Павел Лебешев: «Я никогда не общался с людьми, которые мне неприятны. И все режиссеры, с которыми я работал, становились моими товарищами. Я вот с Маносом Захариасом долгое время работал — мы до сих пор дружим, хотя он давно вернулся в Грецию и даже стал там министром кино. Дружу со Смирновым, с Соловьевым…»

Олег Меньшиков: «У него было совершенно уникальное отношение к друзьям. Он все время носился с идеей, что хорошие люди должны дружить, говорил: «Нас не так много, поэтому мы все должны дружить! Вот ты с Сашкой Абдуловым…» Я отвечал: «У нас отличные отношения с Абдуловым!» Лебешев перебивал: «Да не «отношения»! Вы должны ДРУЖИТЬ! Ты знаешь, какой он ДРУГ?!» Вот такая была у него идея: все, кого он любит, должны быть друзьями! Он звал нас к себе, и было необыкновенно интересно находиться в этой компании очень разных людей, чувствовать себя среди них равным — Лебешев никогда никому не давал повода чувствовать себя выше других».

Татьяна Друбич: «И в человеческом, и в творческом отношении Пашу от всех людей, встреченных мною в кино, отличало абсолютное отсутствие эгоизма. У него этого не было ВООБЩЕ. Поразительно! И с годами он совершенно не бронзовел и не матерел. Внутрицеховые отношения очень сложные, но операторы в этом смысле всегда отличались сплоченностью и уважением друг к другу. Пашу коллеги, в большинстве своем, любили. Он был очень застенчив, терпеть не мог выходить на сцену на премьерах, мне кажется, он был совершенно нетщеславным».

Денис Евстигнеев: «Он все делал легко и с одинаковой самоотдачей: снимал, ел, дружил, хохотал, переживал.-; Никто никогда не видел Лебешева грустным, поникшим. Он всегда был весел, остроумен, готов к авантюрам разного рода».

Андрей Широков:. «Люди кино в большинстве своем: «гнилые» — с ними нельзя близко сходиться, на них нельзя надеяться. Есть исключения, но их, к сожалению, не так много. Из тех, с кем общался Лебешев, его близкими друзьями были Ломер Ахвледиани, Адабашьян, Абдулов, Балаян…»

Эдуард Гимпель: «В семь утра раздается звонок: «Ты еще спишь? Срочно приезжай в группу!» Я спрашиваю: «Что случилось, зачем?» — «Приезжай сейчас же!» Я выскакиваю, приезжаю на «Мосфильм», захожу в группу. Рядом с Пашей за столом сидит чернобородый человек в полушубке. И весь стол заставлен: сулугуни, зелень, мясо, чача… Паша сияет, улыбается: «Познакомься — это гениальный грузинский оператор Ломер Ахвледиани!» Я спросонья ничего не понимаю, только вижу, как Пашина рука протягивает мне стакан чачи. А через час в этой комнате кого только не было!»

Ломер Ахвледиани: «Настоящая наша дружба началась с того, что снятая мною картина Тенгиза Абуладзе «Древо желания» участвовала в конкурсе на лучшее использование советской пленки. Паша был в жюри, которое присудило мне приз. Паша стал инициатором нашей дружбы, и мы очень быстро сошлись.

Я не знаю, кому он сделал плохо. Он очень любил устраивать чужие судьбы, сводить людей, искренне гордился успехами своих учеников и любил работать с молодыми».

Дмитрий Месхиев: «Например, его заслугой стало утверждение Александра Абдулова на главную роль в нашей картине «Над темной водой» — хотя я, в общем-то, и не возражал, но Лебешев долго и тщательно «склонял» меня к этому решению, не поленившись произвести настоящую, полноценную «интригу» для того, чтобы у нас снялся его друг!»

