Двадцать восьмого февраля умерла Крупская.
Коба нес урну к кремлевской стене, как выносят последний предмет из дома, предназначенного на слом, чтобы ставить на его месте новое здание.
Десятого марта открылся Восемнадцатый съезд партии.
Тайные слухи, берущиеся ниоткуда, вползающие в головы, в души, разносили страшные сведения, осознать которые не было сил: от прошлого съезда из двух тысяч делегатов уцелело за четыре года едва ли сто человек! Зачем это знать? Зачем, зачем?
Радио гремело маршами, песнями — «если завтра война», «когда нас в бой пошлет товарищ Сталин», «нам нет преград»… А когда нас в бой пошлет товарищ Сталин?
Павел Кордин сдержал слово.
В январе Юлия Семеновна наспех собрала Ивана. Академик Рыбин устроил его в какую-то изыскательскую группу — лишь бы поскорее. Иван не пошел в школу — и все, будто и не учился в ней.
— А документы, — шевельнула губами Юлия Семеновна, — если понадобятся документы?..
— Какие документы? — усмехнулся академик Рыбин. — Документы теперь ни при чем… Паспорт у него есть? Есть. Ну, и хватит с него. Стране нужен металл! Коксующийся уголь! Он будет металлургом!
Теперь Иван жил в общежитии, в какой-то Дружковке.
Когда он уезжал, Настя сказала ему многозначительно:
— Ваничка, я буду ждать…
Это было, как в какой-то кинокартине. «Я на подвиг тебя провожала», что ли.
Настя и сама уехала в Иваново-Вознесенск. На практику. Стране нужен текстиль. Настя будет текстильщицей.
А на съезде говорили о незаконных арестах, о том, как арест врага народа приводил к исключению из партии его жены. Говорили о том, как по доносу снимали с работы.
«Меня не исключили, — думала Юлия Семеновна, — меня не сняли». Жен, детей, братьев, сестер врагов народа брали, увозили, они исчезали, будто их и не было никогда. Но они еще недавно были. Юлия Семеновна осталась, как была, будто ничего не произошло. И это было сильнее, важнее виденного, слышанного, знаемого.
Коба сказал на съезде — были ошибки, но чистка тридцать третьего — тридцать шестого годов была необходима.
Почему тридцать третьего — тридцать шестого? Карла взяли в тридцать восьмом! Может быть, это уже не была чистка?
Коба сказал:
— В тысяча девятьсот тридцать седьмом году были приговорены к расстрелу Тухачевский, Якир, Уборевич и другие изверги. После этого состоялись выборы в Верховный Совет СССР. Выборы дали Советской власти девяносто восемь целых и шесть десятых процента всех участников голосования. В начале тысяча девятьсот тридцать восьмого года были приговорены к расстрелу Розенгольц, Рыков, Бухарин и другие изверги. После этого состоялись выборы в Верховные Советы союзных республик. Выборы дали Советской власти девяносто девять целых и четыре десятых процента всех участников голосования.
«Может быть, Ивану можно будет вернуться?» — думала Юлия Семеновна.
Школиков посажен был в тридцать втором году как растратчик. Тогда модно было сажать растратчиков. Растрата его состояла в том, что он, будучи главным инженером Красноводского порта, выстроил жилой дом для портовиков, истратив на это непредусмотренные средства.
Арестовали Школикова после фельетона, написанного Евразихиным, тем самым Евразихиным, с которым Карл Краузе познакомился на Пятнадцатом съезде ВКП(б).
Евразихин не сразу стал фельетонистом. Когда-то, в восемнадцатом году, он воевал с правыми эсерами и располагал репутацией марксистского теоретика. Но год за годом его вытесняли из центра, пока не затолкали в провинциальную газету.
Теперь Евразихин был арестован за антисоветскую агитацию и пропаганду. Школиков узнал его в этапе.
Евразихина, должно быть, не били. Он старался держаться. Перед бараком он сказал, как испытанный агитатор и пропагандист:
— Товарищи! Большевики не сдаются и не теряют достоинства! Будем соблюдать гигиену… Фунькать будем выходить на крыльцо!..
— Пердеть, что ли? — спросил кто-то.
