Наум Ардашников: «1974 год, Центральный дом кинематографистов. Премьера фильма «Свой среди чужих, чужой среди своих». Режиссер-дебютант Никита Михалков, представляя свою группу, объявляет оператора Павла Лебешева: «О, это… легенда!» Пауза перед словом «легенда» была такой многозначительной, что Дом кино дружно зааплодировал. Мне кажется, что пророческие слова режиссера точно предсказали судьбу неповторимого и незабываемого Павла Тимофеевича Лебешева».

Владимир Ошеров: «Среди фильмов своего времени снятый Пашей режиссерский дебют Никиты Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих» выделялся особым духом свободы, бесшабашностью и явным удовольствием авторов от создаваемого ими произведения».

Павел Лебешев: «С Никитой я был знаком еще до того, как мы начали работать вместе. Он, несмотря на молодость свою, производил приятное впечатление — веселый, обаятельный парень. Я его еще у Андрона в «Дворянском гнезде» снял — Рерберг заболел, и финальную ярмарку с молодым князем, которого играл Никита, я снимал, вот это: «Князь, я вас с руки конфетами кормил, а вы — ели…»

Никита Михалков: «В качестве оператора я его не очень знал, да и не очень интересовался — он был старше меня и вращался в кругах кинопроизводственных, а я все-таки был больше актером».

Павел Лебешев: «А потом, когда Никита искал оператора на «Своего среди чужих», Андрон же ему меня и посоветовал. Вернее, посоветовал посмотреть «Ангела». Никита посмотрел, и ему понравилось. Так мы стали работать».

Денис Евстигнеев: «Он нашел в себе смелость и свободу уйти за рамки классических схем. В то время — в 60-е-70-е годы — изображение было статичным, технически выверенным, с большим количеством света.

Лебешев, нарушая правила, вырубил весь свет, все ДИГи, включил одну лампочку и… с ее помощью снял гениальное кино! Его вело бунтарство, ему было интересно не повторять то, что уже делали другие, а сделать пусть неправильно, но по-своему! Они — Михалков, Адабашьян и Лебешев — поняли, что теперь кино нуждается в «другой правде». И манера съемок, которую предложил Лебешев, говорила о том, что человек это видит своими глазами. Это резко подняло уровень правды и оказалось важнее, чем какие-то технические параметры».

Никита Михалков: «…И после этого, общаясь за обеденными-ужинными столами, за выпиванием пива, мы с Пашей и Сашей Адабашьяном, с которым я дружил, незаметно стали одной компанией. Саша учился в Строгановке и готовил себя к тому, чтобы быть дизайнером. Но совместное наше времяпрепровождение вылилось в то, что мы с Володарским написали сценарий «Свой среди чужих», и уже было понятно, что снимать его должен Паша, а художником будет Саша».

Александр Адабашьян: «Можно сказать, что согласие на «Свой среди чужих» было одной из его авантюр: Паша не мог отказаться от возможности сделать то, чего не делали раньше в нашем кино, — абсолютно нового темперамента картину с «чистым жанром», с множеством всяких рискованных съемок — с поезда, с движения, с машины операторской, мчащейся на дикой скорости!»

Алина Будникова: «У него было свое, уникальное, представление о том, «что есть красота». Он не любил статичную камеру, старался не выпускать ее из рук, пристраивал на живот… Для него очень важна была эстетика движения. И актеры, их лица, пластика, и то, насколько интерьер может меняться в зависимости от освещения, — все это было для него первостепенно».

Эдуард Володарский: «Павел Лебешев одним из первых в нашей стране, вслед за Георгием Рербергом, начал снимать цветное кино, в котором цвет стал инструментом драматургии».

Павел Лебешев: «…Разумеется, Никита не избежал влияния старшего брата, его эстетики. Мнение Андрона тогда для него было своеобразной точкой отсчета. Ему очень нравилось «Дворянское гнездо». И мне нравится. Но, конечно, Никита Михалков, Сережа Соловьев принадлежат к другому поколению — они не «боролись», не противопоставляли себя власти — они ее игнорировали…»

Никита Михалков: «Когда я ушел в армию, отложив съёмки фильма «Свой среди чужих», у меня были опасения, что время изменится, уйдет вперед. Но у меня не было страха, что Паша или Саша куда-то денутся, не дождутся меня. Наверное, мы не так дорожили друг другом тогда. Мы были все настолько самодостаточны, что даже и мысли не было, что кто-то уйдет, исчезнет. Может быть, и к счастью, но у нас не было ревностного отношения друг к другу. Каждый знал себе цену — эта внутренняя уверенность не допускала сомнений друг в друге».

Владимир Ошеров: «Не знаю, кто из них задавал тон, да это и не важно, поскольку это мог быть любой из них.

Все трое — каждый сам по себе — отличались остроумием, богатым воображением и интеллектуальной самобытностью».

Никита Михалков: «В ожидании моего возвращения Паша с Сашей перебивались, снимали какие-то халтуры для промкооперации…»

Александр Адабашьян: «Мы подрядились снимать сюрреалистический опус о достижениях советской промкооперации. Наш режиссер-грузин часто покрикивал на нас: «Что вы снимаете, как халтурщики?! Снимайте Кармен!» И мы, разозлившись, придумывали ему «Кармен»: например, у нас в кадре был торт с горящими свечами (почему-то церковными). Паша брал крупный план свечей, а потом перебрасывал фокус на именинницу, которая держала его в руках, вернее, на орден Ленина у нее на груди — и орден Ленина появлялся на экране в свете церковных свечей — чем не «Кармен»!»