Денис Евстигнеев: «Так получилось, что он и Вадим Иванович Юсов участвовали в моем приходе на «Мосфильм». В то время не режиссеры решали, с кем они будут снимать, а студийный кадровик. И на заседании операторского бюро студии рассматривалась моя кандидатура и решался вопрос: давать мне постановку или нет. Заседали старожилы «Мосфильма», пожилые операторы, которым я на студии был абсолютно не нужен. Я ожидал своей участи в коридоре, а Лебешев с Юсовым бились за меня на этом заседании. Битва шла не на жизнь, а на смерть! Но они все-таки меня отстояли — часа через полтора выйдя оттуда, багрово-красный Лебешев сказал мне: «Все… иди… снимай!» И я только по их лицам мог догадаться, что они там выдержали, что выслушали. «Мосфильм» — это очень плотный клубок… всего: и хорошего, и плохого».

Алина Будникова: «Он часто рекомендовал меня режиссерам — и Соловьеву, и Жалакявичюсу. Говорил мне: «Я всем рассказываю, что ты — самый лучший художник по костюмам!» А потом мне передали, как он отозвался обо мне в разговоре: «К началу съемок ничего не будет готово! Кроме костюмов…» Для меня это прозвучало как самый большой комплимент».

Юрий Любшин: «Я не знал и не знаю его врагов. Завидовать завидовали, но не любить?»

Элисбар Караваев: «У Паши, на мой взгляд, главным в характере было сочетание видимой безалаберности и абсолютной внутренней организованности (если дело касалось картины). Безалаберность его была своеобразной, я бы даже сказал вынужденной, маской, поскольку всю жизнь он прожил в кинематографической среде — а в ней нельзя быть открытым. Паша не хотел казаться понятным, но всю жизнь пытался быть понятым. Он был сложный. Ему завидовали. Он шел в авангарде и иногда так небрежно оглядывался — кто там, сзади?»

Александр Адабашьян: «Паша прекрасно знал цену многим из тех режиссеров, с которыми приходилось работать, но никогда не совался в режиссуру. Может, потому, что и себе цену знал прекрасно! Среди операторов-ровесников выше себя ставил, пожалуй, только Рерберга».

Денис Евстигнеев: «Лебешев прожил нелегкую жизнь на «Мосфильме». У него были ситуации, когда его обижали, предавали. Но у него был громадный мосфильмовский опыт: он знал, с кем дружить, а кого — можно (и нужно!) и послать подальше. Он был там как рыба в воде».

Эдуард Гимпель: «Он всегда должен был лидировать, а лидерство давалось ему непросто. Многие коллеги довольно скептически относились к его экспериментам в творчестве. Гоша Рерберг вообще считал, что он неправильно светит. Другие говорили, что Пашины удачи — это прежде всего удачи Никиты Михалкова и Саши Адабашьяна. Яркие картины, которые появлялись одна за другой, — «Свой среди чужих, чужой среди своих», «Раба любви», «Неоконченная пьеса для механического пианино», «Обломов», «Пять вечеров» — конечно же, вызывали зависть».

Ломер Ахвледиани: «Конечно, ему завидовали. Но из-за его доброго характера завидовали меньше, чем обычно принято в кино. Не потому, что он не был достоин зависти — его искусству завидовали многие, но его человеческие качества обезоруживали и желчь, и злость. А он любое внимание к себе воспринимал по-лебешевски — полушутя-полусерьезно: «Ну, я же — гений, понятное дело!» Паша никогда не ставил свое «я» выше дела, друзей, семьи».

Дмитрий Месхиев: «Паша никогда не допускал в своей жизни ситуации, чтоб у него появился враг. В работе он любил ощущать себя «на линии огня», но в быту не терпел неопределенности и риска, поэтому не мог допустить, чтобы, образно говоря, у него за спиной кто-то стоял. Были люди, которые ему завидовали, — ведь Паша ухитрялся не только много работать, но и много зарабатывать. Но он довольно быстро стал классиком — а классику какой смысл завидовать?»

Александр Адабашьян: «Конечно, у Паши было много недругов — особенно среди коллег. И зависть была, естественно, и какие-то личные счеты — он работал из картины в картину, с хорошими режиссерами… Но подавляющее большинство людей его любили, особенно люди, далекие от кино. Чем он их поражал, я понятия не имею, ведь, по сути, Лебешев состоял сплошь из «отрицательных качеств»- мог сказать человеку, что будет с ним работать, а потом передумать и прятаться от него, потому что это ему уже становилось неинтересно. Мог перехватить у кого-то работу…»

Вадим Алисов: «…У нас с Пашей было года два отстраненности друг от друга — он со мной с трудом здоровался. Потом выяснилось, что кто-то где-то наговорил ему про меня гадостей. Когда это выяснилось наконец, мы обнялись, и опять отношения наши наладились».

