Игорь Класс: «…После «Ангела» прошло два с половиной года, прежде чем Андрей Смирнов запустился со следующей картиной — «Белорусский вокзал». Сперва сценарий взяла Лариса Шепитько…»

Павел Лебешев: «…Потом Ларису вышибли с этого проекта и вернули Смирнова, который — вместе с Вадимом Труниным — был автором сценария «Белорусского вокзала». Но после «Ангела» начальство долго не давало ему работать, и тогда Андрей сам отдал этот сценарий Ларисе. Но у нее начальники его быстро отобрали и все-таки запустили Смирнова. А поскольку я с Андрюшей уже работал, то стали мы вместе делать это кино».

Игорь Класс: «…Но это была уже плановая картина «Мосфильма», а Пашка к тому времени еще не имел высшего образования и был ассистентом оператора. Операторское бюро студии воспротивилось тому, чтобы он снимал «Белорусский вокзал» как постановщик. И только авторитет отца, Тимофея Павловича, у которого Пашка к тому времени отработал с десяток лет ассистентом, помог, и его утвердили».

Андрей Широков: «В застойные времена оператор, придя на «Мосфильм», мог всю жизнь работать вторым и так и не получить постановку. Для того чтобы стать постановщиком, нужны были или блат, или везение (когда тебя заметил режиссер), или какие-то выдающиеся способности, неоспоримые для окружающих. Так было не только в этой профессии».

Вадим Алисов: «Съемки «Белорусского вокзала» проходили в основном по ночам, и для того, чтобы актеры чувствовали себя комфортно, требовался так называемый «холодный павильон» (с минимальным количеством световых приборов). Надо было снимать на полной диафрагме и максимально повысить чувствительность пленки (а при повышении чувствительности неизбежно появляется «зерно»)».

Игорь Класс: «…И тут случилось ужасное. Сценарий подразумевал каноническое изображение, принятое в советском кино. Пашка же снимать «как надо» не хотел, а того, что бы позволило ему проявить его экстремальную суть операторскую, он в этом материале не нашел; не почувствовал образа этой картины! В отличие от своего отца, который был добротным оператором высшей категорий) снимавшим «правильные картины», Пашка, как истинное дитя нового времени, не хотел «правильные» снимать»;

Павел Лебешев: «…Нами была придумана совсем другая картина, черно-белая, которая их категорически не устроила. Тогда в Госкино существовал план, разнарядка: столько-то картин в год — цветных, столько-то — черно-белых, столько-то — широкоэкранных. Это была глупость очевидная. Хотя, впрочем, вся советская власть не глупость, что ли?»

Элисбар Караваев: «Когда он снял «Белорусский вокзал», на картину обрушились гнев и критика: говорили, что фильм хороший, но снят плохо. Паша в ответ любил повторять: «Хорошие фильмы плохо снятыми не бывают!» Вот такой «бронежилет» он на себя надел! Тогда, на «Белорусском вокзале», появились пленки ЛН-ДС с плохой светопередачей — в общем, там все было непросто. Но, несмотря на эту неудачу, желание эксперимента в нем не исчезало никогда».

Игорь Класс: «На «Белорусском вокзале» я не помню, чтобы он был доволен материалом. А когда пронеслось по студии, что и режиссер недоволен работой оператора, то сразу такая «пена» поднялась — безработных операторов тогда на «Мосфильме» было достаточно! И после окончания съемок Андрей с Пашкой решили, что работать вместе больше не будут. Хотя дружили потом всю жизнь».

Наум Ардашников: «Сейчас, вспоминая многолетнюю дружбу с Павлом, я с удивлением и удовольствием вдруг понял, что у нас ни разу не возникало каких-то разногласий, недомолвок и недоразумений. Пожалуй, лишь однажды мы поспорили по поводу его картины «Белорусский вокзал». Он был недоволен своей работой, а мне все в ней было по душе. Паша очень обиделся на меня за мою, по его мнению, «абсолютную беспринципность».

