Павел Кордин был интеллигентным юношей из провинции. Противостояние самодержавию — явное или тайное, смелое или опасливое, сладостное или желчное — но непременное — сопутствовало ему с пеленок.
Земельный закон шестого года выбил Павла Кордина из колеи. Прошение в Московское высшее техническое училище было отложено. Павлу Кордину стало не до экзаменов. Он занялся крестьянской долей. Отец смотрел на его увлечение сквозь пальцы, допуская, что один год может быть и пропущен. Старый Кордин видел пользу во всяком занятии.
Начитавшись за зиму уже знакомых Герцена, Ницше, Чернышевского, Михайловского и очень модных Бельтова, Штирнера, Маркса, раскопав даже старенькую немецкую книжицу барона Гекстхаузена — Павел Кордин вдруг увидел, что яростная схватка вокруг русского социализма сводится к простым и очевидным разговорам отца, когда он обвинял самодержавие в искусственном торможении промышленного развития России:
— Община уничтожила желание и способность интенсивного выгодного труда. Нужно отдать землю в собственность. Способные крестьяне разбогатеют, неспособные продадут им землю и придут к заводским воротам. Некоторые литераторы полагают общину основой социализма. Не думаю. Это прежде всего основы безотвественности и безразличия к своей судьбе. Тому, кто не знает своей собственности, не жалко разрушать чужую. Он работает из-под палки. Его нетрудно эксплуатировать, но еще легче вовлечь в мятеж. А между тем промышленность ждет рабочих рук…
Так говорил отец, старый русский инженер, и Павел Кордин верил ему.
В девятьсот седьмом году Павел Кордин выдержал экзамены в Московское высшее техническое училище.
Пятый год еще гремел в памяти, однако уже исподволь расползалось по умам утешающее, поначалу постыдно, но мало-помалу набирающее резон размышление: а надо ли было браться за оружие?
Училище остывало как хорошо нагретая подковка, так и не попавшая под кузнечный пресс. Павлу Кордину казалось, что он с порога, с первой аудитории очутится в политике — не в полубезопасной, гимназической — а в настоящей, освещенной циркулярами министерства внутренних дел, шашками казаков и пулями лейб-гвардии Семеновского полка. Ему казалось, что он будет пожимать руки, которые вот так же запросто, по-товарищески сжимали руки тех, кто сейчас томился за решетками, отбывал каторгу, тосковал в ссылке.
Но он опоздал.
Семеновцы расстреляли не просто Пресню. Они расстреляли веру в победу над самодержавием, надежду на самосознание рабочего класса и любовь к покладистому и социально-здоровому русскому мужику, прирожденному социалисту.
Русский интеллигент, кряхтя и отфыркиваясь, выбирался из-под обломков революционного марксизма. Он сжигал все, чему поклонялся, и искал, чему поклоняться, — тому ли, что сжигал, или чему-нибудь еще. Вчерашний день казался суетою сует. Политическая экономия со своей постылой прибавочной стоимостью провалилась в тартарары. Истина оказалась не в баррикадах, она очутилась в вине, в стихах, в Боге, в предчувствии конца света.
Самодержавие наступало, не встречая сопротивления. Противостояние таяло.
Павла Кордина ужасало сходство своих представлений об общине с представлениями самого Столыпина. Ему хотелось, чтобы Столыпин подал в отставку, сделался частным лицом, чтобы он, Павел Кордин, сходился с частным лицом, а не с премьер-министром и (тем более ужасно!) министром внутренних дел.
Первым, кому доверился Павел Кордин, был студент-технолог Вадим Бушин. Серые глаза Бушина сверкали смелым обаянием. Он был бесстрашен. Его называли Бакуниным за трубный голос и дерзкие речи. Он требовал убийства Столыпина.
