма среди спецов? Баранов, конечно, понимал, что никаких врагов у него не имеется, но, с другой стороны, чувствовал он, что тут все дело в ГПУ, что ребята там постоянно перебирают, нагоняя страха на спецов.
— Да, — сказал Павел Кордин, — для производства было бы полезно, чтобы не придумали новой «Промпартии»…
— Так что же, по-твоему, «Промпартия» выдумка?
— Не знаю, Николай Степанович, я ничего не знаю… Знаю только, что заменили расстрел десятью годами — и обрадовался… Хорошие инженеры… Рамзин — котельщик выдающийся… А котельное хозяйство у нас, сам знаешь, какое… Возможно, Орджоникидзе или Куйбышев уговорили Сталина…
— Вот! Видишь? Значит, Сталин понимает! Факт — понимает!
В пятом пункте своих условий товарищ Сталин требовал изменить отношение к инженерно-техническим силам старой школы, проявлять к ним побольше внимания и заботы.
— Видал?! — тыкал Баранов в свои записи. — Не боись, Павел Михайлович! Партия не даст в обиду честных людей! Видал? Соединим четвертое условие с пятым, чтобы у рабочего класса была собственная интеллигенция!.,
— Ну, что же… Давай соединим…
— Насмехаешься?
— Нет, Николай Степанович…
— А не насмехаешься, так — слушай! С соцгородком мы проскочили? Факт! Серго еще на декабрьском пленуме прямо сказал: не строить соцгородков! А мы уже — накося! Серго меня в угол прижал, взял за воротник и говорит: «До каких пор ты будешь действовать против партии?» — «Так уже, — говорю, — построили», — «Твое счастье, что построили! Пойдем, расскажи товарищу Сталину, как ты обком обдурил!» Товарищ Сталин говорит: «Наказать мы его всегда успеем. А пока надо ему дать автомобиль… Может быть, придется в обком съездить, когда его будут исключать из партии… Работайте, товарищ Баранов, и поменьше своевольничайте… Партия этого не любит».
Баранов счастливо смеялся, рассказывая.
Павел Кордин все никак не мог уяснить тождество товарища Сталина с кутаисским курфюрстом Гогоберидзе, которому он до сих пор должен двадцать пять рублей царскими деньгами.
— Был у меня приятель студенческих лет, — начал было Павел Кордин и вдруг ощутил страх — ознобление. Нет! Нельзя об этом рассказывать! Никому. Никогда.
— Приятель — ладно! — отмахнулся Баранов. — Мы с тобой думали-думали, а он раз — и в точку!
Энтузиазм Баранова расплескался по страницам газет, на полотнищах кумача, в речах на митингах:
— Реализовать шесть условий товарища Сталина!
— Перестроить работу на основе шести условий товарища Сталина!
— Проверять выполнение шести условий!
— Шесть условий — знамя победы!
В ста верстах от Евдокимовки появился колхоз имени Шести условий товарища Сталина…
Говорили, Кобе принесли достоверный макет центра — Красную площадь с ювелирно сделанными объектами — Василием Блаженным величиною с торт, Историческим музеем, Лобным местом.
Должно быть, Кобе нравился макет. И еще нравилось ему, что объекты были съемными, как шахматные фигуры, можно было двигать их по площади куда угодно, и эта возможность соответствовала Кобиному представлению о бытии, его весьма конкретному воображению. Он расхаживал вокруг макета, как вокруг бильярдного стола, а члены комиссии смотрели на работу макетчиков, любуясь этой замечательной игрушкой.
Коба дымил, поглядывая, думал. Все томились.
Член комиссии Клим одернул суконную гимнастерку, сказал высоким голосом:
— Трудно будет с проходом демонстраций. Церковь эта делит поток надвое. Если мы решили проводить демонстрации отсюда сюда (показал от Тверской на Замоскворечье), будет мешать…
И, как кеглю, за голову поднял Василия Блаженного.