Выходить на крыльцо не пришлось. Евразихнна затолкали под нары. Ночью из барака нельзя было выходить…
Узнав Школикова, Евразихин испугался мести. Но Школиков мстить ему не собирался.
Школиков сказал Евразихину:
— Вы, должно быть, помните, как мы поссорились?.. Еще в восемнадцатом году…
— Что-то не припоминаю, — поморщился Евразихин.
— Врете — помните, — настаивал Школиков, — вы были такой важный… И носили краги… Эти краги всегда смешили меня…
— Но вы и сами носили краги! — огрызнулся Евразихин.
— А говорите — не помните!
— Что же ваши краги вас не смешили?
Школиков развел руками:
— Виноват… Человек есмь… Так сказать, гомо-гуманум… Вот я отбуду свои восемь лет и — на все четыре стороны… А вы… Я же предупреждал вас — вы съедите друг друга! Я только в одном ошибся — мне казалось, что Бронштейн всех сожрет, в том числе и этого кацо. А вышло наоборот… Но какая разница? В главном я не ошибался.
— Вы уверены, что обойдетесь восьмью годами? — мстительно спросил Евразихин.
Школиков посмотрел на него исподлобья:
— Если вы не продадите меня… Как бывшего правого эсера…
Евразихин презрительно хмыкнул.
— Впрочем, — продолжал Школиков, — это было бы глупо. На кой черт вам наматывать на себя еще и близкое знакомство с бывшим эсером? Вы, кажется, пропаганда и агитация?.. Не утруждайте начальство, не заставляйте его присовокуплять к вам подробности из другой оперы… Поставьте себя на место начальства… У вас, кажется, повышена кислотность желудка, насколько мне стало известно…
— Я думал, вы порядочнее, — покраснел Евразихин.
Дерзить в его положении было глупо, но Школиков не обижался.
— И вы не ошибаетесь… Я ушел из игры… У меня — бытовое дело. А у вас — пятьдесят восемь… Вы хотели строить бесклассовое общество и очищали свои ряды от мелкобуржуазной скверны. Очищали, очищали, пока не очистили… А машина крутится, Евразихин! И зубы ее постоянно требуют смазки. Вот вы и стали бросать в нее друг друга… Вы ведь тоже не одного заблудшего туда бросили, а? Признайтесь, Евразихин! Молчите? Теперь — ваша очередь. А потом кинут тех, кто вас кинул. И конца этому не будет — я вас предупреждал еще в восемнадцатом году — можете ли вы упрекать меня в непорядочности?.. Я, разумеется, не знал и не думал, что мы когда-нибудь встретимся… Я вообще о вас не думал, извините. Но обошлось, как видите, по-моему… И вы и я — здесь…
— Меня направила партия!
— Само собою… Не сами же вы… Но дальше! Вы расписали про меня, зная, что пишете ложь. А как обошлось? Меня — в тюрьму, вы — рады. Но ведь вы меня спасли! Вы меня посадили в тридцать втором, как растратчика! А в тридцать седьмом меня расстреляли бы как персидского шпиона! Я вам обязан жизнью! Я сделаю все, чтобы скрасить ваше существование. Я — бытовик, уголовник, буду выручать вас — идейного строителя коммунизма в стране победившего пролетариата!
— Ваши дикие сравнения… — испуганно забормотал Евразихин, — если бы их услышали…
— А вы — донесите… Вы, интеллигентный человек, донесите на меня, смею полагать, тоже интеллигентного человека, подонкам, которые вас терзают, топчут и могут просто забить палками! Подумайте над этим и вы, может быть, поймете сущность диктатуры пролетариата.
— Я не желаю с вами разговаривать…
— Это уж как вам угодно! Ваш великий вождь любил повторять, потирая руки, — интеллигенция не умеет объединяться. Я сам это слышал от него… Это приносило ему немалую радость… А знаете почему? У него было мышленье преступника… Проследите сами — за всю свою жизнь он не заработал честным образом ни рубля! Забавно, не правда ли?
Евразихин вздохнул:
— Это непорядочно… Мы с вами в неравном положении, чтобы вести спор…
— Спорьте, ради Бога! Но вы не умеете спорить! Вы готовы жаловаться куму на мои нелестные аттестации. Ваш аргумент — Чека!