Владимир Досталь: «У меня о Паше нет ни одного отрицательного воспоминания. Он был общительный, но расширять круг друзей до бесконечности не стремился: дружил только с теми, с кем работал и кого считал себе равным. Среди коллег по операторскому цеху его друзьями были Рерберг, Княжинский, Дима Долинин — им нечего было делить, они знали, что они гении, а гений гения всегда поймет».

Дмитрий Долинин: «Однажды возле моего дома на канале Грибоедова что-то водное снимали Сергей Соловьев с Георгием Рербергом. А у меня в это время гостил Павел. Увидев Рерберга, мы после съемки заманили его к нам. Сидели втроем и выпивали. Тосты были примерно такими: «Ты, Гоша, — лучший оператор Советского Союза». Следующий: «Ты, Паша, — лучший оператор Советского Союза». — «Ты, Митя…» и т. д.».

Юрий Любшин: «Наше знакомство с ним — это удивительная история. Как-то, в сентябре 1979 года, в Ленинграде я попал в гости к Светлане Крючковой и ее мужу, замечательному оператору и чудесному человеку Юрию Векслеру. Они жили в общежитии БДТ, в комнате с провалившимся потолком, затянутым целлофаном, через который мерцали мутные звезды. Поэтому их жизнь проходила в основном между кухней и коридором. И вот в этом кривом, пропахшем щами коридоре я столкнулся с какой-то темной фигурой, которая протянула мне руку и сказала: «Я — Паша Лебешев». Это было невероятно! Я смотрел снятые им фильмы, слышал множество бесконечно смешных историй, героем которых он был, читал о нем, но меньше всего в этих богемных развалинах ожидал увидеть его — слегка выпившего, в кожаной куртке с оторванной пуговицей. Легенда, кумир, полубог запросто сидел на кухне, уплетал жареную картошку и травил байки так, что все покатывались от хохота. Он вовсе не был жителем Олимпа, и в доме без крыши ему было абсолютно комфортно».

Роман Балаян: «Паша — это Шум и Грохот. Паша — это Слон. Сначала его было слышно, и только потом он появлялся, возникал, мгновенно заполняя собой все пространство, — огромный и могучий… Все мы «терлись» об него и с удовольствием наблюдали за его реакциями, когда не знали, чем потешить компанию. Мы были пресны, а Паша — соленый и пряный».

Андрей Широков: «Однажды в Москву приехала французская съемочная группа, которая делала документальный фильм про знаменитых деятелей мирового кино. В их числе оказался и Лебешев. Французы приехали на «Мосфильм», вышли с нами на мосфильмовский пруд и попросили Лебешева представить свою команду. И тот, облокотившись на меня, стал по очереди всех представлять. А про меня забыл. Потом спохватился: «А вот это — Андрей, мой любимчик». Когда переводчица-француженка перевела эту фразу, французы вдруг зааплодировали. И тут до меня дошло, что слово «любимчик» она перевела как… «любовник». Так что я благодаря этой француженке вошел в историю мирового кино как «любовник» Лебешева. Но Тимофеич, узнав об этом, улыбнулся: «Ну и пусть… Пикантности добавил!»

Олег Меньшиков: «Мне с ним было легко. Как-то сразу у нас с Лебешевым повелось, что я над ним все время по-доброму шутил, он был объектом этих дружеских шуточных «уколов». Например, я, посмотрев только что отснятый дубль, мог сказать ему: «Павел Тимофеевич, а крупный планчик-то не удался!» Он начинал обиженно сопеть, потом не выдерживал: «А у тебя что, всегда все получается?!»