— Я понимаю тебя, — сказал он Павлу Кордину, — ты принимаешь земельную программу этой скотины из конспиративных соображений. Сейчас все бросились лизать полицейские сапоги. Все читают бессмысленные стишки, все бегут к Толстому хлебать пустые щи. Все заметались. Струве, как козел, отпрыгнул от марксизма. Плеханов полез в ренегаты. Революцию продали и предали! Я тебя понимаю! Нужно быть осторожным. Отсюда Твоя мнимая солидарность с этим душегубом!
— Ты меня не понял, — сказал Павел Кордин, — я пытаюсь изучать крестьянский вопрос… Я полагаю, что община…
— На кой ляд тебе эта община?! — загремел Бушин. — Их надо стрелять! Вешать на фонарях! Как они стреляют и вешают народ!
Бушин притащил к нему на Басманную тяжелый саквояж.
— Что это? — спросил Павел Кордин.
Вместо ответа Бушин раскрыл саквояж надвое. Оттуда холодным черным блеском дали о себе знать наганы и браунинги.
— Закрой, — сказал Павел Кордин.
— Боишься?
— Я не боюсь. Я не знаю, что с этим делать.
— Один можешь взять себе. А остальные — спрячь. Они скоро понадобятся. Вот пароль, — сказал Бушин и, вынув желтый рубль девяносто восьмого года, разорвал его пополам.
Павел Кордин не взял из бушинского саквояжа ничего. Саквояж стоял под кроватью.
— Что там? — спросила хозяйка, убиравшая его комнату.
— Инструменты, приборы, — ответил Павел Кордин, удивившись своей находчивости.
— Тяжеленькие…
Павел Кордин не подумал, что хозяйка могла открыть саквояж, да она и не открывала.
Саквояж забрал молоденький — почти отрок — мастеровой. Он предъявил половину желтого рубля. Другая половина была у Павла Кордина. Разрыв приходился как раз через желтого двуглавого орла. Это был пароль, придуманный Бушиным. Они сложили рубль — разорванный двуглавый орел совпал.
Саквояж, унесенный белобрысым мастеровым, понадобился для отчаянного геройского дела: на Мясницкой была экспроприация. Белобрысый мастеровой служил на почтамте слесарем, он следил за каретами, возившими деньги. В перестрелке был убит охранник. Полиция схватила пятерых, в том числе Бушина. Подробности дела почему-то стали известны сразу. Говорили, будто Бушин сорвал с городового шнурок и закричал: «Придет время, мы вас всех повесим на этих шнурках!» Это было похоже на Бушина. Он был герой. Через три дня он бежал. Начались обыски. Вадима Бушина искали у всех, с кем он знался. Заодно искали оружие.
Не искали только у Павла Кордина. Он ждал обыска. Но шли дни, полиция будто нарочито не появлялась. Она не появлялась день за днем, ночь за ночью. Он ждал, а полиция не шла. Это угнетало Павла Кордина. Он не понимал причины. Он хотел обыска. Он хотел, чтобы к нему пришли и ушли, ничего не найдя. И он с облегчением рассмеется им вслед. Ему необходимо было это облегчение. Он чувствовал, что, если у него не будет обыска — жизнь превратится в кошмар. Может быть, явиться в околоток и устроить скандал? Почему у всех — обыски, а его обходят?
В аудитории Павел Кордин увидел на доске рисунок: священник, перечеркнутый крест-накрест беспощадно раскрошенным мелом.
Павел Кордин вздрогнул: его студенческое прозвище было Поп. Может быть, из-за первой буквы имени, может быть, из-за склонности увещевать в спорах, выслушивать и другую сторону. На доске был изображен призыв к бойкоту. Павла Кордина перечеркнули. Справа и слева от него на лавке пустовали места.
Павел Кордин ждал обыска как спасения. И когда хозяйка сказала ему вечером: «К вам пришли», — он обрадовался и даже засмеялся от долгожданного облегчения.
Но это была не полиция. Это пришли студенты Рыбин и Удальцов и — незнакомая курсистка. Она была в сизоватой беличьей шапочке, сдвинутой ко лбу. Волосы ее, стянутые на затылке в крендель, искрились желтизною десятилинейной керосиновой лампы. Руки она держала в сизоватой беличьей муфте.
