Владимир Аронин: «На «Мосфильме» знаешь всех, здороваешься в коридоре каждый день… Так и с Лебешевым — встречался, здоровался. Но поработать вместе все не случалось — до встречи на фильме «Сибирский цирюльник».

Элисбар Караваев: «Начинал снимать «Сибирский цирюльник» итальянский оператор, с которым Никита работал на фильме «Очи черные». Первый материал, просмотр в Красноярске, в большом зале кинотеатра. Посмотрели. Никита говорит: «Все вроде резко, все видно… Но чего-то не хватает!» Я возьми и скажи: «Не хватает той художественности, которая была у вас с Пашей и Адабашьяном!» Промолчал. Возвращаемся в Москву — перерыв в съемках до зимы…»

Владимир Аронин: «Михалков очень много отдавал этой картине, ему хотелось достичь в ней нового качества во всем — ив изображении в том числе. Начинал картину итальянский оператор, но что-то не сложилось. Хотя Михалков уже снял с этим оператором «Очи черные» и «Автостоп».

Никита Михалков: «Снимать «Сибирский цирюльник» я позвал Пашу потому, что… У меня был прекрасный оператор Франко ди Джакомо — замечательный, профессиональный, человек милейший, работяга… Мы с ним ходили по музеям, покупали альбомы с репродукциями, он смотрел, слушал, но я понимал, что все, что он может, — механически воспроизвести на пленке это изображение. А меня интересовала целиком цвето-световая система. Франко замечательно снял «Сибирь» — финал, с которого мы начинали картину, — получилось очень хорошее, но западное изображение. Слава богу, что «Сибирь» — эпилог картины, это немножко другая история, она отделена от всей картины».

Владимир Аронин: «Видимо, объем и задачи фильма были таковы, что просто оператора ему было мало — ему нужен был друг, товарищ, который понимает его с полуслова, профессионал, который хорошо знает и чувствует русское искусство, живет в этом мире…»

Никита Михалков: «…Я продолжаю настаивать на том, что есть специфика русского изображения, русского света. Я не знаю, что это такое, как это объяснить. Убежден, что, к примеру, Караваджо мог бы написать русский пейзаж, даже с той же точки, что писал его Шишкин или Левитан. Но это все равно была бы другая картина. И я не мог объяснить Франко…»

Владимир Аронин: «…После долгих размышлений Михалков решил сменить оператора. Называлось две кандидатуры: Георгий Иванович Рерберг и Паша Лебешев, с которым Михалков не работал 14 лет. Но обиды давно забылись — надо было просто сделать первый шаг».

Никита Михалков: «И тогда я позвонил Лебешеву, сказал: «Надо повидаться… Хочу предложить тебе работу». Он приехал через пятнадцать минут. Мне кажется, он был счастлив. Я тоже был счастлив. Лебешев на «Сибирском цирюльнике» — это был тот же Лебешев, только прошедший через «забвение», блудный сын, по сути».

Элисбар Караваев: «Михалков набирает номер Лебешева и говорит: «Паш, приезжай, когда время будет, я хочу дать тебе сценарий почитать». А тот говорит: «Есть время — я уже поужинал!» Приехал, взял сценарий и звонит мне: «Твоя работа?» — «Ну, я немножко на эту мельницу воды полил, было дело!»

Владимир Аронин: «…А на следующий день мы с ним уже отправились по Москве выбирать натуру. Утром он позвонил: «Ты не приезжай сегодня на машине, хорошо?» Весь день мы с ним ездили по городу — и к полудню у меня было ощущение, что я с Лебешевым уже десятый фильм делаю.

Потом вернулись в «ТриТэ» обсудить увиденное с режиссером…»

Элисбар Караваев: «И с порога Лебешев говорит: «Что, у вас тут и выпить нечего?» — «Как — нет? Найдем!» Тут же накрыли стол, что-то порезали, налили… Еще пошла бутылочка «Комдива» (была такая водочка после «Утомленных солнцем»). Заходит Никита: «Ну, все! Павел Тимофеевич появился!» Лебешев смотрит на него через очки: «А что? А то сидят все скучные такие».

Владимир Аронин: «…Во втором часу ночи продолжили в Доме кино, в ресторане (Лебешев заранее договорился, и нас уже ждали). Ну и кончилось все грандиозным скандалом — когда Никита расплатился (а пригласил же Паша!) — тут началось такое! Слово за слово, вспомнили былые годы, прошлые обиды… В общем, высказали друг другу все. На следующее утро Паша звонит: «Я вчера — не очень? Ну… ладно! Один день поработали, и хватит». Но — обошлось. Более того, даже не вспоминали потом об этом. Дальше была работа, съемки и все то, без чего они никогда не обходятся: и шумели друг на друга, и радовались вместе».

