149

Иванов читал «Известия» быстро, как он выражался, «по диагонали», и пил чай. Это был его завтрак.

Вдруг, он засмеялся:

— Ну, молодец! Ну, молодец! Юля, слушай… Значит, в пятидесяти верстах от Москвы… Деревню не указывают… Слышишь? Учительница разговаривает с мужиком… Слушай… «Я твоего Васятку буду учить грамоте». Мужик говорит: «Три рубля». — «За что?» — «За Васятку». Слышишь? Она поясняет: «Ведь я его грамоте учить буду. Человеком сделаю». — «Понимаю, говорит. Тебе антирес — ты и плати. А мне антиресу никакого!» Дальше написано: «И это — под Москвой, у самого кратера революции, на седьмом ее году». Молодец, мужик!

Юлия Семеновна подлила ему чаю. Иванов посмотрел на нее:

— Мужик свой антирес не упустит!

Она пожала плечами:

— Егор, порою ты меня удивляешь. Ты так искренне радуешься этому дикарскому антиресу, как ты говоришь…

— Не я! — засмеялся Иванов. — Мужик! Вот написано!

— Ну что же здесь смешного? Это страшное наследие мешает нашим усилиям…

— А я что говорю? — смеялся Иванов. — Мужик знает дело! Он свой антирес отовсюду возьмет! Жаль, у нас платить нечем — а то бы мы у него не только Васятку — душу бы выкупили!

Он задумался.

— Да, Юля, выкупили бы… А так — отбирать придется… Ох, нелегко это — у мужика что-нибудь отбирать!

— Почему отбирать? Наоборот, давать! Землю ему дали, разверстку отменили… Он пока получает…

— Вот видишь, сама ты говоришь — пока! А что после «пока» будет?

— Странно. Высокая сознательность масс…

— Высокая, — пробормотал Иванов, читая, — вот она, сознательность… (Снова — в газету.) «В засуху крестьяне деревни Гуньково поливали могилу удавленника, чтобы вызвать дождь»… Сознательность, Юля… Мне принесли письмо из Ериков, слышишь? В соседнем селе во время лекции якобы окаменели все коммунисты… Просят проверить… Юля, крестьяне мечутся в нужде и панике. Они хватаются за любую руку… А вот за нашу почему-то не очень…

150

Самогон мутнел перламутровым отливом, и несло от него запаренным буряком.

Пища на столе Горпиненков была веселой на вид и весьма разнообразной для закуски. В глиняных мисках пухли соленые полосатые кавунчики, возвышалась шинкованная капустка синенькие, красненькие и, конечно, огурцы. Синенькие эти Марья Романовна солила по-особому, по книжке и удивлялась, что в книжке они называются баклажаны, в то время как баклажаны по-простому будут — красненькие, которые в книжках называются помидоры или же томаты.

Марья Романовна любила научные разговоры, как и сам Горпиненко.

Представитель хлебозаготовительной конторы Исаак Лапидус посмотрел на граненый стакан с перламутровым самогоном, содрогаясь, как от внезапного мороза.

— Звиняйте, — сказал Горпиненко, наливая из четверти сынам и зятьям.

За столом, стесняясь гостя и полностью осознавая важность момента, сидели пятеро молодых мужиков, принаряженных и причесанных. Сидели смирно, как бы стараясь стать меньше, чем были на самом деле. Честь была велика, если разливал сам батько.

— Ну, — сказал Горпиненко, поднимая стакан, — за свиданьице, и чтобы все было хорошо и чтобы совецька власть дожила до мировой революции, которую мы всем желаем! И то давайте мы с вами чокнемся, дорогой наш товарищ представитель!

Сыны и зятья держали стаканы, как винтовки на караул, не смея шевельнуться. Батько чокнулся с представителем и крикнул, как скомандовал:

— Будьмо, хлопцы!

Лапидус пил страшное зелье, стараясь сосредоточиться на какой-нибудь мысли, которая увела бы его от омерзительного запаха. Но мыслей никаких не было. Он пивал неразбавленный спирт, и то, что самогон на вкус оказался значительно слабее спирта, придало ему сил. «Не так страшно», — подбодрил он себя и выпил до конца.

— Капустки, капустки, — проговорил хозяин. Лапидус взял капустки щепотью, стремясь поскорее заесть выпитое.