— А ваш?
— Извольте! До сорока шести лет — согласитесь, возраст не детский — он находился на содержании своей матери!
Неправда! Партийные деньги…
— Оставьте, Евразихин! Вы ведь уже не ребенок! Что им имеете в виду? Наследство, выдуренное у Викулы Морозова? Подачки других купцов? Может быть, деньги, и взятые прямым грабежом? Что вы имеете в виду? Нищенские гроши, которые брали с мастеровых в качестве взносов? Или, может быть, можно было прожить на его брошюрки? Вот мои аргументы, Евразихин. Попробуйте их опровергнуть! А где — ваши?
— Мой аргумент — победа революции! Россия превращена в индустриальную страну!
— Это очень мило с ее стороны, — кивнул Школиков. — Зачем?
— То есть как это — зачем?
— А так! Вы уверены, что Коноваловы с Рябушинскими не сделали бы это без вас? Неужели вы не прочли «Развитие капитализма» вашего вождя?.. Вот так, Евразихин! Этой власти — мы — социально близкие! Грабители, воры, насильники! С нашей помощью все это сделалось!
— Не остроумно…
— А я и не настаиваю. Но социально близкие мы, а не вы…
Мстительное злорадство Школикова было неприятно, но вместе с тем оно необыкновенным образом привлекало Карла Краузе. Матерщина и латынь, которыми завбаней пересыпал свои разговоры, были естественны в устах уголовника, каковым он числился в лагере, и интеллигента с классическим образованием, которым он был на самом деле.
Рассуждения Школикова были чудовищны, но именно в них Карл Краузе, замученный тупой бессмысленной каторгой, находил чудовищную разгадку своей судьбы.
Евразихин сказал:
— Товарищ Краузе… Я расцениваю наше пребывание здесь как очередное задание партии… Большевики должны вынести на себе всю тяжесть строительства нового мира… Эсеровские взгляды Школикова не переменились… И посмотрите: он и здесь — обыватель, ему легче, чем другим…
— Он бы мог вас уничтожить… И по логике — должен был…
— Вот! Не смеет! Он боится, что я разоблачу его!
— Перед кем?
— Как это — перед кем? Перед Советской властью!
И вдруг Карл Краузе ощутил резкое облегчение: Евразихин не знает, что Карл Краузе уцелел случайно, что над ним была Судьба, перепутавшая зубья в машине, о которой так злорадствовал Школиков. Карла Краузе кинули, но он уцелел. А Тимошкин, крутивший машину, погиб. Но и Евразихин крутил эту машину! А разве сам Карл Краузе не крутил? Нет, не с Евразихиным он будет разбираться в происходящем. А с кем? Со Школиковым? С социально близким? Школиков, разумеется, бравирует тем, что он — уголовник. Но в его браваде есть смысл: если отбросить лозунги, отсечь теории и обнажить суть — Школиков прав.
Карл Краузе думал словами Школикова и не заметил, как перешел на свои слова, свои мысли. Действительно, политическая драка — это все та же форма уголовщины, только форма респектабельная, велеречивая и возвышенная. Это драка за место на нарах, за право находиться рядом с Сусликом, делать его норму и отбирать для него пайку у социально далеких фраеров.
Карл Краузе слушал Школикова, и ему казалось, что логика, без которой ничего нельзя понять, выстраивается. Он вспомнил непонятный разговор с Карлом Радеком перед Испанией. Разговор, который сделался вмиг понятным, когда Карл Радек оказался врагом народа. Карл Краузе будто прозрел: Радек был провокатор! Ну конечно, провокатор! И вдруг — если Радек был провокатор, почему же Коба посоветовал поговорить с ним? Может быть, Коба не знал, что Радек — провокатор? Если бы он не знал — все было бы логично. Было бы. Но — не было. Потому что, когда Карл Краузе вернулся из Испании — Коба играл с ним, как кот с раненой мышью. Как Суслик, по мановению брови которого Евразихина затолкали под нары. Но Евразихин верит, что лагери надо воспринимать как задание партии. А Карл Краузе начинает отходить от ожога, когда Школиков ошпарил его мозг.