— Мы пришли вас судить, — надменно сказала она, округлив гневом синие глаза.
— Судите, — облегченно вздохнул Павел Кордин.
Они стояли — все четверо — посреди комнаты, не зная, что делать дальше.
Павел Кордин испытывал странное чувство удовлетворения и даже благодарности — как будто они пришли объявить о прекращении бойкота. Курсистка (а почему он решил, что она — курсистка?) была небольшая, тесно помещающаяся в синем пальто все с теми же беличьим воротничком и оторочкой по длинному подолу. Удальцов был землист лицом с черными узкими бровями на тяжелых надбровьях. Такие лица Павел Кордин встречал на юге, на заводе. Ему почему-то казалось, что Удальцов, должно быть, хорошо поет высоким громким хохлацким голосом.
Рыбин был симпатичен Павлу Кордину с первого дня. Он был мягок даже на вид — с мягким детским лицом, на котором кудрявилась золотая бородка. Павел Кордин радовался приходу Рыбина.
— Судите, — дружелюбно сказал Павел Кордин. — Правда, я ждал не вас, а полицию… У меня даже была мысль наскандалить в околотке: почему они обходят меня с обыском?
— Довольно паясничать, — выдержала взгляд курсистка, — нам все известно!
— В таком случае скажите и мне…
— У вас хранилось оружие, использованное в деле, — тихо и грозно сказал Удальцов.
Павел Кордин вспыхнул.
В сознании ясно вырисовался ответ на все его мучительные недоумения! То, что у него был саквояж, известно! Значит, известно, что он знался с Бушиным! Тогда почему у него не искали Бушина? Вместо полиции пришли свои! Пришли судить. Судить за провал дела, в котором Павел Кордин не участвовал, потому что Бушин запретил.
Павел Кордин резко шагнул к Удальцову, едва не коснувшись грудью его черного пальто:
— Я говорил вам об этом?! Кто вам сказал?!
Удальцов отступил:
— Неважно.
— Нет! — снова шагнул Павел Кордин. — Это важно! Кто вам сказал?
— Вопрос, достойный агента охранки, — язвительно вставила курсистка.
— Мадемуазель, — обернулся к ней Павел Кордин, — ваша решительность обогнала разум… Если было, что обгонять… Рыбин! Я только сейчас все понял! Бушин…
— Не смейте произносить его святое имя, грязный предатель!
— Да замолчите вы! Рыбин! Об этом знали только Бушин и парень, которого он прислал! Больше никто! Идиоты! Да вы хоть понимаете, что за мной теперь следят? Сейчас вас переловят как цыплят! Если пощупают вашу муфту — вам каторга!
— И пусть! — закричала курсистка. — Но прежде чем я пойду на каторгу, я убью вас и еще какого-нибудь филера.
Рыбин присел. Он был испуган:
— Почему ты думаешь, что нас схватят?
— Потому, что Бушин сделал из меня провокатора! Я только сейчас это понял! Бежал? Странно он бежал! Из полицейской кареты! Кто вам сказал про оружие?
— Неважно, — сквозь зубы проговорил Удальцов.
— Нет! Важно! Если вам сказал Бушин — это еще туда-сюда… Но если кто-нибудь другой, оставшийся на с победе, я вас поздравляю! Кто вам сказал?
— Неважно. Я не предаю.
Ярость першила в горле Павла Кордина.
— Можете не говорить мне. Но скажите товарищам, чтоб они хотя бы знали, с кем имеют дело!
Не вынимая рук, курсистка тычком присела на край гнутого стула. Она вглядывалась то в Удальцова, то в Павла Кордина. Лобик ее под шапочкой напрягся, густые, как беличьи хвостики, брови сдвинулись. Павел Кордин заметил это, опустил глаза, сказал спокойнее:
— Я верил Бушину так же, как и вы. Но теперь я получил урок на всю жизнь. Я не желаю быть ни пищей, ни орудием министерства внутренних дел…
— Вот твой Столыпин, — тихо сказал Рыбин.