Эдуард Гимпель: «Он очень по-доброму воспринимал каверзные остроты в свой адрес, когда над ним начинали подсмеиваться, относился к этим шуткам легко, как к части той атмосферы, в которой он жил. Ему нравилось быть человеком, о котором рассказывают небылицы».

Юрий Любшин: «Он был настолько уверен в своих силах и обаянии, что его совершенно не смущали чужие оценки собственной персоны или забавные дружеские прозвища. Так, после возвращения из Колумбии со съемок картины «Избранные» друзья еще долго называли его Пуэбло Тимофеевич, и он охотно откликался на такое «экзотическое» имя».

Олег Меньшиков: «Как-то звонит: «Я сейчас к тебе приду!» Отвечаю: «Павел Тимофеевич, у меня люди, и вы никого не знаете». — «А зачем мне их знать-то, я к тебе иду!» Пришел — и спокойно, не прилагая к тому никаких усилий, вписался в незнакомую компанию».

Дмитрий Месхиев: «Паша интуитивно собирал вокруг себя очень разных людей. Меня всегда поражала его дружба с Ломером Ахвледиани — человеком спокойным, непьющим, незагульным — полной Пашиной противоположностью. Единственное, что их объединяло, — это интерес к таланту друг друга. Паша очень чутко на это реагировал и бережно обращался с талантами своих друзей».

Ломер Ахвледиани: «Несмотря на то, что я — довольно спокойный человек, мне импонировали его стихийность, порывистость, азартность — я воспринимал это как огромный плюс моего друга. Ведь когда дружишь, то никогда не критикуешь друга, какой бы он ни был, всегда относишься снисходительно и обязательно находишь оправдание любому его поступку. А то, что нравится, даже преувеличиваешь».

Юрий Любшин: «С Соловьевым они дружили очень трогательно. Будучи фантастическим рассказчиком, Соловьев в свободные минуты «травил» разные истории, героем которых часто становился Лебешев. В этих историях образ Паши не всегда трактовался как абсолютно положительный, однако он так же весело смеялся над собой, как и другие, никогда не обижаясь».

Андрей Широков: «Однажды на картине «АССА» у нас была съемка возле гостиницы «Ореанда». Соловьев с Лебешевым в те дни постились, ничего не ели, поэтому оба были злые и раздраженные. После окончания съемки операторская группа, как всегда, поехала в гостиницу последней. Стоило нашему камервагену обогнуть «Ореанду», как возле гостиницы мы увидели мангал, на котором дымились шашлыки, очередь к нему и первого в очереди… Соловьева. Лебешев пришел в неописуемую ярость, выпрыгнул на ходу из камервагена, подкрался к Соловьеву, который уже держал в руках два шампура, и стукнул его по плечу. Соловьев обернулся… и мгновенно протянул Лебешеву один шампур: «Паш, я тебе тоже взял!» Лебешев молча схватил шампур… И больше про пост они не вспоминали».

Олег Меньшиков: «Мы с Лебешевым не были «друзьями взахлеб», никогда не лезли друг другу в душу — нам было достаточно нашего уважения и любви друг к другу. Но хранителем нашей дружбы был Павел Тимофеевич. Я считал себя не вправе звонить ему, предлагать встречу или разговор мне было как-то неловко. Видимо, чувствуя это, он звонил сам: «Чего делаешь? Давай приезжай!..» Говоря о моих работах, он никогда не «разбирал» их, а вспоминал только о том, что его задело, потрясло. А неудачи тех, кого он ценил, его не интересовали, он их попросту не запоминал».

Дмитрий Месхиев: «После окончания съемок «Над темной водой» наши отношения сделались почти родственными — мы оба искренне полюбили друг друга, нам было хорошо вместе. Это очень важный момент: мы всегда комфортно чувствовали себя друг с другом, несмотря на довольно большую разницу в возрасте».

Элисбар Караваев: «Что всегда ему душу грело, что он любил больше всего — это дружеское застолье…»

Родион Нахапетов: «…Заканчивая съемку с Лебешевым, мы уже предвкушали совместный ужин. Он заранее закупал продукты, готовил, а после съемок мы встречались у него в номере гостиницы или где-то, где находилось место для стола, и он угощал. У него было особенное отношение к еде — он с трепетом относился к этому процессу. Застолье для него всегда было своего рода ритуалом. Его гостеприимство — где бы он ни находился — тоже одна из ярких черт его личности».