Сыны и зятья поставили пустые стаканы перед собою и, виновато улыбаясь, жевали, глядя на гостя:

Против своего ожидания Лапидус не осрамился. Он крякнул — это ему тоже удалось — и потянулся к блюду с колбасами.

— Ну как? — спросил Горпиненко.

— Превосходно! — ответил Лапидус почти искренно.

— Первая — колом! — сказал Горпиненко.

— Вторая — соколом? — улыбнулся Лапидус.

— А третья — мелкой пташечкой, — подхватил хозяин. — Ну-ка, сынок, послужи за столом!

Богдан вскочил с места, живо проглотив все, что было во рту, и взял четверть. Лапидус понял, что надо держаться, и радовался только тому, что все-таки самогон слабее спирта.

— Семен Григорьевич, — сказал он, дождавшись, когда отрок нацелит все семь стаканов, — поскольку мы с вами люди деловые, я бы хотел решить дело трезво, а потом уж…

Горпиненко вдруг сделался необычайно серьезным, даже хмурым.

— Правильно, Исак Израилович, — сказал он. — Дело у нас большое, хотя и короткое… Вот посмотрите в охотку перед собою… И вы увидите во всей комплекции пятерых казаков, что составляют мое семейство, не считан баб и малолетних детей, о каковых разговору нету.

Лапидус почтительно наклонил голову.

— И постольку, поскольку совецька власть в настоящий момент имеет нужду в хлебе, мы обязаны это понимать перед лицом мировой революции.

Сыны и зятья смотрели в свои стаканы, стараясь не дышать.

— Гуртом и батька легче быты, — сказал Горпиненко, — и мы имеем понимание, как нас учит товарищ Ленин.

Лапидус терпеливо слушал и думал, как бы вывести старика из витиеватой научности разговора.

— Правильно, — сказал Лапидус.

— Ну, а колы правильно — давайте нам фордзон, — вдруг сказал Горпиненко. — И будэ у нас артель. Коллективное хозяйство. Тридцать шесть десятин, девять коров, не считая живности. Мы без трактора дали вам вагон пшеницы, с трактором, Бог даст, дамо три…

— Что же вы — распашете межи? — улыбнулся Лапидус.

— А як же? — честно поднял брови Горпиненко. — Распашемо! Як учить наша совецька власть!

Старик наклонился к Лапидусу:

— Скажу вам, Израиловичу, так: мы не милостыню просимо. Мы вам за фордзон заплатимо… Мы за вси машины, яки дастэ, — заплатимо.

— Нет у нас пока машин, — проговорил Лапидус, думая, где бы добыть трактор.

— Нема, так будуть! — повеселел Горпиненко и поднял стакан. — Ну, хлопци! Выпьемо за совецьку власть, каковую мы кормим с пониманием вперед, бо вона дасть козакам машины до трудовых рук! И за смычку с робитныками, каковые збудують нам тракторный завод, щоб мы имели свои фордзоны, а не выпрошувалы у мировой гидры! Ну як? Будэ трактор?

Лапидус взял свой стакан, зная, что не уйти от него. Подержал в руке, посмотрел на свет, привыкая, и сказал тихо:

— Будет.

— Тогда, козаки, кончай разговоры и начинай приятную беседу. Ось вы, Израилевичу, кушаете свиную ковбасу, дай вам бог на здоровячко, а закон вам запрещает. Как это понимать?

— А никак не понимать, — усмехнулся Лапидус, — вкусная колбаса, и все.

— Но все же я не имел видеть своими глазами с вашего верования, чтобы кушали свинину.

— У нас, Семен Григорьевич, с вами теперь одно вероисповедание, — сказал Лапидус. — У нас такое вероисповедание, чтобы все граждане республики имели на столе, что жевать.

— Верно! — обрадовался Горпиненко.

— Школа у вас в Константиновке есть, больница есть — вот это наше вероисповедание.

Горпиненко прослезился:

— Правильно! И теперь я имею возможность беседовать из уст в уста с представителем совецькой власти, а не с приставом или же хабарником писарем. Ну, козаки, у кого голос чище?

Запевалой был младший зять — меднолицый с черными бровями полоской. Очи его сидели глубоко, не видно. Он вытянул руку, уперев ее в стол, и, не отрывая взора от тарелки, запел высоким, почти женским голосом. Не запел — закричал, переводя крик на песню:

И все сыны и зятья, уперев правые руки в стол и набычив головы, подхватили:

— Споживайте, будь ласка! Кушайте…