Члены комиссии из архитекторов опустили глаза, сглотнув ужас, давясь им, пытаясь не показать, что проглотили. А Клим держал на весу игрушку, рассматривая, что получится.
И вдруг Коба, расхаживая, не глядя на самовольна, сказал тихо, сквозь зубы, цокнув в зубах черенком трубки:
— Постав на мэсто…
Пыль взорванного храма Христа Спасителя еще не осела за эти дни, миражила, желтила небо.
Лапидус приехал в Москву, в Наркомтяжпром. Надо было добывать вентиляционные рукава.
Заведующий шахтой договорился в тресте, что пошлет своего человека наудачу.
Лапидус приехал с Катей.
Настя бросилась к Кате и заплакала.
— Ну чего ты, чего ты? — гладила ее по голове Катя.
— Ой, Катечка, — причитала Настя, — ой, Катечка…
— Тебе что, плохо здесь? — спросила Катя.
Настя быстро замотала головою, разбрызгивая слезы.
— Ну, а чего плачешь? Смотри, как ты выросла, поправилась — совсем барышня…
Теперь Настя замотала головою вверх-вниз и тоже быстро. И вдруг слезы у нее просохли, и она улыбнулась:
— Катечка! Я уже в третью группу хожу!
— Вот видишь, как хорошо! Дома кто-нибудь есть?
— Никого! Лаурочка спыть, Ваничка побижав гуляты, дядя поихалы куды-сь, а тетя зараз придуть.
Настя действительно училась в третьей группе. Случилось это странно. Юлия Семеновна условилась с директором школы о том, что девочку проэкзаменуют, и она с Ваней будет учиться вместе. Но учительница, которой было поручено выяснить Настины знания, сочла, что девочка вполне подготовлена для третьей группы. Она хорошо читала и считала.
Так Настя обогнала Ивана, который, впрочем, воспринял это весьма равнодушно.
— Юлия Семеновна, — сказал Лапидус, — я не знаю, как сказать Насте. Богдан жив… Он — в Магнитогорске.
— Боже мой! А остальные?
— О них ничего не известно…
— А как вы узнали о Богдане?
Лапидус пожал плечом:
— По фотографии в газете. Он — ударник Магнитостроя. Я узнал его.
— Но может быть, вы ошиблись? Какая у него фамилия?
— Обыкновенная. Горпиненко.
Лапидус не сказал, что кроме Богдана Горпиненки он узнал на фотографии Миколу Ланового. Микола Лановой был прораб. Как он сделал карьеру, Лапидус не знал, а потому предпочитал вообще не говорить о нем.
Лапидус не знал, что Лановой писал в своей анкете — сын придорожного кузнеца (это роднило Ланового с рабочим классом). Не знал также Лапидус, что в Магнитогорске Ланового называли зверем за его жестокость к прибывающим на стройку крестьянам. Но именно эта жестокость рисовала Ланового в глазах начальства твердым руководителем, у которого всегда в порядке выполнение и перевыполнение плана. Лапидус догадывался, что Лановой пригрел Богдана, как двоюродного брата, но не знал, что Лановой сказал Богдану: будешь слушаться — будешь жить, будешь умничать — сгною…
— Так, может быть, ему написать? — неуверенно спросила Юлия Семеновна.
— Что вы ему напишете? Не нужно… Может быть, ему повезло, никто не знает, что он — из раскулаченных.
— Не думаю… Мне кажется, на этих стройках для раскулаченных, которые осознали свою вину и хорошо работают, — делают льготу…
— Возможно… Может быть, он осознал свою вину… Но лучше — не пишите… И Насте, по-моему, ничего говорить не надо…
— Насте — конечно!
— Ну, как она? — усмехнулся Лапидус. — Вы ею довольны?
— Очень! — четко сказала Юлия Семеновна. — Превосходная девочка! Я думаю, из нее будет толк! Конечно, ей необходимо избрать какую-нибудь специальность… Ну, рассказывайте, как ваши дела?
Лапидус пожал плечом:
— Катя хочет быть врачом.
