Заводской дом действительного статского советника Семена Аркадьевича Берга сложен был из спекшегося пунцового кирпича. Наличники белели известью. Стоял дом на степном бугре, засаженном небольшими яблонями. Конюшня и каретник — тоже кирпичные — размещены были ниже — поближе к балке, заросшей ивняком.
Берг бывал на заводе нечасто. Дело вел управляющий Михаил Яковлевич Кордин, ученый инженер. Управляющий был вдов, суров видом. Жил он в маленьком домишке— в двух верстах отсюда по дороге к заводу. Жил среди книг и чертежей одиноко, поскольку сын его Павел воспитывался в губернском городе, в гимназии.
В кабинете Берга находился гость — промышленник Евграф Лукич Коршунов. Коршунов владел хлебной ссыпкой в губернском городе, и, казалось бы, какое до него дело могущественному Бергу? Однако Коршунов был весьма знаменит на Юге. Знаменит какой-то стародавней удачливостью, смелостью, что ли, риском, от которого питерские промышленники, связанные акционерством, банками, правительственными гарантиями, были как бы ограждены.
Родитель оставил Евграфу Лукичу чистое от долгов дело, разбросанное по России. Свободный от фамильных связей, вольный, как ветер, молодой Евграф, побывавший на родительские деньги в Берлине, потрудившийся в подмастерьях на металлических заводах, уразумел суть прибыли. Суть сия состояла в том, что, откачиваемая из одного резервуара по разным прочим, она должна непременно, постоянно пополняться испытанным, стародавним способом. Новые марксические словеса, обуявшие ученых людей, заполонившие газеты, не жаловали этот способ, именуя эксплуатацией, присвоением прибавочной стоимости, но Евграф Лукич знал один резон: а как же иначе?
Первая основа богатства — мужик, хоть он землю пашет, хоть уток направляет. Евграф Лукич хозяйствовал с размахом, ссужал капиталом и под проценты, и под заклад, однако сам не одолжался ни у кого. И в своих делах должников не учитывал (мало ли как обойдется!), имея их как бы про запас, как другую линию собственной крепкости.
Коршунов был московским купцом, рискнувшим внедриться в металл, в машины, прибрать к рукам Юг России. Первым его шагом была, разумеется, нефть — даровой продукт, злато, качаемое из земли. Барыш от нефти удивил Евграфа Лукича, окрылил, укрепил в надеждах. И в девятьсот первом году, тридцатилетним малым, Евграф Коршунов купил в донецких степях землю и вбил веху, положив начало Южному заводу.
Теперь он нацеливался на криворожскую руду: а не заложить ли и здесь металлургическое дело?
…Евграф Лукич счел за благо нанести по-соседски визит и был принят противу ожидания радушно, без петербургского высокомерия, коего не то чтобы побаивался, а как-то избегал.
Семен Аркадьевич считал визит Евграфа Лукича деловым, а посему в кабинете его находился и управляющий.
Кабинет раскрыт был широкими дверями на веранду, негусто обвитую хмелем. Сквозь просвет зеленела лужайка— подстриженная шелковистая трава.
Хозяин сидел в кресле у небольшого и неудобного столика и потчевал гостя кофием из пустяковых японских наперстков.
— Трудность ваша, Евграф Лукич, состоит в том, — держал чашечку над блюдцем Берг, — что вы столкнетесь с поставщиками… В России никакое дело нельзя начинать без гарантий правительства…
— А я — куплю, — весело сказал Коршунов.
Берг поставил блюдечко с наперстком на столик, приподнял улыбкою уголки губ. Небольшие темные усы его при этом изогнулись птичкой:
— Что же вы, собственно, собираетесь купить?
Коршунов развел руками:
— Шахты куплю, дорогу протяну, порт построю.
Усы Берга выпрямились.
— Владельцы шахт не склонны к продаже, насколько я знаю.
— Дело житейское, ваше превосходительство. Хорошо заплатим — так как раз и отдадут.
— Может быть, вам на первых порах войти акционером? — осторожно спросил Берг.
— Зачем же-с? На первых порах надобно — как на последних. Иначе — прогоришь.
— И все это вы — сами? — все так же осторожно вглядывался в Коршунова Берг. — Без кредитов, без банков?
— А я — сам себе банк, ваше превосходительство.
Кордин взял сигару, должно быть, не чинился с хозяином:
— Евграф Лукич прав. Я не поклонник распыления средств, но существуют цели, ради которых следует поступаться. Семен Аркадьевич, мы имеем удовольствие видеть перед собою могучего конкурента.
Это была самая длинная речь сурового управляющего. Коршунов удивленно посмотрел на него. Берг сказал:
— И — присовокупите — конкурента, который не скрывает своих намерений. Этак вы, пожалуй, переманите всех наших рабочих, любезнейший Евграф Лукич! А уж инженеров и — подавно!