Павел Лебешев: «…Картина не просто плохо снята, а безобразно! Я оказался не готов к тем задачам, которые она ставила передо мной. Но… все должно идти так, как идет. Снял бы сразу «Зеркало» с Тарковским — стал бы знаменитым оператором, и — все! Не было бы «Белорусского вокзала», после которого я долго не работал, потому что меня никто не звал из нормальных режиссеров».

Игорь Класс: «Белорусский вокзал» хотели выдвинуть на Государственную премию. В Доме кино был организован просмотр картины для делегатов какого-то очередного партийного съезда. Представляя картину, некий «искусствовед в штатском» назвал ее «подарком советских кинематографистов съезду нашей партии». И тут «выступил» Андрей Смирнов: «Я должен внести некоторую ясность — тут сказали, что мы делали фильм к вашему съезду… Так вот, это НЕПРАВДА! Просто вам повезло, что ваш съезд совпал с выходом нашей картины!» Это рассказали мне люди, бывшие там, в зале, и я склонен им верить — «…парень был дерзким и смелым» (как пела в годы нашей юности Капа Лазаренко). Именно — дерзким и смелым, иногда до безрассудства. Естественно, после такого выступления ни о какой премии и речи не могло быть. Да тут еще и Булат Окуджава, автор знаменитой песни к фильму, попал в очередную опалу…

— Мимо денег! — мрачно резюмировал Пашка».

Александр Адабашьян: «Он был дико зол на Андрюшу Смирнова за то, что они не получили Государственную премию за «Белорусский вокзал». Показывая фильм делегатам очередного партийного съезда, Смирнов наговорил лишнего, на него донесли — какая уж тут премия! И Пашка сокрушался: «Получили бы премию — ори чего хочешь! Всех подвел!» Государственные премии тогда давали огромные возможности для безбедного существования и делания того, чего хочешь, — это была своего рода «охранная грамота».

Дмитрий Долинин: «Мы познакомились в Питере. Я снимал комнату на первом этаже знаменитого дома 26/28 по Каменноостровскому (Кировскому) проспекту Однажды летним утром кто-то окликнул меня за окном. Я выглянул и увидел худого парня в очках с очень толстыми линзами. К груди он бережно прижимал авоську с огромным количеством водочных «четвертинок». В то время очередных торговых перебоев никаких бутылок, кроме «четвертинок», не продавали.

— Ты — Долинин? — спросил очкастый.

— Ну, я… А ты кто?

— Я — Лебешев, — ответил он.

Это был конец 60-х — начало 70-х. Тогда, во время нашего первого застолья, Павлик обращался ко мне как к старшему и более успешному коллеге. Он только начинал самостоятельную работу и снимал короткометражку «Ангел» с Андреем Смирновым, а у меня за плечами уже был фильм «В огне брода нет». Потом Лебешев со Смирновым сняли «Белорусский вокзал», после которого Павлика поругивала вся операторская общественность. А я снял «Начало». «Белорусский вокзал» по изображению, в отличие от «Ангела», действительно получился маловыразительным — наверное, потому, что для Паши это была первая цветная картина.

Но благодаря авоське с «четвертинками» мы подружились и всегда встречались, когда оказывались в одном городе — Москве или Питере.

После «Белорусского вокзала» все, что бы ни снимал Лебешев, было исполнено блестяще».

Наум Ардашников: «1968 год, «Мосфильм». Ко мне прибегает Павел, запыхавшийся и чрезвычайно возбужденный, — очки, сидящие на его переносице почему-то по диагонали, сверкают! Оказывается, у Павла появилась радикальная, революционная и гениальная идея (так он, во всяком случае, утверждал!). Суть ее заключалась в создании… комплексной операторской бригады! «Рациональное зерно» идеи заключалось в том, что у каждого оператора есть любимые и нелюбимые виды съемки: один лучше снимает павильоны, другой — натуру. Павел предлагал каждому оператору заниматься только любимой работой: «натурщик» едет выбирать места съемок, в это время мастер портрета снимает актерские пробы и т. д. При этом все происходит согласованно и регулярно обсуждается внутренним «художественным советом».