Когда же кончится это задание партии? Это Евразихин может ждать, а Карлу Краузе ждать нечего. Он расстрелян. Он жив потому, что где-то что-то перепутали. Так объяснил Школиков. Школиков все знает. Карл Краузе мертв, ему нечего ждать. Но он жив! И логика состоит в том, чтобы выжить, будучи мертвым. А как? Он знал жизнь, как абстракцию, как баррикаду политической борьбы за освобождение рабочего класса. А на самом деле жизнь оказалась чем-то совсем другим — окошком, откуда выдают вонючую рыбную баланду, и надо успеть схватить эту баланду, заглотать, иначе — умрешь…
Двадцать третьего августа был заключен договор о дружбе и ненападении между Германией и Советским Союзом.
Риббентроп приезжал в Москву, Молотов ездил в Берлин. Газеты помещали фотографию, на которой Гитлер поддерживал Вячеслава Михайловича под локоток рукою, на рукаве которой имелась повязка со свастикой.
Знающие люди говорили негромко, что флаг и повязка у фашистов — красного цвета с белым кругом, в котором — черный фашистский знак, свастика. Не хотелось, чтобы повязка на рукаве Гитлера была красная, а непременно коричневая, а лучше — черная. Да она и получилась на клише черной…
Дружба согласно договору росла, Гитлер занял половину Польши, предоставив другую половину нам, и в знак такой дружбы в Бресте устроен был совместный парад подружившихся советской и германской армий. Парад принимали: от имени немцев — генерал Гудериан, от нашего имени — генерал Кривошеин. И одно только не то чтобы утешало, а как-то теплило надежду: не маршал Буденный все-таки и не маршал Ворошилов, а какой-то безвестный генерал Кривошеин. В случае чего можно будет сделать вид, что никакого парада и не было…
По пока дружба разгоралась вовсю…
Тридцать первого октября тысяча девятьсот тридцать девятого года на сессии Верховного Совета Вячеслав Михайлович Молотов говорил:
— Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и к миру, и Англия и Франция, вчера еще ратовавшие против агрессии, стоят за продолжение войны и против заключения мира…
Два месяца мира и нечаянной дружбы с гитлеровской Германией, освободительный поход на Польшу еще не успели вытеснить из души горячащую многолетнюю ненависть к фашизму. Однако ненависть эта, как вдруг выяснилось, вовсе и не была непримиримой, а была она какой-то митинговой, взвинченной, бездумной. Поэтому, когда вдруг, с ходу, государственная политика повернулась задом наперед, — в душе, постоянно взыскующей простодушного упокоения, возникли в пользу этой политики сладостно-неопровержимые доводы: не можем же мы допустить, чтоб фашисты хозяйничали у нас под носом, не говоря уже о том, что пора протянуть руку помощи братьям белорусам и украинцам, томящимся в панской неволе!
Довод сей как-то ловко свалил с плеч груз непонимания, и стало легче на душе. И еще стало легче на душе от простодушного понятия, причащающего к народной власти — один пишем, два — в уме: что же, мы фашистов не обдурим? Не таких дурили!
А товарищ Молотов говорил:
— Идеологию гитлеризма, как всякую другую идеологическую систему, можно признавать или не признавать — это дело политических взглядов. Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за уничтожение гитлеризма, прикрываемая фальшивым флагом борьбы за демократию… Мы всегда были того мнения, что сильная Германия является необходимым условием прочного мира в Европе…
Конечно, сильная Германия в центре Европы была залогом мира.
После того как взят был Карл Краузе, Юлия Семеновна ходила на Кузнецкий, стояла в очереди к окошку, к которому пробивались сотни, а может быть, тысячи женщин.
Из окошка ей сказали:
— Десять лет без права переписки. Не ходите. Ничего другого не услышите.
Десять лет. Значит — до сорок восьмого года. Значит,
Лауре будет тогда — восемнадцать.
— А ему можно написать?
— Вам русским языком говорят: без права переписки!..
