Отец пожелал, чтобы Павел отправился в Париж посмотреть работу прессов на заводах Рено.
Но и в Париже Павел Кордин застрял в Латинском квартале все в той же политике. Он приехал ранней весною и попал на чествования семидесятилетнего Бебеля. В какой-то небольшой библиотеке возле Люксембургского сада висел плакат на русском языке: «Мир хижинам — война дворцам».
— Русские чествуют немца на французской земле, — возвышенно сказал Павлу Кордину симпатичный юноша, с которым он познакомился в кафе.
Эмигрантов можно было отличить безошибочно — мужчины носили котелки и непременные тросточки, дамы одевались в длинные до пят платья с буфами.
В кафе, в бистро, на бульварах говорили по-русски. В ресторанчике на улице Глясьер по-русски говорили даже официанты. Это была Россия, бежавшая из России. В маленьком садике Монсури Павел Кордин встретил Бушина. Бушин обрадовался:
— И ты здесь?
— Слушай, — опешил Павел Кордин, — как ты смеешь…
Бушин перебил, взмахнув тросточкой:
— Так нужно было, Поп. Приходится жертвовать своими. Но все ведь обошлось — ты здесь…
— Ты — провокатор…
— Берегись, — спокойно сказал Бушин и ушел.
Симпатичный юноша был эсдек. Ему было тридцать три года.
Павел Кордин не поверил:
— Тебе на вид лет двадцать…
— Я сохранился в сибирском морозе… Кроме того, у меня — чахотка. Она — молодит… Я скоро умру, Павел…
— Однако ты не кашляешь…
— Уже нечем… Ты знаешь Мальцева?..
— Нет…
— Но ты ведь сейчас говорил с ним.
— Я знал его как Бушина…
— Ну и что? У меня у самого восемь кличек.
Павел Кордин не понимал беспечности этого симпатичного человека, обреченного, но не знающего уныния. Юноша кашлял редко, но — кровью. Одной из восьми его кличек была Станислав. Может быть, его так звали и в самом деле.
— Что ты читал из нашей литературы? — спросил Станислав.
— Меня поразила брошюра Ильина.
— Он — здесь! Я могу тебя свести с ним.
В маленьком бистро на улице Марп-Роз он говорил с Ильиным и еще раз испытал незащищенное одиночество перед победным сплочением ради высшей цели…