Он уверял меня, что уже договорился с Германом Лавровым, Сергеем Вронским, еще с кем-то. Такая бригада должна будет взять на себя ответственность за съемку одновременно трех-пяти картин — с полной гарантией качества и сроков исполнения! Энтузиазм у Павла поубавился только тогда, когда скептик Лавров представил ему, как на студии появится «дежурка», в которой часами будут сидеть операторы и… приятно проводить время в ожидании «вызова».

Александр Адабашьян: «Авантюристом он был, безусловно! Хотя и боялся очень многого — боялся летать, например, поэтому предпочитал ездить поездом. Воды боялся. Хотя один раз на спор — поспорив с Никитой — переплыл бассейн. В ужасе (на всякий случай я рядом плыл)! В море он обычно заходил и садился в воду по пояс: «Как прекрасно!» Поэтому, когда его на картине «Молчание доктора Ивенса» назначили оператором подводных съемок, вся студия дико веселилась!»

Сергей Соловьев: «…Летом 1972 года, уже после «Ангела», но еще до картин Михалкова, он нанялся оператором подводных съемок на картину Будимира Метальникова «Молчание доктора Ивенса» и уехал в Судак.

Вскоре получаю телеграмму от Паши и Адабашьяна (тот был произведен Пашей в ранг ассистента оператора по подводным съемкам): «Приезжай».

Александр Адабашьян: «Мы с Пашкой к тому времени много чего пережили вместе — уже была экспедиция «Молчания доктора Ивенса» в Судаке. Там нам по какой-то причине довольно долго не платили суточных…»

Сергей Соловьев: «И я отправился к ним вроде как отдыхать, но вообще-то непонятно зачем. Номеров в гостинице не было, жить было негде, денег не было — те жалкие червончики, с которыми я приехал, были прожиты нами за три дня. На душе — мрак. Жара. Паша, почесывая грудь, говорит:

— Старик, так дело не пойдет. Надо нам найти способ попасть в Ялту…

— Почему в Ялту?

— Там у меня в гостинице знакомый бармен. Золотой мужик. Мы у него денег займем, у него есть где жить. Здесь, в Судаке, нам долго не протянуть.

— А как же подводные съемки?

— Помяни мое слово — они до конца лета под воду не полезут…

В этих унылых рассуждениях мы пошли к морю. Я сомневался, говорил, что ехать в Ялту незачем, лучше попытаться как-то здесь разжиться деньгами. Паша шел босой, голый по пояс, в джинсах. Джинсы в ту пору были дефицитом. Вдруг за нашими спинами раздался голос:

— Парень, продай джинсы!

— Сколько? — не оборачиваясь, спросил Паша, продолжая идти куда шел.

Голос сзади сказал:

— Семьдесят пять.

— Давай, — все так же, не оборачиваясь и не останавливаясь, согласился Паша. Прямо на ходу он спустил с себя джинсы, остался в трусах, опять же не оборачиваясь и не останавливаясь, протянул джинсы куда-то назад, получил в руку деньги, и мы, не замедлив хода, продолжили свой путь».

Александр Адабашьян: «Однажды Паша приперся в гостиницу с огромной банкой портвейна и… в трусах. Оказывается, на набережной кто-то попросил его продать джинсы (старые, но настоящие), предложив за них какую-то астрономическую сумму. И Паша, испугавшись, что этот парень может передумать, прямо там, на набережной, снял их. И, купив по дороге портвейна, пошел домой в трусах. Потом мы какое-то время на эти деньги жили».

Сергей Соловьев: «…На следующее утро в номере, где я жил на балконе, раздался звонок.

— Алло!

— Паша?.. Ты где?

— В Ялте.

— Как — в Ялте?

— Ушел ночью на барже.

— На какой барже?

— На угольной.

Он действительно вечером сговорился с угольщиками и на барже добрался до своего ялтинского друга-бармена. Как был, в трусах. Тот его приодел, умыл, дал денег, и с кучей купюр Паша вернулся к нам, в Судак, где мы продолжили свое дружеское существование, уже безбедное и по-прежнему веселое».