Павел Лебешев: «Ну, а потом вернулся из армии Никита… Мне очень понравился сценарий «Свой среди чужих». Мы многое придумывали сами, Никита с Володарским переделывали на ходу целые эпизоды, возникали новые персонажи — Вонюкин этот появился…»

Эдуард Володарский: «Кстати, финал нашей картины «Свой среди чужих, чужой среди своих» придумал Лебешев — как бы мимоходом, в шутку. И только поразмыслив над ним, можно было понять, как точно ложилась Пашина идея в художественный строй фильма, сколько в ней было чутья и творческого вкуса».

Никита Михалков: «И когда я вернулся, мы «впрыгнули» в работу без разбега. Это была лихая работа! Настолько легко покатилась картина, мы настолько были уверены в том, что делаем, что вопрос «как» нас не мучил — она как песня лилась…

Наверное, поскольку мы не понимали значения каждого из нас друг для друга, у нас тогда все получалось: мы ругались, я Пашу колотил, когда он бывал не в рабочем состоянии, а надо было работать. И помогало — Паша в этом смысле был прекрасно обучаем и очень точно понимал, кому он даст сдачи, а кому — не сможет. У него было гениально развито чувство опасности, гениально!»

Александр Адабашьян: «Что уже тогда отличало Лебешева от других операторов, он не считал, что идеальное кино — это когда семь часов ставят свет и час снимают (желательно с одной точки и без артистов, потому что от них тени падают). Паша работал всегда на общий результат, и в его изображении прежде всего присутствует характер и темперамент изображаемого».

Алина Будникова: «Несмотря на то, что в жизни Лебешев был очень сиюминутным, прочно внедренным в быт человеком, в творчестве своем старался найти любую возможность отвлечения от сиюминутного».

Александр Адабашьян: «Паша поражал главным образом результатом и скоростью. И если в жизни он был совершенно непредсказуем, то в работе как можно было быть непредсказуемым, когда все заранее оговаривалось? Какая может быть операторская импровизация, когда мы подробнейшим образом еще накануне репетировали, выставляли свет, разводили мизансцены? Лебешев всегда предлагал очень много».

Никита Михалков: «У нас было совсем мало «Кодака», и мы снимали по одному дублю, даже «хлопушки» снимали прокруткой. Ясно, что каждый дубль надо было идеально подготовить, поэтому проводилась кропотливая репетиционная работа. И Паша был совершенно незаменим. Он приходил на репетиции, очень уважал мою профессию, и ему очень нравилось осуществлять потом то, что было придумано на репетиции».

Александр Адабашьян: «Все, что касается движения камеры, пластики, — это, в огромном количестве, его предложения. Например, знаменитый проход героя Толи Солоницына — взрывной, темпераментный кусок, когда Паша с камерой мчался по коридорам за Толей. На Краснобогатырской мы нашли дом на снос и пропилили в нем стены, чтобы можно было снять этот проход одним куском, но с неожиданными перепадами по освещенности».

Никита Михалков: «Иногда Пашей вдруг излагались некие завиральные идеи про сложность сцены, невозможность сейчас снять ее по свету — и все это для того, чтобы раньше закончить съемку и успеть в ресторан. Но достаточно было сказать: «Паша, я договорюсь с кухней; она будет работать на два часа дольше!» — и можно было работать дальше — свет становился на место, солнце продолжало светить…»

Вадим Алисов: «Помню, как я встретил его в Ялте, куда он приехал на досъемки картины «Свой среди чужих». На нем был длинный черный плащ с поднятым воротником, широкополая шляпа, он сидел в баре «Ореанды» и говорил мне: «В Ялту приехали… снимать муху на стекле!»

Алина Будникова: «На картине «Свой среди чужих, чужой среди своих» мы жили в городе Грозном. В каждом номере стояла плитка, на которой мы готовили себе еду. Часто собирались у кого-нибудь в номере, устраивали совместные ужины: Паша составлял меню, а Юра Богатырев потом мыл посуду — он был большой специалист по мытью посуды».

Александр Адабашьян: «…Ездим, выбираем натуру. Паше из машины вылезать лень, куда-то в гору лезть — тем более: «Ну, что здесь — тухлятина какая-то…» Мы с Никитой лезем в гору, он остается внизу, в машине. Потом возвращаемся — видим, Паша чрезвычайно оживленный, говорит нам: «Нет, все-таки надо здесь снимать! Более того, надо здесь декорацию строить!» Никита идет к шоферу, спрашивает: «Кто-нибудь проезжал?» Тот отвечает: «Проезжала какая-то машина, и Лебешев с водителем разговаривал». Никита — к Паше: «Что за машина?» А тот: «Представляешь, мясокомбинат тут недалеко, а там вон — кошара целая, баранина!»

Алина Будникова: «Как-то я приготовила баклажаны в сметанном соусе с чесноком — это стало любимым блюдом Паши, он ел их прямо из кастрюли. Помню, как накануне съемок сцены ограбления поезда он мне говорит: «Зачем ты поедешь завтра на съемку? Там все одеты, все в порядке — лучше останься, приготовь баклажаны». Я говорю: «Единственное, что мне нужно сделать, это подобрать косоворотку и картуз машинисту поезда, чтобы его одежда соответствовала времени». На что Паша заявил: «Скажи помощницам, а я прослежу, все будет в порядке!» И теперь всякий раз, когда я смотрю «Своего.;.» и вижу в «ограблении поезда» машиниста в современной кепочке и рубашечке, то думаю, что никогда не забуду Павла Тимофеевича… Ведь я тогда баклажаны приготовила!»

Владимир Ошеров: «Это чувство коллективной творческой радости пронизывает все без исключения картины, снятые Пашей вместе с Никитой и художником Сашей Адабашьяном. В нашей среде возникла еще одна — отдельная, ни на кого не похожая — компания, просуществовавшая больше десятка лет и ставшая для нашего кино настоящей, неповторимой удачей».