Владимир Ошеров: «Паша относился к тому поколению советских кинематографистов, которым суждено было не только увидеть крушение ненавистного им советского режима, но и принять активное участие в его ниспровержении».

Андрей Широков: «После того как в начале перестройки Лебешев стал членом Правления Союза кинематографистов, он получил право летать первым классом, пользоваться депутатскими комнатами на вокзалах и в аэропортах, а также посылать телеграммы на правительственных бланках. Которым не замедлил воспользоваться на съемках фильма «АССА». Начальник ялтинского «Интуриста» запрещал нам снимать в гостинице «Ореанда» и возле нее. В отчаянии Лебешев с Соловьевым отправили в Москву возмущенную телеграмму Егору Кузьмичу Лигачеву. Тот вразумил ялтинских начальников, и нас оставили в покое».

Денис Евстигнеев: «Помню, как (было это, кажется, году в 86-м или 87-м) он позвонил мне: «Почему ты до сих пор не член Союза кинематографистов? Быстро присылай фотографию!» Я говорю: «Павел Тимофеевич, мне это не нужно». А Лебешев продолжает: «Меня выбрали секретарем Союза по ресторану — ты хочешь в ресторан ходить?» — «Хочу!» — «Я постановил, чтобы ни одного человека без членского билета в ресторан не пускать!» Тогда ресторан Дома кино был одним из самых популярных мест в Москве — в общем, мне ничего не оставалось, как сделаться членом Союза».

Владимир Ошеров: «Конечно, ни Паша, ни те наши сверстники, которые совершали революцию на пятом Съезде кинематографистов, не могли предполагать, что мы все сегодня будем вспоминать о советском времени как об эпохе необычайного расцвета нашего кино. Со времен послеоктябрьского культурного взлета (давшего миру Эйзенштейна, Маяковского, Мейерхольда, Довженко, Пастернака) в России не появилось такого созвездия талантов, какое возникло в нашей стране в 60-70-х годах прошлого века. Паша стал одной из самых ярких звезд этого созвездия».

Роман Балаян: «Потом, когда советское кино кончилось и началось кино иное, «перестроечное», он работал чаще всего по инерции — не столько творил, сколько зарабатывал. Режиссеры звали его наперебой, уговаривали, а ему как профессионалу это не стоило особого труда. Тут и заговорила в полный голос его лень (которая, собственно, нас и сдружила). Однако, при всей своей лени, Паша — в то время, когда многие его коллеги «простаивали» несколько месяцев, а то и лет, — успевал, умудрялся снимать по три-четыре картины в год!»

Эдуард Володарский: «Все часто удивлялись, как много картин снял Лебешев. Вечная нехватка денег постоянно подхлестывала его, и он часто соглашался снимать не очень качественные сценарии, полагая, что режиссер с оператором смогут сотворить чудо. И оно происходило — даже посредственные фильмы, поставленные по средним сценариям, были божественно сняты оператором Лебешевым».

Алина Будникова: «Когда в 90-х наше кино развалилось, мы с ним почти не встречались. Пересекались на «Мосфильме»: «Как ты?» — «А ты как?» Несмотря на то, что все мы были тогда в одинаково печальном положении — каждый спасал себя, как мог, работой на рекламе, клипах, фильмах-однодневках, — он был все тот же Паша, каким я его знала десять, двадцать лет назад».

Ломер Ахвледиани: «Помню, как-то в последние годы был у нас с Пашей такой разговор. Я ему сказал: «Наша беда в том, что мы всю жизнь старались сделать так, чтобы было все видно, а сейчас все делают наоборот». Паша вздохнул: «Наше время уже вышло!»

Павел Лебешев: «Каждую новую картину я начинаю как первую. Прихожу на площадку как на экзамен: можно сдать, а можно не сдать — какой «билет» достанется… Конечно, бывает, что я легко снимаю, — это когда ничего нового придумывать не надо, не нужно покорять «новые земли», работать с материалом, ранее в кино не освоенным. Последнее время такое часто случается…»

Элисбар Караваев: «Последнее время он частенько говорил: «Я теперь редкий сценарий дочитываю до конца! Пошел «примитив-фильм». Но оператор не работать не может, и Паше приходилось быть всеядным, что всегда тяжело».