Ян Потоцкий: «Когда мы оказывались вместе на одной картине, то во время съемок почти не расставались. Это началось с фильма Маноса Захариаса «Город первой любви». Ялта, чудесное время, чудесное место, в которое я влюбился навсегда. Мы с Пашей жили в гостинице «Ореанда», в одном номере, после съемки заходили в бар, он тотчас закрывался — и мы до полуночи там гуляли, потом еще относили домой «бездыханного» бармена. А на следующий день — как ни в чем не бывало! — выходили на съемку, работали — все было замечательно.

Потом был «Белорусский вокзал» Андрея Смирнова, потом — опять картина с Захариасом «На углу Арбата и улицы Бабулинас». И снова мы были в пустынной, почти зимней, то солнечной, то дождливой Ялте. И все наши досуги снова были вместе… Паша тоже полюбил этот город и спустя пятнадцать лет снял нашу Ялту в картине «АССА».

Эдуард Гимпель: «Лебешев любил вечный праздник. Однажды, очень давно, он мне сказал: «Ты знаешь, почему я стал в кино работать? Чтобы жить весело!» На самом деле он не смог бы заниматься никаким другим ремеслом, хотя мечтал купить мясокомбинат или иметь золотые прииски».

Игорь Класс: «Мы часто собирались у Лебешевых. Не выпить-пожрать — была потребность пообщаться в своем кругу, расслабиться, называть все своими словами. Поводом могло стать что угодно, например, кому-то удавалось достать хороший кусок мяса, мы его готовили и звали всех «на вырезку». Или считалось, что я лучше всех в нашей компании варю кофе. И это тоже был повод — припереться кофе попить. И Пашка тогда мечтательно говорил мне: «Была бы у нас нормальная страна, бросили бы к чертовой бабушке это кино! Поставили бы палатку на Кольцевой, ты бы варил кофе, а я — клиентуру приводил, только своих людей. Знаешь, какими богачами были бы!»

Вот такой была его фантазия тогда. Пашка был неуемным фантазером, мог представить себя автогонщиком, мясником — кем угодно! Но состояться он мог только в качестве замечательного кинооператора».

Владимир Ошеров: «…В том же самом доме на проспекте Вернадского жили еще и Саша Сурин, и Саша Митта, другие кинематографисты. Соседство было очень удобно — вместе ездили и на «Мосфильм», и в баню. Часто ходили друг к другу в гости, сидели допоздна на кухнях, пили водочку или что-то другое, спорили, ругались, мирились. Но главным всегда был молодой азарт общения — разумеется, с изрядной долей самовосхваления.

Помню, как возникали дискуссии о том, кто входит в «первую пятерку» — среди режиссеров и среди операторов. Паша и здесь выделялся своими темпераментными комментариями и характеристиками. Иногда операторский «клан» в лице Лебешева, Рерберга, Ошерова и других устраивал «товарищеский суд» над режиссерским «кланом». Мы обвиняли своих друзей и соратников прежде всего в чрезмерном эгоизме и самомнении. Ответная реакция бывала крайне ожесточенной, но до драк не доходило. Всегда торжествовала любовь».

Эдуард Гимпель: «Паша мог за пять минут вмешаться в двадцать жизней, кому-то — сам того не замечая — разрушить ее, а кому-то — наоборот. Не любил спать, не любил тратить время на сон, иногда засыпал в кресле на полчаса ему этого было достаточно. Он загружал себя массой чужих проблем и решал их в одну секунду».

Игорь Класс: «…В то время я еще был ленинградцем, а диплом собирался снимать в Москве. Как-то Пашка сказал мне: «Чего ты мыкаешься по гостиницам, живи у меня!» И я год целый у них жил — у Лебешевых была трехкомнатная квартира, мне выделили комнату… Надо сказать, я был не первым и не последним постояльцем этой хорошей квартиры. В разное время здесь проживали Володя Ошеров с молодой женой, Гоша Рерберг, по какой-то причине оставшийся без крова, кто-то еще и еще… Паша сам предлагал нам, временно бездомным, ключи от своей квартиры и делал это с явным удовольствием».