Ломер Ахвледиани: «Когда я приезжал в Москву, то мы обязательно шли в ресторан Дома кино — это была его «вотчина». Платил всегда сам: «В Тбилиси ты был хозяин, а здесь — я». Что отличало Пашу от других — он был невероятно щедрым. Как только мы появлялись в ресторане Дома кино, к нашему столу постоянно подсаживались люди, чуть ли не в два ряда, — и Паша всех поил-кормил, никому никогда не сказал: «Уйди!»

Дмитрий Долинин: «Я никогда не любил Москву. Чувствовал себя чужим среди множества амбициозных и претендующих на что-то грандиозное персонажей. Паша брал надо мною шефство, знакомил с хорошими людьми, водил в ресторан Дома кино, учил вкусно есть и пить. Было впечатление, что в этом ресторане он — главный. Часто наведывался на кухню, чтобы дать указание повару, как надо готовить то или иное блюдо. Словом, Паша — своей уверенностью в себе, хозяйским отношением ко всему, что его окружает, — примирял меня с Москвой, делал ее для меня уютнее и гостеприимнее».

Денис Евстигнеев: «…Мы с ним продолжали общаться, частенько встречаясь в его любимом ресторане Дома кино. Помню, сидим там большой компанией, и нам приносят какой-то сомнительный шашлык. Тимофеич мгновенно закипает: «Я им головы оторву сейчас!» И кидается на кухню. Мы думали, он убьет этого повара. Проходит какое-то время, он возвращается за стол как ни в чем не бывало, бережно прижимая к себе пятилитровую (!) банку майонеза (тогда страшный дефицит), которую ему впихнули испуганные повара, чтобы загладить свою вину и говорит: «Они не виноваты!.. Мясо им завезли плохое».

Дмитрий Месхиев: «…Вне съемочной площадки наше общение в основном складывалось из сидения в различных ресторанах. Но это никогда не было тривиальной пьянкой, а всегда — крайне важным (для меня, во всяком случае) общением. Более того, когда я жил в Москве, мы готовили вместе! У нас с ним были разные периоды: японской, кавказской кухни… Обычно Паша звонил мне рано утром, часов в семь: «Ты что, спишь, что ли?! Ладно, я попозже позвоню…» Так — с его звонка — начинался день. Потом еще раз двадцать на дню созванивались и говорили о чем угодно — о машинах, о работе, о жизни…»

Ломер Ахвледиани: «Во времена нашей молодости Паша много раз бывал у меня в Тбилиси. Вместе ходили на базар, гуляли по городу, встречались с друзьями. Жизнь была полна… Когда Паша приехал в первый раз, был «в завязке» — не пил. Наливал, был шумным, веселым, но говорил, что не пьет. А потом, приехав вновь и вспоминая свой первый — «трезвый» — приезд, все сокрушался: «Какой же я был дурак тогда! Нашел место, где не пить!»

Андрей Широков: «…Лебешев очень быстро знакомился со всеми — приезжая в гостиницу незнакомого города, сразу уходил на кухню гостиничного ресторана, а через три минуты его уже окликали оттуда как своего. Он очень любил кушать (как и я, впрочем) и очень уважал людей, которые имеют отношение к приготовлению еды.

Когда он приехал на съемки картины «Восхождение» Ларисы Шепитько в город Муром, режиссер, которая дала ему полчаса, чтобы отдохнуть с дороги, спустившись в назначенное время в ресторан гостиницы, с удивлением увидела, что Лебешев выходит из кухни, а повара — за ним: «Пашенька!» Он уже всех их знал по имени, и они были готовы выполнить любое его желание. Лариса прожила там месяц и никого не знала, а он за полчаса со всеми познакомился! Потом пошел на муромский рынок за сметаной. Была зима, и он надел шубу из реквизита, шапку меховую высокую и сделался такой солидный, важный. Когда он пробовал сметану, то за пробу клал рядом с банкой рубль (столько стоила домашняя сметана на муромском базаре) и шел дальше. И вдруг слышит: «Барин, барин, и у меня попробуйте!» За ним бежали бабки с банками, предлагая ему каждая свою сметану».