После того как уехал на Донбасс Иван, Юлия Семеновна изо всех сил старалась быть мертвой. То есть она жила и даже просматривала и подписывала Лаурины дневники. В школе, в которой училась Лаура, почему-то ввели английской язык. Зачем? Везде — немецкий, а здесь — английский. Его начнут преподавать через год, но сообщили об этом родителям сейчас. Зачем?
Лаура хорошо училась, прибиралась в доме, ходила в магазин, ни с кем не водилась — и молчала, молчала. У Юлии Семеновны остро болело сердце, когда она смотрела на свою восьмилетнюю дочь.
— Зачем тебе английский учебник? — спросила Юлия Семеновна. — Еще рано, успеешь…
— Я уже знаю английские буквы… Мне интересно…
Лауре интересно. Иван устроен. Все образуется. Десять лет без права переписки. Долго. Но ведь Лаура только что родилась, а сейчас ей уже скоро девять лет. Юлия Семеновна строила свою самозащиту. Но, помимо ее воли, как бы расталкивая, разбивая, сокрушая самозащиту, которую она вокруг себя воздвигла, в мозг ее врывались сведения, которые появлялись ниоткуда, и отразить их не было сил. Десять лет без права переписки— это расстрел. Карл расстрелян. Нет, он не может быть расстрелян!
В Бресте переданы были немцам композитор Ганс Девид и вдова поэта Эриха Мюзама. Юлия Семеновна примеряла все к себе. Она теперь тоже вдова! И вдова немца! И сегодня ночью (непременно ночью!) ее посадят в машину, повезут на вокзал и отправят в Брест отдавать Германии — сильной Германии в центре Европы. А Лаура, знающая английские буквы?
Коба сказал:
— Не Германия напала на Францию и Англию, а, наоборот, Франция и Англия напали на Германию.
На сильную Германию, начинающуюся от Бреста.
В конце года Павел Кордин приехал в командировку ид Кузнецка, из Сталинска.
Он пришел на Молчановку в шубе мехом наверх, в меховых сапогах — Юлии Семеновне одежда его показалась нарочитой. Почему он не арестован? Почему он ездит? Всемогущий Рыбин, бонвиван и талант (вспомнила, как была у академика, прося за сына) распоряжался так, будто ничего не происходило.
Юлия Семеновна не бросилась к Павлу, как в прошлом году. Она насторожилась: пришел человек из другой жизни, оттуда, где академик Рыбин, где не ходят на Кузнецкий мост, где в кабинетах растут кактусы на подоконнике. Пришел, поставил на пол портфель, снял свою шубу мехом наружу, повесил на крюк, пригладил седую (когда успел поседеть?) голову, сказал:
— Ю… А я видел Высоковского…
— Какого Высоковского?! — вмиг окостенела Юлия Семеновна.
— Нынешний начальник Ванички, — улыбался Павел Кордин.
— Павел! — вскрикнула Юлия Семеновна и бросилась к нему.
— Ну-ну-ну, — гладил ее по плечу Павел Кордин. — Иван пишет тебе?..
— Павел, — всхлипывала Юлия Семеновна, — он пишет, что работает на шахте… Объясни мне, что это?
— Прежде всего, давай пить чай… Я замерз…
В переднюю вышла Лаура:
— Опять обнимаетесь?
— Лаурочка! Это дядя Павел!
— Я знаю…
— Я привез тебе не куклу, а книжки… Ю, поразительно! В провинции продают прекрасные книги…
Лаура смотрела настороженно:
— А вы всегда будете к нам приезжать?
— Ну, если тебе это неприятно, я…
— Лаура! Лучше накрой на стол!
Лаура впервые улыбнулась:
— Взрослые — большие дураки…
— Правильно! — сказал Павел Кордин. — На этом и остановимся…
За столом Юлия Семеновна оживилась. Она почему-то почувствовала давно забытый покой. Ужас, сковывавший ее, исчез. Она посмотрела на дочку, которая, как взрослая, разливала чай, нарезала хлеб, сыр, колбасу.
— Как ты выросла, — сказала Юлия Семеновна.
— Ну?! — подмигнул Лауре Павел Кордин. — Что я тебе говорил?
Лаура тоже прыснула, Юлия Семеновна рассмеялись:
— Павел! Что значит — на шахте?