Сергей Соловьев: «Определяющая Пашина черта — поразительная доброта. Скольких он кормил и поил и в молодые годы, да и во все остальные тоже — не возьмусь подсчитать. Дома у них с Наташей годами жили бесквартирные друзья, не съезжая от них, женились, заводили детей, — и Паша с Наташей всех пригревали и опекали».

Владимир Ошеров: «…А когда у нас с женой родилась дочь Полина и нам пришлось срочно искать жилье, Паша Лебешев как бы невзначай предложил нам втроем переехать к ним на проспект Вернадского. Он сказал, что Наташе, его жене, понравилась моя жена Оля — своей серьезностью, наверное. У Лебешевых была трехкомнатная квартира, но, разумеется, дело не в квадратных метрах, а в совместном проживании — в эмоциях, симпатиях и антипатиях… Мы прожили у Лебешевых около полугода, и никаких трений между нами не было, даже когда к нам приехала моя теща и в квартире стало еще теснее. Не знаю, кому как, а мне не приходилось о подобном слышать, особенно в те времена, когда с жильем было непросто».

Никита Михалков: «Он вообще был широкий человек, никогда не экономил ни на чем, и на себе в том числе. И себя не экономил. В этом смысле он был совершенно «запойным» человеком».

Игорь Класс: «В один из декабрьских дней — в день рождения Наташи — идем с Пашей на рынок. По дороге купили большой полиэтиленовый пакет и набрали туда полведра капусты квашеной, огурцов соленых туда же… Он много всего брал, любил, чтобы было всего много. Для гостей готовили, как правило, мы с Наташей, а Пашка ассистировал, смачно рекламируя наше варево-жарево. Потом он сам стал прекрасно готовить. А как любил угощать! Просто сиял от радости! Уже тогда он был счастливым человеком: любил то, что делал, и делал то, что любил».

Сергей Соловьев: «Когда Паша соглашался на работу, то воспринимал будущий фильм исключительно как идею для «глобального разграбления». При том что в кино он был влюблен самозабвенно, некоторая часть его извилин неизменно устремлялась к поиску решения сложнейшей задачи: как бы искусно увести на сторону девяносто процентов сметы, а на остальные десять все-таки исхитриться снять добротный фильм! Впрочем, в конце концов только жалкие остатки предполагаемой «великой неучтенной экономии» государственных средств шли на частичное погашение Пашиных гуляний с друзьями и коллегами, выпивание с ними же и, разумеется, на разнообразные благотворительные акции — поселение в своем доме постояльцев, содержание родственников, родственников родственников и т. д.».

Александр Адабашьян: «С деньгами у него всегда были сложные отношения. Мог потратить дикое количество времени, чтобы найти деньги, — и потом просвистеть их за один вечер. Когда они были, Паша гулял… Когда кончались, то выдумывались разные варианты. Шара или халява — этого он никогда не упускал! «Чтобы Лебешев не нашел денег?!» Когда ему удавалось взять взаймы, чувствовал себя так, словно его наградили премией. Как-то сидим в группе, открывается дверь, на пороге появляется Сережа Соловьев и молча смотрит на Пашу. Тот говорит: «Значит, так: завтра в два часа дня в центральном вестибюле я буду сидеть в первом кресле справа и тебя ждать!» Тут из-за спины Соловьева появляется ассистентка Света Кундель и говорит: «Павел Тимофеевич, вы опять забыли! Бюро обслуживания беспокоится: у вас поезд через два часа, а вы до сих пор билет не взяли!» Соловьев, ни слова не говоря, разворачивается и уходит. Что тут началось: «Идиотка! Кто тебя просил!!!»

Когда Паша должен был получать постановочные, то возле нашей группы как вороны начинали виться его кредиторы — в ожидании, когда он пойдет за деньгами. Паша выходил, и они все дружно шли в кассу. Но когда они туда приходили, то выяснялось, что Лебешев «в счет постановочных» давно оттуда все выгреб и на руки получал какие-нибудь двести рублей, которые и делил между всеми. Но никаких кровных обид не было — обижаться им даже в голову не приходило».