— Ну, конечно! — воскликнула Юлия Семеновна, — Вы уже учитесь?
— Я пока в поликлинике на шахте семнадцать-бис, медсестрой… Мне Исаак говорит, нетрудно будет поступить как рабочей молодежи.
— Несомненно! — сказала Юлия Семеновна. — И не теряйте времени! Стране нужны врачи. Сколько вам лет, Катя?
— Так уже двадцать три…
— Пустяки! Вы окончите институт через пять лет! А если ударными темпами, то и через четыре! Это очень хорошо, что вы решили стать врачом! Исаак Израйлевич, ваша жена будет специалистом, вы должны радоваться! Как ваше здоровье? Кашляете?
— Как придется, — сказал Лапидус.
— Где вы теперь служите?
— Теперь? — переспросил Лапидус. — Теперь — в Снежнянантраците…
Он глянул исподлобья и добавил:
— У меня были неприятности… Но все обошлось…
— Какие неприятности?
— Я знаю? За этот «фордзон»… За пособничество классовому врагу…
— Трактор вы получили на законном основании, — опустила глаза Юлия Семеновна.
— Да, да… Но мне его вспоминают уже третий год.
— Исачок, — сказала Катя, — уже не вспоминают. Как мы на семнадцатую переехали — так не вспоминают.
— Позвольте! — воскликнула Юлия Семеновна. — Вы живете на шахте?
— А что? — спросил Лапидус.
— У вас же туберкулез!
— Туберкулез у меня всегда с собой, где бы я ни жил… Забыть его при переездах мне еще никогда не удавалось… Дело не в туберкулезе, Юлия Семеновна… То, что я сейчас делаю, — смешно… Я же все-таки хлебник, а мне приходится заниматься техническим снабжением…
— Вы хотите перейти в систему Наркомпрода?
— А что делать в системе Наркомпрода? Мне кажется, вернулся «военный коммунизм», и снова действуют продотряды… Не хватает только батьки Махно…
— Ну, Махно нам уже не угрожает!
— Махно? Махно, конечно, уже не угрожает… Крестьянин сам всех кормил, теперь пухнет с голода… Его надо самого кормить, а чем? Никакой хлебник не придумает…
Проходя но Серебряному переулку, Юлия Семеновна увидела двух милиционеров, укладывающих на повозку мертвеца. Вышел из подворотни высокий исхудавший мужчина, который когда-то был плотным: одежда висела на нем, как на палке.
— Ты управдом? — спросил милиционер.
— Я…
— Ваш? — кивнул на повозку.
Исхудавший человек подошел, посмотрел:
— Нет…
— А почему здесь оказался? Почему на твоем участке кулацкий труп?
Исхудавший человек не ответил.
Юлия Семеновна узнала его: это был Шляпников.
— Исаак Израйлевич! Вы все время смотрите на отдельные случаи, не видя главного.
— У нас там хорошее снабжение, — вставила Катя. — Угольное. Рабочая категория и у Исаака, и у меня…
— Но это же прекрасно! Значит, вы имеете возможность хорошо питаться? Для вас это — самое главное.
— Да, — неопределенно ответил Лапидус, — это для меня сейчас самое главное…
— Мы и вам привезли гостинец, — сказала Катя. Она раскрыла свой чемоданчик и вытащила завернутое в промасленную газету большое красное кольцо колбасы.
— Краковская! — победно подняла гостинец Катерина.
Юлия Семеновна всплеснула руками. Лапидус добавил:
— Не исключено, что конская. Слишком красивая на вид.
— Это царский подарок! — воскликнула Юлия Семеновна.
Лапидус поправил:
— Не царский, а пролетарский! Больше, к сожалению, ничего привезти не смогли… Хлеба буханку еще…
— Но это же прекрасно! — воскликнула Юлия Семеновна. — Если мы уже в состоянии так снабжать промышленные районы, значит, не напрасны все эти трудности! Дети! Смотрите, какой подарок!
Колбаса не была редкостью в доме, но Юлия Семеновна умела и любила радоваться.