— К несчастью, он наш общий. Вы фитюк, Удальцов. Такой же фитюк, как и я…
— А вот это мы сейчас проверим, — сказала курсистка, — если нас арестуют, значит, вы — мнимый предатель. А если не арестуют — тогда берегитесь…
— Боже мой! — всплеснул руками Павел Кордин. — Почему вам так хочется непременно быть арестованной?
— Я не договорила. И в том и в другом случае никто вам не будет подавать руки…
— Как вам угодно. Рыбин, подумай, что здесь произошло. Мне кажется, ты еще не лишился рассудка. Ступайте, господа. Арестуют вас или не арестуют, я не знаю. Я не служу в охранке и не верю в Бушина. Прощайте.
Их не арестовали.
Павел Кордин уехал за границу.
Он начал понимать, что власть в России — подпольна. И противостояние власти — тоже подпольно. И власть нарочито загоняет в подполье это противостояние, создавая особенную подпольную суть взаимоотношений, в которых связующим звеном является провокатор.
Рыбин пришел проститься с ним.
— Поп, — сказал Рыбин, — ты всегда будешь виноват. Потому что ты благороден и ищешь истину.
Павел Кордин уехал во Львов — в Лемберг, в Школу Политехничну. Он не чувствовал себя жертвой опасного недоразумения. Он хотел быть инженером и не хотел — конспиратором.
Но противостояние не отпускало его. Оно находилось внутри, от него нельзя было избавиться.
Каким-то необъяснимым чутьем он брал в руки именно те книги, которые звали спорить, бороться, противостоять.
Год был трудным. Павел Кордин заставлял себя слушать лекции. Чтение политических книг оказалось непреодолимой напастью.
В Лемберге ему не с кем было делиться о прочитанном. Львовских студентов занимала только Речь Посполита от Можа до Можа. Все, что не касалось воссоединения Польши, не касалось и их.
Утром барышня садилась — одна, без кучера — в бедарочку. Подушки (кожаные мешки с сеном) принимали барышню как пушинку. Лошадь впрягали смирную, послушную— серого в мелкую серебряную монетку мерина с черными ноздрями и губами. На лошадином лбу неясно намечалась седоватая метка.
Барышня одевалась по-английски: черные бриджи, черные же лакированные сапожки и малиновый бархатный колет, из-под которого ярко белел кружевной воротничок блузочки. Шляпка — плоский цилиндрик, обвязанный газовым шарфиком, держалась на черных, закрученных узлом волосах заколкой — золотая английская булавка с мелким лалом. Белой перчаткой барышня держала стек.
Берг полагал, что приучать дочь к владениям следует исподволь, не досаждая ни советами, ни внушениями.
Лошадь легко плясала в черных оглоблях по сизой степи, по узкой дороге — по коричневому укатанному чернозему, прикрытому лиловым доменным шлаком.
В плотном мареве на горизонте виделся, как грезился, завод. Синее малороссийское небо не принимало заводского дыма, дым не заволакивал его, не таял в нем, а будто мазал, пачкал. Завод выглядел несуразицей в степи. Но почему-то несуразица эта привлекала Юлию.
Она несильно натягивала вожжи в красных плюшевых чехлах (кучера полагали, что барышне не пристало держать ручками сыромятину). Она заметила, что ощущение узды придает бодрости лошади.
Дорога взбиралась на пологий степной подъем. Марево завода опускалось при этом, обнаруживая за собою уже совсем не различаемое пространство.
С одного из подъемов барышня увидела беленький домик управляющего.
Домик находился в двух верстах от завода — ровно на полпути. За домиком желтела дикая степь, пустырь, на котором торчали шесты. Отец говорил, что собирается строить поселок, слободу для рабочих. А где живут рабочие сейчас? Почему-то прежде Юлии не приходил в голову этот вопрос. Может быть, спросить управляющего? Как глупо… Вероятно, нужно спросить у него что-нибудь важное, умное, достойное наследницы. Но это было бы еще глупее.