— Ну, не так уж прямо на шахте… Иногда спускается на практику в забой, в лаву…
— Как в забой?! Под землю?
— Высоковский говорит — из мальчика выйдет хороший инженер, он схватывает механику… У них там новые врубмашины и металлические крепильные стойки…
— Но он об этом ничего не пишет!
— А зачем? Он не хочет забивать тебе голову. Ты не знаешь, что такое лава, штрек, горизонт, ствол, клеть, копер, пласт, шурф, террикон… Других слов у него сейчас просто нет…
— Неправда! Террикон я знаю!
— Ну… Из-за одного террикона стоит ли писать…
— Террикон даже я знаю, — сказала Лаура, — туда вагонетки ездят…
Павел Кордин кивнул, не придав значения Лауриным познаниям, и это ей почему-то понравилось.
— Вот уж не думала, что Ваничка будет инженер, — сказала Юлия Семеновна, — а ты знаешь, Лаура увлечена английским…
— Да? Прискорбно, что я не знаю этого языка.
— Можно научиться, — сказала Лаура.
— Ты думаешь, мне еще не поздно?
— Не такой уж вы старый… Мама, я договорилась с Лидой идти на каток.
— Возвращайся непоздно, — сказал Павел Кордин.
И Лауре почему-то стало весело.
— Павел, — сказала Юлия Семеновна, когда Лаура вышла, — скажи мне что-нибудь? У меня разрывается голова…
— Я вижу, Ю… Когда я вошел — мне показалось — ты ждешь от меня зла…
— Я не могу от тебя ждать зла… Просто я… Как тебе сказать… Я…
— Хорошо, не говори… Что будет… Если бы я знал — что будет…
Он даже не отдавал себе отчета в том, о чем она спрашивает. Она спрашивает о том, о чем сейчас думают все, кто способен думать.
— Юля, — сказал Павел Кордин, — один мой знакомый говорит: спасение мира в том, чтобы они подружились… Ну, скажем, поехали бы куда-нибудь вместе на охоту… В горы. На Гарц. Или на Рицу. Постреляли бы кабанов или что там полагается. И будет мир.
«Мира уже не будет», — подумала Юлия Семеновна и сказала:
— Мир и так есть…
— Да, конечно, — согласился Павел Кордин, — для этого уже много сделано… Собственно, они уже охотились, уже подстрелили Польшу, Чехословакию…
— Оставь! Чехословакию ему отдал Чемберлен!
— Юля… Я ничем не могу тебя утешить… Я не удивлюсь, если мы вступим четвертой стороной в пакт Рим — Берлин — Токио…
— Но против кого? — выпрямилась Юлия Семеновна. — Это же антикоминтерновский пакт!
Слово это хлестнуло Павла Кордина изнутри: нельзя про Коминтерн! Нельзя! Коминтерн — это Карл Краузе, ее муж, отец Лауры! Он расстрелян! Нельзя! Однако Юлия Семеновна была железной:
— Против кого же нам объединяться с итальянским фашизмом, германским национал-социализмом и японским феодальным империализмом?
Она умышленно произнесла эти определения, ярлыки, прочно наклеенные многолетней пропагандой на участников антикоминтерновского треугольника.
— Юля, — вздохнул Павел Кордин, — я не могу тебя утешить… Это страшная сделка…
— Но против кого?
Павел Кордин не сдержался:
— Против насквозь прогнившей западной демократии! Японцы берут себе Америку, немцы — Европу, итальянцы — Африку!
— А мы?
— Наши условия составлены давным-давно, еще Петром Великим! Их подтвердил Милюков! Они снятся Сталину! Босфор и Дарданеллы!.. Латвия, Эстония, Литва, Бессарабия… Пол-Польши — это уже сделано… Дальше. Финляндия! Мандат на Персию и на Турцию… Юля! Не тяни меня за язык! Это страшно! Они перегрызутся! Они пырнут друг друга ножом в спину!
— Значит, будет война с фашистами?
— Будет… Но как это будет — я не знаю! Возьми себя в руки, Юленька… Я не знаю, что нас ждет…
— Павел! — схватилась она за щеки. — А как же дети?!
— Юленька… Детей никто не спрашивает…