Электрический чайник радовал Карла Краузе самим фактом своего существования.
Чайник был кругл, как подрезанный шар, из которого победно задирался толстый носик. Черная эбонитовая ручка торчала скошенно, придавая чайнику стремительность. Из широкой втулки волочился черный шнур, как хвост живого существа.
Всякий раз, когда Юлия Семеновна поднимала чайник, чтобы налить из него, Карл Краузе видел в нем свое уменьшенное отражение. Дмитрий Захарович сидел напротив и тоже поглядывал в сверкающую поверхность не без удовольствия.
— Серго поставил у себя рядом этот и «дженерал электрик», — улыбнулся Мануильский и вдруг, загоревшись глазами, наморщил прямой нос, превратив его в орлиный, и сказал гортанно, страстно: «Па-ачему у американцев кипит на четыре минуты раньше, чем у нас? Что у нас — времени больше, чем у них?!»
Юлия Семеновна рассмеялась, держа чайник на весу: Мануильский показывал Орджоникидзе очень похоже. Краузе тоже рассмеялся:
— Кому это он?
— Как кому, слушай, — отмахнулся Мануильский, продолжая представление, — конверторы научились с грехом пополам — чайника сделать не могут!
И вдруг, переменившись лицом так, что нос сделался пуговичным, Мануильский прижал растопыренную ладонь к сердцу:
— «Георгий Константинович… Мы стараемся… Но конверторы требуют футировки… Чего не требуют чайники… Наш опыт невелик…»
Мануильский изображал какого-то красного директора.
Нос Мануильского снова наморщился, рука нетерпеливо метнулась:
— «У пролетариата тоже не было опыта! Это — саботаж! Советский рабочий спешит строить социализм! А вы его держите лишних четыре минуты!»
Испуганное лицо:
— «Георгий Константинович… Мы доведем… Мы сделаем лучше, чем «дженерал электрик»…»
— «Не надо лучше, слушай! Не надо! Покамест такой сделай! Я к тебе сегодня вечером чай приеду пить! Из советского чайника! На часах проверю!»
Кто был с пуговичным носом — ни Краузе, ни Юлия Семеновна не знали, но видели его. Орджоникидзе они узнали точно. И смеялись от радости узнавания. Мануильский был великий лицедей.
В этот вечер он был в ударе.
Чай пили в подстаканниках. Дмитрий Захарович придерживал ложечку указательным пальцем — черенок упирался в бритую смуглую щеку.
— А Кобу можете? — слезясь от смеха, спросила Юлия Семеновна.
Мануильский поставил подстаканник на клеенку и сказал серьезно, даже мрачновато:
— У него особенный юмор… Я бы сказал — народный, смекалистый… Это человек удивительный. Конечно, чтобы передать его характер, нужен артист, не дилетант… Зиновьев весь внешне… Да и Калинин… А Сталин — это…
Мануильский поджал губы.
Смех пропал. Ни Краузе, ни Юлии Семеновне почему-то больше не хотелось лицедейства.
Вдруг Мануильский невесело хохотнул:
— Да… Юмор у него — смекалистый… В прошлом ищу мы с ним ехали в одном литере… В Сочи… Он вот так же заставлял меня кривляться всю ночь — и смеялся от души. Особенно ему нравился Калинин (Мануильский затряс воображаемой бородкой). А потом вдруг говорит — меня изобрази. И смотрит — как он умеет — с хитрецой… Я не помню — сказал несколько слов… Он пришел в восторг и стал хлопать меня по спине.
— И что вы думаете? — отхлебнул чаю Дмитрий Захарович. — Он отшутился весьма оригинально!..
Дмитрий Захарович рассмеялся, предвкушая удовольствие слушателей.
— Просыпаюсь утром, представьте — тишина… Колеса не стучат… Неужели приехали? Который час? Смотрю на часы и ничего не понимаю! Поднял штору — за окном какой-то пустырь, склады и возле ржавых рельсов привязана коза… Я — в дверь — проводнику: что это за коза такая?
Дмитрий Захарович далее показывал в лицах, как было дело. Себя никак не представлял, зато проводника предъявил со всем артистизмом — умного, толстого и усатого (усы вмиг изобразил, проведя тылом ладони под носом).
— Это, должно быть, стрелочникова коза…
Юлия Семеновна рассмеялась — проводник получился смешной.
Мануильский продолжал:
— А почему мы не едем?
— Потому что стоим.
— Где?
— В тупике поставлены, на станции Батайск.
— И надолго?
— Неизвестно. Литерный ушел по назначению, а наш вагон — в тупик! Вы крепко спали, не слышали!
Дмитрий Захарович изобразил страшный испуг, выкатив глаза. Карл Яковлевич улыбчиво кашлянул:
— Значит, вас поставили в тупик?
— Да! — воскликнул Мануильский. — И в прямом и и переносном смысле! Проводник подает мне пакет — от товарища Сталина, говорит. А в пакете — записка: «Я тоже пошутил» — и подпись. Записка у меня хранится!
— Прекрасная шутка, — засмеялся Краузе.
— Разумеется! Я послал проводника к начальнику станции, и нас прицепили к проходящему поезду! Но шутка не кончилась! В Сочи Сталин спросил меня совершенно серьезно: «Где это я вас видел? А! Вспомнил! Мы с вами ехали в одном поезде!»
Дмитрий Захарович сказал это четко, без всякого акцента, даже нелогично правильно. И засмеялся.
— Да, — улыбнулся Краузе, переглянувшись с женою, — он деловой человек…
Лундберг оказался бесстрашен. Он ездил нелегально из Германии в СССР, и было совершенно непонятно, кто за ним стоит и чьи тайные задания он выполняет.