Из небольшой беседки, поставленной поближе к дороге, вышел высокий студент в черной куртке, накинутой на белую косоворотку. Отворот куртки он держал длинной узкой кистью. Он подошел, посмотрел весело, серые глаза его (Юлия тотчас заметила, что — серые!) сузились.
Юлия сдвинула брови, почувствовала, что зарделась, и решительно дернула вожжи. Но вместо того чтобы сдвинуться, мерин повернул к ней длинную голову с черными губами.
— Вероятно, он хочет спросить — куда, — предположил студент и, шагнув к мерину, погладил его по лбу. Не снимая руки с лошадиного лба и все придерживая отворот, он сказал: — Мне знаком этот джентльмен. Его зовут Ухват.
— И вы давно знакомы? — надменно спросила Юлия.
— Четыре года. Мы вместе поступали в техническое училище, но он — увы — провалился. Вообразите, я оказался способнее к наукам…
— Это трудно вообразить, — все еще пыжилась Юлия.
— Меня зовут Павел Кордин, к вашим услугам… Разумеется, вы всегда можете впрягать и меня в свою колесницу.
— В другой раз! — отвернулась Юлия и дернула вожжи. Теперь мерин послушался.
Но Павел Кордин так же серьезно, но уже совсем иным тоном, поспешно сказал:
— Юлия Семеновна! Если вы собрались на завод — пожалуйста, повремените… На заводе беда. Ночью сгорел человек. Я был там ночью… В него брызнуло из летки… Я вам объясню, что это…
Утром Берга не было дома. Прислуга ходила притихшая. Юлия отметила это только сейчас.
— Боже мой!
— Юлия Семеновна, — спокойно сказал Павел Кор-мин, — там господин советник, там мой отец… Этот инцидент обойдется компании недешево. Газеты с наслаждением схватятся… Но это — производство. Оно опасно по самому своему существу…
Он — она чувствовала — утешал ее, по крайней мере, пытался утешить. Но — не как утешают ребенка, а совсем иначе — дельно и толково.
— Литейный двор давно уже пора перестроить… Я говорил отцу, он готовит представление…
— Павел… Михайлович, — спросила Юлия, — а где они живут?
— Кто?
— Рабочие. Мастеровые.
Павел Кордин посмотрел в сторону завода:
— Там… За трубами… Там поселки. Село Витково…
— Я хочу дать денег его семье…
— Это — благородно… Но — не сегодня… Сегодня это некстати… (Посмотрел на одеяние амазонки.) Пожалуйста, поезжайте домой… (И — мерину.) Сэр, надеюсь, вы знаете дорогу?
Юлия вспыхнула, но сдержалась, вздохнула и, опустив голову, послушно, исподлобья посмотрела, как он поворачивал назад Ухвата, держа за уздечку.
Она дернула вожжи.
Мерин резво взял с места…
Юлия уже знала, что Павлу Кордину пришлось оставить Московское высшее техническое училище и перебраться во Львов, в Школу Политехничну. Старик Кордин и сам был когда-то выпущен из этой школы, там теперь профессорствовали его однокашники. Старику хотелось, чтобы Павел поучился сооружать стальные конструкции у профессора Вонторека. Так, по крайней мере, он объяснял переезд сына за границу.
Но Юлия понимала все это по-своему; перевод в Лемберг говорил сам за себя — революционер удалился от надзора. Стало быть, было над чем надзирать, если пришлось уехать за границу.
Теперь он прибыл на вакации.
Берг вернулся с завода к вечеру. С ним приехали какие-то незнакомые господа. Возле дома стояли чужие экипажи. Отец был озабочен, господа насуплены. Они о чем-то говорили в кабинете. Потом уехали.
— Я псе знаю, — сказала Бергу Юлия.
— Да, — сказал Берг, — это ужасно.
Юлия ждала иного: она хотела, чтобы отец непременно спросил — откуда она знает о несчастье и тогда она победно посмотрит на отца и ни за что не выдаст сына управляющего.