Андрей Широков: «Переход от советского кино к перестроечному переживался нами замечательно — наконец-то нам стали платить ДЕНЬГИ! Стали сниматься коммерческие фильмы, на которых мы могли заработать денег, что было тогда немаловажно для нас всех. Так мы сняли один из первых коммерческих фильмов — «Мордашка», сняли и заработали…»

Роман Балаян: «В годы молодые денег катастрофически не хватало, поэтому Пашино обычное настроение тогда — где взять, у кого занять? А где-то с середины девяностых деньги пошли к Лебешеву пачками, мешками, и он тратил их нещадно — словно пытаясь восполнить безденежье молодых лет».

Эдуард Володарский: «Он много зарабатывал, но и тратил не меньше. Деньги для него никогда не были самоцелью, а лишь средством содержать семью и угощать друзей… Помните, как в «Калине красной» у Василия Шукшина: «…мне деньги жгут ляжку!»

Элисбар Караваев: «Паша стал покупать машины — одну купил, вторую, сыну — третью. Как-то выходит из дома, пытается завести — ни одна машина не заводится. Рядом стоящий администратор, с которым они должны были ехать на студию, говорит: «Правильно, Павел Тимофеевич, деньги надо вкладывать в недвижимость!»

Дмитрий Месхиев: «Когда осенью 1993 года происходили знаменитые события возле Белого дома, Паша готовился въехать в новую квартиру на Кутузовском проспекте и делал там ремонт. Окна квартиры выходили прямо на Белый дом, и я предложил ему снять штурм Белого дома. Паша согласился, договорился на «Мосфильме», чтобы ему дали две камеры и пленку. Целый день мы снимали, рискуя быть «снятыми» снайперами, сидящими в Белом доме.

А в это время в ванной комнате его квартиры рабочий клал плитку. И вдруг Паша куда-то исчез, оставив меня одного, можно сказать, под пулями. Я пошел по квартире его искать и обнаружил… в ванной сидящим на корточках и крайне сосредоточенно подсчитывающим только что выложенные плитки. «Павел Тимофеевич, вы что делаете?» — «Понимаешь, у меня такое ощущение, что три плитки кафельные у меня с…ли!» Вот это был абсолютно Пашин поступок! Там, за окнами, на его глазах решается судьба страны, в которой он будет жить, а его в этот момент интересует судьба трех плиток кафеля!»

Андрей Широков: «А однажды он чуть не стал… послом. Поскольку детство Лебешева прошло в Баку, у него там осталось много друзей, с которыми он продолжал общаться. Когда Азербайджан стал суверенным государством, друзья предложили Лебешеву стать послом России в Азербайджане. И он загорелся: «Поедем в Баку, будешь моим помощником! Там Ибрагимбековы живут — мы к ним в гости будем ходить, приемы в посольстве устраивать! Представляешь, какая там кухня замечательная? А базар?! Единственное — надо выучить азербайджанский язык, но это ерунда — выучим!» Через неделю звонит: «Нет, пожалуй, не получится у меня — не дается язык…» И только потом мы узнали, что послу вроде как необязательно знать язык той страны, куда он послан».

Владимир Ошеров: «Помню, как мы встретились с ним в Италии, в Риме, в 1989 году. Он печатал там копию картины, которую они сняли с Романом Балаяном. А я с австралийской группой снимал документальный фильм об австралийцах, живущих в Италии. У меня выдался выходной, и я пришел к Паше. Его отель находился рядом с Пьяцца дель Пополо.