Никита Михалков: «Фантастически эпикурейский человек! Легенды ходили о двух вещах: о том, как Паша готовит, и о том, как не отдает долги. Я придумал про него фразу: «Паша всегда делает не то, что должен, а должен он всем». Он умудрялся получать зарплату на две недели раньше, и когда в день зарплаты у кассы стояли его кредиторы, выяснялось, что он свою зарплату давно потратил. Он умудрялся брать взаймы даже у моей мамы, у папы — у всех родственников. Потом его стыдили, но он так жил — широко».

Александр Адабашьян: «С Пашиной сестрой Мариной Лебешевой я познакомился на картине «Молчание доктора Ивенса», где Марина была ассистентом режиссера. Свадьбу играли в квартире моих родителей. Со стороны невесты были Паша с Наташей, с моей стороны — брат. И — куча друзей: Сережа Никоненко, Андрон Кончаловский, Женя Григорьев, Леня Перцев, Володя Акимов, подруги Марины. И когда все приготовления к свадьбе закончились, мы с Манькой так устали, что пошли немного отдохнуть. А когда проснулись — в квартире кого только не было! Шел пир горой, люди приходили и уходили, а про нас совсем забыли.

А уже после нашей с Мариной свадьбы Тимофей Павлович и Лидия Израилевна приехали к нам на обед — знакомиться. Пашка был с ними. И когда все сели за стол, Паша потянулся было к водке, но Тимофей Павлович тотчас зыркнул на него из-под своих густых черных бровей, и тот со вздохом попросил вина. Этот немой диалог отца и сына продолжался в течение всей трапезы. Паша старался быть чинным, молчал, дабы не проговориться в свойственной ему манере. Потом, когда тема выпивки уже как-то вербализовалась, моя мама, чтобы как-то сгладить ситуацию, обратилась к нему: «Скажите, Павел, вы случайно не знаете, почему из продажи пропали грузинские вина?» На что тот мгновенно выдал: «А потому что я их все выпил!» Но несмотря на то, что Паша был в тот вечер мрачен (поскольку водки ему так и не дали), он произвел на моих родителей самое благоприятное впечатление. И на них распространилось Пашино мистическое свойство очаровывать людей, не прикладывая к этому никаких усилий».

Владимир Ошеров: «Когда, работая на разных картинах, мы находились в подготовительном периоде (обычно зимой), то регулярно, раза два в неделю, ездили обедать в «Арагви». У нас там были «свои» официанты и швейцары, нас всегда пускали без очереди (а надо сказать, «Арагви» тогда считался одним из лучших в Москве ресторанов, и попасть туда было трудно в любое время суток). Нашим любимцем стал толстогубый официант Леша, которого — и за глаза, и в глаза — все звали Робсон (в честь негритянского певца Поля Робсона). Большой любитель вкусно поесть и выпить, Паша обычно дирижировал процессом, а Робсон был главным исполнителем. С официантами (и отнюдь не только в «Арагви») у Лебешева всегда складывались самые нежные и доверительные отношения».

Игорь Класс: «…Тогда же я, как пришлый человек, заразил их баней. У меня в ленинградской квартире не было ванны, поэтому я вынужден был ходить в баню. И полюбил парную. А поскольку в Москве для меня тогда существовал только определенный кружок людей — Смирнов, Пашка, Володя Ошеров, Эдик Володарский, Саша Сурин, великий художник Ленечка Перцев, — то я, как «банный человек», решил их «окультурить». Я утром, первым рейсом, прилетал из Ленинграда в Москву, и последним рейсом меня отправляли обратно. После бани выходили часа в три дня и ехали куда-нибудь в «стекляшку» — шашлычные тогда были такие. Ну, и продолжали там часов до девяти вечера…

Пашка придал нашим банным посиделкам глобальность, оргийность, сделал из бани культ, додумался до номеров, где мы могли сидеть одни, — он был великим организатором всяческого глобализма. И увлечение наше баней дошло до того, что все дни рождения отмечались нами в первом номере Центральных бань. А 31 декабря (задолго до появления «Иронии судьбы») мы смывали там все грехи, накопившиеся за год. Эта акция проводилась в высшем разряде «Сандунов», где, кроме гигиенических и гастрономических утех, существовала неизменная «культурная» программа — к примеру, публичное обсуждение новых сцен «Белорусского вокзала» (докладчик — автор сценария Вадим Трунин). А чего стоил конкурс «анекдот года»! Скажем, такой образчик.