А Лундберг не выполнял ничьих заданий. Он присматривался к происходящему открытыми глазами, лишенными идеологических окуляров.
Карл Краузе понимал его все меньше и меньше.
Адольф Шикльгрубер вытеснил Карла Краузе из Германии. Шесть лет назад, когда заграничные паспорта выдавали сонные, глуповатые чиновники, не интересуясь политическими убеждениями господ путешественников, Германия была понятной и ясной. Карл Краузе, функционер Коминтерна, член Центрального Комитета Германской компартии — самой мощной и влиятельной компартии капиталистических стран — уезжал в Москву и увозил с собою твердую уверенность. Социализм витал над доками Гамбурга, над рабочими кварталами Веддинга — Красного Веддинга, — способного в два часа поднять забастовку, остановить заводы, застопорить транспорт. Шахтеры Рура готовы были сбросить со своих плеч ненавистный груз эксплуатации…
В прошлом году Лундберг тоже приезжал, и они с Карлом Краузе ходили в театр Мейерхольда.
У Мейерхольда тогда ставили пьесу о немецком инженере, который страдает от того, что не может найти работу. Спектакль как бы объяснял зрителям: пока Германией правит буржуазия, трудящимся нечего ждать перемен к лучшему. Поэтому пролетариат должен свергнуть власть капиталистов.
Германский посол демонстративно покинул театр,
Но Лундберг, когда посол поднялся, отдуваясь от дипломатического негодования, наклонился к Карлу Краузе:
— Напрасно он уходит… Через полгода бедняга инженер получит в Германии работу… Я думаю, эту пьесу будут ставить в немецких театрах — как плохо было при социал-демократах и как хорошо стало при наци…
— При каких наци?
— Карл, через полгода немецкий народ проведет к власти нацистов… Это видят все, кроме коммунистической партии… Она слушает только Москву, закрывая глаза на то, что делается в Берлине.
Это было в конце тридцать второго года, когда Лундберг с Карлом Краузе были у Мейерхольда (Юлия Семеновна не пошла). Мейерхольд, яркая достопримечательность Москвы, не мог быть пропущен театралом Лундбергом.
Карл Краузе расстался с гостем хладно: многие, очень многие немецкие коммунисты, которые на самом деле являются скрытыми социал-демократами, капитулируют перед нацистами, отводя рабочий класс от борьбы.
Но вот, в конце тридцать третьего года, когда Гитлер уже был у власти, Лундберг появился снова.
События, прошедшие за это время, ошеломили Карла Краузе: девяносто процентов немцев избрали Шикльгрубера! Именно — избрали! Сколько же среди них было вчерашних коммунистов? Что же произошло?
Но Лундберг не хвастал тем, что предсказания его сбылись. Он печалился.
Говорили по-немецки.
— Разумнее сделать Круппа национал-социалистом, чем отнимать у него заводы и сажать в управляющие какого-нибудь безграмотного фанатика…
— Тем более, — с горькой иронией кивнул Карл Краузе, — нацисты пришли к власти на деньги этого Круппа…
— Ах, милый Карл, — печально улыбнулся Лундберг, — что значит — на деньги Круппа? И как вообще можно прийти к власти на чьи-нибудь деньги? Нацистов выбрал народ… Мы обещали экспроприацию, и Гитлер обещал экспроприацию. Но мы — по русскому образцу, а Гитлер — по немецкому… Мы обещали ликвидировать классового врага, а Гитлер — еврейский капитал… Кстати, это и способствовало национал-социализации Круппа…
— Но в этом-то и заключается обман! — вспылил Краузе.
— Какой обман? Никакого обмана нет! Наше несчастье — евреи! Это так просто и так понятно любому Михелю! У евреев банки? Ведь так просто посадить в бывший еврейский банк ученого крупповского адвоката с гаккенкройцем[1] в петлице, даже если этот адвокат — вот с таким кривым носом!
— А заводы? — уцепился Краузе.
— А заводы они продадут! И причем тем покупателям, которые давно уже знают, что с этими заводами делать!
— А если не продадут?
— Милый Карл! Вот тогда-то и вступит в силу обещанная экспроприация! Интернационал всем уже надоел! Иногда меня занимает загадка: как из него будут выпутываться большевики…
— По-моему, ты сошел с ума!
— Наоборот! Я только прихожу к нему… Нет, милый Карл! Немецкая арбайтспартай учитывает ошибки русской арбайтспартай! Гитлер хочет обойтись в промышленности без идеалистов. И если это у него получится — через десть лет, если не раньше, у него окажется достаточно пушек, чтобы ликвидировать версальский позор! И не исключено, что все мы будем ему помогать в этом.
— Кто — все?
— Большевики, милый Карл, большевики! И совместно мы раздавим парламентарные системы Запада!
— Но Гитлер не накормит народ!
— Сталин его уже не накормил… Он умирает от голода…
— Лундберг! Но ты сам понимаешь, что это — издержки…
— А ты считал трупы, Карл?..
Карл Краузе отпрянул, возмутился:
— Это издержки! Почему вы ничего не видите, кроме издержек! Товарищ Мануильский от имени фракции Вэкапэбэ доложил всему Коминтерну, всему миру: «Мы работаем сейчас над разведением свиней, вкладывая в это дело всю нашу революционную страсть!»
Да! Страна социализма разводит свиней! И мы все, если потребует партия, пойдем в сельское хозяйство, потому что такова историческая задача! Да, любезный Лундберг, тысячи молотов стучат в советской стране, разбивая оболочку фашизма! Так говорят на пленуме. И на смену фашизму придет наконец диктатура пролетариата!