— Я все знаю, — повторила Юлия, настойчиво дожидаясь вопроса. Но Берг посмотрел ей в глаза печально:
— На заводе волнения… Завтра его будут хоронить… Это может обернуться демонстрацией… Они предлагают полицию… Я отказал…
Юлия немедленно сдвинула брови:
— Литейный двор нуждается в перестройке!
— Да, да, — кивнул Берг, и она снова удивилась — почему он не спрашивает, кто ей это сказал?..
Утром она положила себе непременно попасть на похороны несчастного мастерового. Это был первый случай, позволяющий увидеть то, о чем она слышала с детства: демонстрацию, стачку, может быть, даже стрельбу, может быть, даже баррикады, как в Москве пятого года.
Она оделась в Анютино платье, вспомнила, как посмотрел на нее вчера Павел Кордин, повязалась платочком и направилась пешком. Две версты до домика управляющего она прошла легко и только здесь почувствовала досаду— неужели нет другой дороги? А впрочем, она пройдет мимо, ей вовсе не следует останавливаться.
Павел Кордин вышел ей навстречу, как будто ждал:
— Юлия Семеновна, вам очень к лицу этот маскарад…
За домиком переминались оседланные лошади.
Юлия вспыхнула:
— Я полагаю, вас это не должно касаться!
И тотчас о лошадях:
— Что это? Жандармы?
— Юлия Семеновна, это не жандармы… Это…
— Нет, жандармы! — закричала Юлия.
Гнев ее был велик. Сейчас все решится! Сейчас она покажет этому революционеру! Сейчас она — камнем, палкой, револьвером, который выхватит из жандармской руки, шашкой, которую вытащит из ножен, будет драться насмерть! А потом Сибирь! Пусть! Пусть как с Марусей Спиридоновой! Но прежде она постоит за себя! И пусть этот странный революционер увидит…
Она рванулась к домику.
Небольшой молоденький офицерик в белом кителе с шашкой через плечо возник перед нею:
— Куда торопишься, милашка?
Он спросил дружелюбно, даже как-то лениво.
— Потрудитесь убраться отсюда! — закричала Юлия.
Павел Кордин немедленно оказался рядом:
— Сударь, это дочь действительного статского советника господина Берга…
Но было уже поздно. Офицерик успел ласково потрепать ее по щеке и уже изумленно пялился, приложив ладонь к следу звонкой молниеносной пощечины.
— Юлия Семеновна, — опешил Павел Кордин, — никто не войдет на завод без разрешения господина советника…
— Они и с его разрешения не войдут!
Офицер отнял руку от щеки. Щека горела.
— Вы присутствовали, — сказал он Павлу Кордину, — при нанесении оскорбления действием при исполнении служебных обязанностей…
— Я надеюсь, это была шутка, — дружелюбно перебил Павел Кордин.
— Шутка?! Вы в своем уме?
— А вы? — спросил Павел Кордин, глядя на него по-журавлиному. — Вы желаете протокол? Извольте… Ваш послужной список украсится этой пощечиной навсегда… Это доставит немало веселых минут вашим коллегам…
Неожиданно Юлия рассмеялась с облегчением. Офицер резко шагнул в сад и вдруг обернулся:
— Я найду способ посчитаться…
— Как с Марусей Спиридоновой?! — выкрикнула Юлия.
— Я не знаю, кто такая эта Маруся, — мрачно сказал офицер, — но вы пожалеете… Честь имею…
И пошел к лошадям.
Всадники поскакали в степь.
— Ну, вот, вы уже и революционерка, — улыбнулся Павел Кордин, — право же, вы не соразмерили своего гнева…
— Как он смеет не знать, кто такая Маруся Спиридонова!
— Это — исправник, Юлия Семеновна. В Зеленом Гае — самосуд. Убили крестьянина.
Она подняла голову, посмотрела в лицо, глаза сына укрепляющего были не совсем серые, скорее темно-голубые. Юлия отвернулась.