Берг говорил весело, дружелюбно, даже несколько снисходительно. Однако снисхождение это никак не звучало обидно.
— А мне — невыгодно, — просто сказал Коршунов.
— То есть как? — не понял Берг.
— Не выгодно-с… Выгоднее брать деревенских… Мужиков. Дешевле-с. А в инженерах — поклонимся Европе. Вот съезжу в Берлин, в Лондон…
— Позволю себе заметить, — осторожно сказал Берг, — иностранные инженеры возбуждают определенное отчуждение русских мастеровых. Вы не находите? Если вы затеваете новое дело, вам, как мне кажется, следует предусмотреть и это…
— Предусмотрел, ваше превосходительство! Брать-то буду русских, даром что Берлин, наших, учащихся (оживился, разговорился вдруг). Я ведь, грешным делом, иной раз так залетаю (махнул рукою). Московские купцы-филантропы театры строят, картины скупают. А я бы, пожалуй, училище соорудил. Академию, что ли, промышленную. Нанял бы немцев, англичан — учить нашего брата. А выучат — с почетом проводим-с и — свои профессоры как раз объявятся!..
Берг рассмеялся:
— Евграф Лукич! Энергия ваша известна, однако вы вторгаетесь в сферу деятельности правительства!
— Ну-к что ж — коли надо. Правительство правительством, а жизнь жизнью, ваше превосходительство.
— Да оставьте вы это свое ваше превосходительство, право, Евграф Лукич!
— Оно — не мое, ваше-с, — сощурился Коршунов.
На неширокой (шага три до края) веранде появилась молодая дама в просторном перевязанном на узкой талии платье. Она держала полураскрытый шелковый зонтик белой до локтя перчаткой. Широкая шляпа тенила ее темные глаза, короткий прямой нос, яркие небольшие губы.
Берг поднялся, заулыбался, даже слегка порозовел радостью. Управляющий и Евграф Лукич встали. Дама вошла смело, как бы мимоходом, привычно подставила Бергу твердую (Евграф Лукич как будто ощутил твердость) щеку, Берг поцеловал бережно, как к кресту приложился. Дама была всего на полголовы ниже его.
— Наташа, — сказал Берг, — представляю тебе и поручаю твоим попечениям одного из самых интересных людей, с кем мне приходилось встречаться… Это (широко отвел руку) — Евграф Лукич Коршунов. Наш сосед и — будущий конкурент.
Евграф Лукич не то чтобы оробел, а как-то смутился. Дама смотрела на него мягко, будто давно ждала случая протянуть ему небольшую руку в перчатке и улыбнуться. Твердые щеки приподнялись, сузили глаза:
— Надеюсь, Евграф Лукич не разорит нас окончательно?
Коршунов шагнул к руке, наклонился, едва подставив под нее свою ладонь. От перчатки пахло тревожно — неуловимой пленительной горчинкой, тайной парижского мускуса.
— Это — Наталия Александровна, — лучился радостью Берг.
Евграф Лукич выпрямился (был с хозяйкою одного роста), пробормотал несуразно:
— Почитаю за честь, ваше превосходительство…
Две девочки лет пяти-шести, должно быть, погодки, бегали по лужайке перед верандою. Обе они были в белых кисейных платьицах. Розовые панталончики с бантиками опускались из платьиц ниже коленок на розовые же чулочки. Евграф Лукич умилился. Неожиданно девочки заспорили. Старшенькая тряхнула белым бантом на черных волосах, притопнула красным башмачком:
— Вузэт фоль, ма сёр!
Младшая (была посветлее и — тоже с бантом) дразня закивала головкой в стороны, запрыгала на одной ножке:
— Мэ жэ нэ вэ па парле авэк ву, мэ жэ нэ вэ па парле авэк ву, мэ жэ нэ вэ па парле авэк ву!..
— Юдифь, Мари, — негромко, но строго сказала девочкам Наталия Александровна и улыбнулась Коршунову: — Евграф Лукич, вы сегодня обедаете с нами, не так ли?
Евграф Лукич развел короткими руками, преодолел смущение, улыбнулся ясно:
— Так уж как прикажете, ваше превосходительство…
— Да оставьте вы это превосходительство! — повторил Берг.
— И это — как прикажете, — вовсе осмелел Коршунов.
Наталия Александровна спросила сурового управляющего:
— Надеюсь, ваш сын прибыл на вакации здоровым?
— Благодарю вас, — привстал управляющий, а Евграф Лукич поразился, как изменилось лицо старика — помолодело, повеселело, будто ожило из камня. Должно быть, сын Павел был главным, а может быть, и единственным достоянием старика Кордина…