В номере у Паши я увидел и других моих соотечественников-кинематографистов: Романа Балаяна, Карена Шахназарова, Александра Бородянского. Была водочка и привезенная из России закуска: балык, икра… Пиршество затянулось далеко за полночь, а наутро мы с Пашей отправились в находившийся по соседству ресторан. Я сразу понял, что Пашу здесь хорошо знают. Более того, все официанты прекрасно понимали, какая еда и питье требуется их русским клиентам, хотя Паша ни слова по-итальянски не знал и объяснялся жестами. Он надувал щеки, хлопал себя по животу, изображал движения ножом и вилкой — с десятками вариаций, каждая из которых была абсолютно понятна темпераментным итальянцам! Это была замечательная сцена — смесь азбуки глухонемых и пантомимы Марселя Марсо, достойная украсить собой какую-нибудь итальянскую комедию!»

Балаян: «Приехал Паша в Рим, где мы должны были печатать копию фильма «Леди Макбет Мценского уезда». За три дня проживания в Риме у нас ни разу не появился продюсер картины. Паша жутко обиделся.

И вот утро четвертого дня. Паша уезжает… Подбегает переводчица: «Продюсер ужасно сожалеет, что не может с вами попрощаться». Тут Паша не выдерживает и выдает: «А на х… ей со мной прощаться, если она, б…, еще и не здоровалась со мной?» Каково, а?!»

Андрей Широков: «Кроме картин игровых, у нас тогда случались «халтуры»: с Норбертом Кухинке, специальным корреспондентом журнала «Штерн» в Москве (который сыграл профессора-иностранца у Данелия в «Осеннем марафоне»), снимали документальный фильм «Есть ли Бог в России?». Ездили по всем монастырям тогдашнего Советского Союза: Мукачево, Пярну, Смоленск, Загорск, Киев. Снимали церковные праздники, в Лавре нас принял Патриарх, подарил нам всем иконки с личным благословением.

Еще с немецкими журналистами мы снимали документальный фильм «Путешествие из Петербурга в Москву» (якобы по Радищеву, но в наше время). Несколько раз проехали из Москвы в Ленинград и обратно — с остановками в Чудове, Мясном Боре, Хрипами, Новгороде Великом, Твери и т. д. Месяца два ездили.

И с теми же немцами в 1991 году снимали фильм «Русские в Берлине» — про наших соотечественников, живущих в Германии: первая волна эмиграции, вторая волна эмиграции, вывод войск, подпольные боксерские бои, русские бандиты-наперсточники и картежные шулера, наводнившие тогда Берлин… Продюсерами у нас были Карстен Крюгер и Рене Ганделахи. Мы почти год прожили в Западном Берлине — нам сняли квартиру почти в центре города.

Прилетели туда, когда Берлин только стал единым городом. Нас встречал продюсер Карстен Крюгер, он же вечером повел нас в итальянский ресторан возле дома, где жил. Мы, проголодавшись за день, решили заказать самое большое блюдо, какое только окажется в меню. Лебешев основательно изучил его и велел принести нам «седло козы». Нам принесли… по два маленьких кусочка мяса (граммов по 50 каждый). Тимофеич удивленно спросил: «А где СЕДЛО?» Но, делать нечего, мы проглотили свой заказ, и Лебешев говорит мне потихоньку: «Неудобно перед Карстеном, сейчас посидим еще немножко и пойдем куда-нибудь покушаем… нормально». Улучив минутку, мы стали отпрашиваться у Крюгера «на прогулку по вечернему Берлину». Он хотел лично сопроводить нас, но мы замахали руками: «Нет, нет! Мы будем долго ходить, витрины разглядывать, не надо нас провожать!» Крюгер понял, что мы намерены пренебречь красотами Берлина ради магазинов, и отпустил нас.