Вопрос: «Почему все члены нашего ЦК ходят в каракулевых шапках?»

Ответ: «На мозги похоже!»

Слухи о симпозиумах в термах Центральных бань наводнили «Мосфильм». Кто только не напрашивался в нашу компанию, даже Лариса Шепитько: «Ребята, вы же там не совсем голые?.. Один раз можете и в плавках попариться!» Первый номер, несмотря на дороговизну по тогдашним меркам, пошел нарасхват, и нам приходилось заказывать его за неделю, активно используя «блат» и невероятный «менеджерский» талант Паши. Нам откровенно завидовали, пытались образовать собственные компании — тщетно! Популярность достигла апогея, когда по рукам пошла знаменитая фотография. Был день рождения Ошерова, и кто-то притащил с собой камеру…

Номер наш в бане представлял собой три комнаты. Первая — метров 30 квадратных — диваны, ковры, камин. Во второй комнате — несколько лавок помывочных, душ, бассейн (в котором однажды чуть не утопили Андрея Тарковского). И третья комната — парилка. Все это богатство в наших руках было — два рубля в час!

На ковры расстилались простыни, ставились яства, бутылки, закуски…

Сидим-попиваем, разговариваем о высоком. Мы тогда много читали: «наших» — классиков, Булгакова, Аксенова, Платонова, крамольный «самиздат»; «ихних» — Фолкнера и Кафку, Макса Фриша и Пруста… Пашка умел читать так быстро, что казалось — он просто пролистывает книгу. Но наши литературные баталии обнаруживали его абсолютную посвященность и удивительную память.

Пашка в этих разговорах был самым ярым скептиком: «Да ладно! Фигня все это!» Сейчас я думаю, что образ своей собственной «нефигни» у него тогда уже сложился, поэтому все, что не укладывалось в этот образ, и называлось им «фигней». Если он чем-то восторгался, то даже не хотел это обсуждать. Например, картины Феллини: «Снято элементарно, а глаз оторвать невозможно!» И все.

Авторитетов профессиональных для него было очень мало: Вадим Юсов, Гоша Рерберг, позже — Витторио Сторраро, гений света, снявший «Апокалипсис» Копполы. Естественно, Андрей Смирнов: «А наш Мальчонка — голова! Голова!!!» И, конечно же, Леня Гуревич, который был в 1967 году редактором нашего фильма. Ангел-хранитель «Ангела», Леня был нашим старшим товарищем, идеологом и воспитателем — во всяком случае, для нас с Пашей. Это Гуревич впервые назвал Смирнова «Мальчонкой» (он имел на то право — был старше нас), а Пашка подхватил и приклеил товарищу, как ярлык.

Наши банные похождения активно продолжались года три, с 1968 по 1971-й. Потом стали все реже и реже. Вскоре Пашка начал снимать картину за картиной, Оше-ров укатил в Австралию, оттуда — в Штаты, Эдик Володарский стал нужен всем киностудиям сразу, Смирнов сделал тонкий, грустный фильм и назвал его «Осень». Мы повзрослели.

Теперь, изредка созваниваясь со Смирновым, мы, как и прежде, договариваемся сходить в баню — «ну буквально днями!». Хотя подозреваем, что дни эти; по ряду причин, не придут уже никогда — не войти нам больше в прохладные воды бассейна в первом номере Центральных бань! А память, подзуживая, воскрешает кадрик сорокалетней давности, где мы молодые, нагие и чистые. И Пашка среди нас, улыбается угловато-застенчиво — без своих очков беспомощный, как ребенок…»