Александр Адабашьян: «Обживался Лебешев мгновенно, причем в любых условиях. В нем было какое-то удивительное «общепитовское вещество», благодаря которому работники этого самого общепита моментально принимали его за своего. Помню, как на выборе натуры катаемся по Подмосковью целый день голодные — ну, что угодно бы съели! Какая-то чайная наконец. Я захожу, и мне с порога: «Закрыто!» Входит Паша, ни слова не говоря, сразу идет на кухню. Через минуту оттуда начинаются дикие вопли: «Ты что, на этом жарить будешь?! Что — это мясо, по-твоему? Засунь себе его… А это что такое? Ладно, вот это — режь…» И все как миленькие начали носиться… Так везде было — в ресторанах, везде. Но я думаю, что хозяином ресторана он был бы плохим — у него обедали бы на халяву друзья, и он бы разорился в конце концов».

Татьяна Друбич: «От Паши словно круги по воде расходились — везде, где бы он ни появился, все его тотчас знали. Он генерировал жизнь, генерировал радость…»

Эдуард Гимпель: «…Однажды, в ночь под Новый год, у меня заболел сын — температура 40, судороги, мы с женой в отчаянии. Обзвонили всех знакомых в поисках врача. Но все праздновали Новый год. Часа в четыре утра позвонил Паша. Услышав, что происходит, сказал фразу, которую я не совсем понял: «Будь дома, никуда не уходи!» Положив трубку, я подумал: куда я могу уйти? Прошло совсем немного времени, и Паша, с еще одним нашим приятелем, привез врача, который нам помог».

Александр Адабашьян: «Периодически Паша начинал гордиться своими «еврейскими мозгами»: «Там я договорился, это я нашел, то сделал…» Бывало, звонит в выходной: «Чего сейчас делаешь?.. Слушай, может, ко мне заедешь, свининки пожарим…» — «Ну, давай!» Через пять минут — снова: «Слушай, ты, когда поедешь, у вас там, во «Флотском», овощи есть? Купишь…» — далее следует перечисление, чего купить. Через пять минут — опять звонок: «Еще не вышел? Хлеба еще купи!» Приезжаю, смотрю: идет Княжинский с авоськами; Караваев — с бутылками… Тут он соображал мгновенно — кого как можно использовать. Правда, потом обязательно сам готовил…»

Дмитрий Месхиев: «Хотя и друзей он себе выбирал не без выгоды. Например я больше чем уверен, что когда мы с ним стали работать, он подумал: «Димка — молодой, перспективный кадр, мне такой нужен!» Но, подумав так, он «включал» в себе «другую кровь» и любил меня совершенно искренне. И я счастлив тем, что судьба свела меня с Пашей и он одарил меня своей дружбой».

Ян Потоцкий: «Он почти не поменялся со временем — скорее стал более уверенным в себе, в нем появилась эдакая бывалость. Когда Паша работал с Михалковым, мы перезванивались, виделись — нечасто, правда. У него образовался новый круг друзей — тех, с кем он постоянно работал. Но инерция нашей юношеской дружбы держала нас на протяжении всей жизни: мы то сходились, то расходились… За год до смерти Паши я вновь оказался в Ялте, где мы с Пашей когда-то снимали «Город первой любви», сел на веранде гостиницы у моря и набрал Пашин номер: «Угадай, откуда я тебе звоню!» А после того как Паши не стало, мне в Ялту больше не хочется. Этот город для меня навсегда связан с Пашей Лебешевым».

Владимир Аронин: «…Вот у Никиты было хорошее кино «Свой среди чужих, чужой среди своих». Там есть одна сцена, когда все герои сидят вместе и вдруг кто-то произносит фамилию товарища: «Шилов…» И — панорама по лицам: все они сразу светлеют… Абсолютно то же самое происходило с Пашей — его любили так же. Большого, доброго, теплого».