— Кто?
— Крестьяне.
— За что?
— Передел земли… Это случается нередко…
— И они поехали вешать?
— Во всяком случае — наводить порядок.
Юлия остывала:
— Павел Михайлович, скажите прямо: отец звал их?
— Нет, конечно…
— Дайте мне воды…
— А хотите — мокко?
Павел Кордин занимался в беседке, которую соорудил сам: четыре столба с крышею. Там у него находился стол, вкопанный в землю. На столе с краю стояла спиртовка, медный ковшик с широким дном и маленькая кофейная мельница с изогнутой бронзовой рукояткой.
Юлия присела на табурет. Павел Кордин взял мельницу, выдвинул, как из шкатулки, ящичек. Она почувствовала запах свеженамолотого хорошего кофе.
— Вы собирались пить свою мокку с этим исправником?
Павел Кордин осторожно выбирал из ящичка серебряной ложкой темный крупный порошок, перенося в медный ковшик.
— Как же это согласовать с вашими революционными убеждениями?
Павел Кордин налил в ковшик воды из графина:
— Я не знаю, что вам известно о моих убеждениях, но весьма польщен, что они вас занимают… Юлия Семеновна, не нужно вам, право, на эти похороны…
— Но я хочу видеть это!
Павел Кордин помешивал в медном ковшике:
— Если уж вы так настаиваете — окажите мне честь, прихватите и меня…
Он чиркнул спичку, зажег спиртовку, поставил на невидимое пламя ковшик.
На струганых досках стола развернут был замысловатый чертеж, прижатый с краев книгами, чтоб не свернулся. Книги были тяжелые, кожаные, с золотым тиснением. И странно рядом с ними выглядели раскрытые брошюрки, напечатанные на скверной бумаге. «Это, наверно, и есть нелегальщина», — подумала Юлия и потянулась глазом (что было неприлично) разобрать хоть строчку. «Эмульсия, употребляемая на этих станах, содержит…» Нет, это слишком скучно для нелегальщины. Да и не стал бы он при исправнике. Она удивилась, что уже несколько раз называла про себя сына управляющего «он».
А он колдовал над спиртовкой, помешивая в медном ковшике. Она не думала, что готовить кофе так сложно.
— Вы — алхимик? — примирительно спросила Юлия.
Павел Кордин приложил палец к губам:
— Это моя тайна. Как вы догадались?
Неожиданно она улыбнулась (уголки губ поплыли кверху, приподнимая твердые щеки):
— Почему я все время сержусь на вас?
— Я думал, из-за Ухвата, — сказал Павел Кордин, — я опередил его в науках, вам трудно признать это…
Всадники (шесть, Юлия посчитала) небыстрой рысью пылили по степи. Они были маленькие и неопасные.
Павел Кордин поднял со спиртовки медный ковшик. Над ковшиком вздымалась бежевая кофейная пена.
— Я их ненавижу, — сказала Юлия.
— Разумеется… Но самосуд — это тоже нехорошо…
Из ящика, в котором, как была уверена Юлия, сын управляющего хранил запрещенную литературу, Павел Кордин взял тяжелые глиняные чашки, поставил на стол, стал внимательно разливать кофе.
— А где вы храните подпольные издания?
Он даже не повернулся к ней:
— В сейфе Дворянского банка.
— Павел Михайлович, почему вы так со мной разговариваете?
Он поставил перед нею чашку:
— Юлия Семеновна, у меня есть брошюра, которую вам будет трудно читать.
— Почему — трудно?
— Потому, что автор полемизирует с писателями, которых вы, я полагаю, не читали.
— Дайте мне эту брошюру!
— Как хотите. Но, пожалуйста, никого не расспрашивайте, кроме меня, если что-нибудь не усвоите.
— Я спрошу вашего приятеля!
— Ухват под надзором консистории, сударыня. Вы поставите его в неловкое положение…
Ей тогда исполнилось пятнадцать лет. Ему — двадцать один.