И мы ринулись на поиски заведения, где бы нас могли накормить. В двух кварталах от дома Крюгера наткнулись на уже закрывавшийся югославский ресторан, влетели туда… Нас усадили за двухместный столик, Павел Тимофеевич схватил меню, ни слова не понимая по-немецки, стал читать: «Гусарский специалитет для двух персон… для четырех… для восьми! Вот это возьмем!!!» Позвали официанта, ткнули пальцем в меню. Официант вежливо объясняет: «Вы не поняли, это — для восьми человек!» — «Вот именно — для ВОСЬМИ и неси», — велел Лебешев. Тогда официант пересадил нас за большой стол и ушел на кухню. Через некоторое время оттуда выглянуло несколько весьма удивленных физиономий. Вместо официанта к нам вышел сам хозяин ресторана. Следом за ним нам принесли громадное мельхиоровое корыто. В нем было… восемь порций шашлыка, восемь отбивных свиных, столько же отбивных говяжьих, гора риса, гора жареной картошки — в общем, там было еды на восемь человек! Мы заказали бутылку югославской сливовицы и приступили к трапезе… В конце ее Лебешев попросил принести белого хлеба, которым стал собирать соус со дна этого корыта. Хозяин заведения принес нам в подарок бутылку сливовицы, и с тех пор мы стали любимыми посетителями этого ресторана, нас всегда кормили там с большой скидкой…

Так началось наше «взятие Берлина».

Наум Ардашников: «В сентябре двухтысячного года я был приглашен на кинофестиваль Средиземноморских стран и оказался на греческом острове Крит. Компания подобралась прекрасная: Лебешев, Андрей Смирнов, Александр Юровский, Манос Захариас. Красивейшее место, чудесная погода, роскошный отель «Elounda beach» (Паша сразу переиначил его название на русский «Халява бич» — очень уж там все было шикарно!). Замечательные бунгало, в которых мы жили, теплое море, огромная территория, «оккупированная» фестивалем: для того чтобы пройти от меня к Павлу, требовалось минут пятнадцать. В фестивале участвовало несметное количество стран — от Испании до Ирана. Картин было тоже очень много: и игровых, и документальных, и на пленке, и на видео.

Нас с Лебешевым определили в секцию по изображению. Вскоре мы поняли, что в этой секции нет переводчика с русского языка, и в знак протеста стали ходить на мероприятия только тогда, когда хотели. А хотели мы редко. Зато много купались, сидели в баре и болтали обо всем на свете. Тогда как наши товарищи большую часть времени проводили в просмотровых залах, мы с Павлом вели роскошную жизнь в местных ресторанчиках и барах. Участников фестиваля было так много, что нашего отсутствия никто не замечал.

Однажды, проводив друзей на очередной просмотр, мы отправились бродить по красивым улочкам. Павел очень удивлялся, зачем грекам такое количество меховых магазинов, набитых шубами, дубленками и даже перчатками на меху. Возмущался долго и громко, как всегда активно употребляя разные свойственные ему непарламентские выражения и словосочетания. В исполнении Лебешева это звучало столь искренне и органично, что желания возражать ему не возникало. И вдруг в одном из этих магазинчиков он купил и торжественно вручил мне перчатки. Я ношу их до сих пор, и когда надеваю, всегда вспоминаю Пашу, теплый вечер на острове Крит и ласковый ветерок с моря.

Потом мы долго сидели на терраске маленького бара, выходившей на узенькую улочку, пили пиво, болтали и жалели своих друзей, томившихся в это время в душном кинозале. Внезапно у Павла зазвонил мобильный телефон. Звонок был от немца-режиссера, с которым Павел тогда работал. Начались удивительные переговоры — немец никак не мог понять, где Паша находится и почему, а тот пытался объяснить, да так громко, что на Пашин голос проезжавшие мимо автомобили притормаживали, а люди в баре начали пересаживаться подальше от нас. Лишь один человек, явно не греческой наружности, одобрительно улыбался, слушая Пашу, и даже поднял вверх большой палец…»

Павел Лебешев: «Я не люблю фестивалей. Суета вся эта — ужас! «Туда иди, сюда иди» — зачем это мне надо? Кино смотреть терпеть не могу! Я только детективы выдерживаю, триллеры всякие — американские, любые. Вернее, я кино люблю смотреть любое — но по телевизору. Вообще я — всеядный, коммуникабельный. Если бы язык знал, то давно бы там, у них, в Голливуде, работал и был бы в порядке. Но я полный кретин — не могу разговаривать на чужом языке, хоть стреляйся!»