Эдуард Гимпель: «Как будто и не было многолетнего перерыва!.. Как видно, та любовь, которая существовала между этими людьми, все равно взяла свое. Все забылось — впереди была огромная, объемная, тяжелейшая работа над фильмом, который в результате блистал своей изобразительной пластикой!»

Олег Меньшиков: «Как он радовался, как был горд собой и тем, что Михалков позвал его на «Сибирского цирюльника»! Хотя, конечно, это были уже другие Михалков и Лебешев. Павел Тимофеевич это прекрасно понимал и на площадке, полностью признавая в Михалкове хозяина положения, называл его только по имени-отчеству: «Никита Сергеевич…»

Денис Евстигнеев: «Взявшись за «Сибирского цирюльника», он говорил мне, что ему надоели все эти лампочки и он хочет «буржуазности», «буржуазного кино». Большая камера «Панавижен», монументальный свет…»

Владимир Аронин: «Помню, шли мы с Лебешевым по Парижу, и он говорит: «Пойдем в кино, посмотрим на «Панавижен». Зашли в кинотеатр, отсидели половину сеанса, и он не выдержал: «Да ну, пойдем лучше в бистро, сядем у окна, и перед нами пойдет такой «Панавижен»!

Никита Михалков: «Ни масштаб картины, ни новая техника для него не представляли особой сложности. Он уже, к счастью, сам перестал сидеть за камерой, за фокус не отвечал, занимался светом…»

Владимир Аронин: «Хотя «Сибирский цирюльник» снимался с трех камер (соответственно тремя камераменами), но, сколько бы ни было камер, за все изображение отвечал Лебешев! В зале на просмотре материала Паша, бывало, только встанет и тихонько направится к выходу, как Никита вслед: «Стой! Куда уходишь из зала?»

Элисбар Караваев: «Лебешев был у нас шеф-оператор. И когда мы спрашивали у него: «Какая диафрагма?» — орал: «Я что, у вас вторым оператором работаю?.. Сейчас измерю!» Лез в карман, доставал мобильный телефон и им, подслеповато вглядываясь в телефонный дисплей, измерял освещенность! Этот процесс в Пашином исполнении потом замечательно показывала Джулия Ормонд».

Владимир Аронин: «Его любили все актеры, которые у нас снимались. Ричард Харрис стал его лучшим другом, Джулия Ормонд («Джулька» — как он ее звал) ходила за ним по пятам. И хотя он не знал английского языка, а они — русского, но понимали друг друга прекрасно!»

Элисбар Караваев: «…Наша профессия не дает нам дружить, разлучает — из-за съемок мы подолгу не видимся, пересекаемся только в коридорах «Мосфильма». А на «Сибирском цирюльнике» мы с Пашей работали вместе год — у нас было сто восемьдесят три съемочных дня!»

Владимир Аронин: «Помню, был случай: снимали в поезде сцену с юнкерами, и в тесном вагоне актерская сцена никак не получалась по фокусу и по трансфокатору — слишком много факторов влияло на изображение в этой сцене. Наконец Михалков говорит Паше: «Спорим, я возьму камеру и сделаю все точно!»

Никита Михалков: «…Поспорили на тысячу долларов — он утверждал, что невозможно снять в фокусе на трансфокаторе проход артиста в раскачивающемся вагоне. А я сказал: «Возможно! Мне нужно три дубля». Попросил Элика Караваева встать на фокус, и начали репетицию — сперва в стоящем вагоне, потом — в раскачивающемся».

Владимир Аронин: «И когда Паша отдал камеру Никите, то механики, ассистенты Лебешева, сделали все, чтобы дубль получился идеальным, — Лебешев пригрозил: «Убью, если не получится!» Ну и они не подвели Пашу — Никита выиграл спор! И Паша молча отсчитал ему выигрыш…»

Никита Михалков: «Первый дубль не получился, во втором — был идеальный фокус. Паша отдал мне тысячу долларов (одолженных у меня же) и перестал на время разговаривать с Караваевым, потому что он — «предатель». Эти деньги я отдал операторской группе, которая работала вместе со мной».

Владимир Аронин: «Мне как художнику не приходилось подстраиваться под операторскую манеру Лебешева — потому, что манеры как таковой не было. Были съемочные задачи, которые требовали определенного решения. Особенно удачные дни, удачную съемку отмечали в «Эльдорадо». И потом у нас даже появилось такое определение: «Ну, сегодня получилось «Эльдорадо»! Пора накрывать «полянку»!»

Никита Михалков: «Паша был жутко опасливым человеком, и во время съемок «Масленицы», стойло льду на пруду у Новодевичьего монастыря треснуть, как ой сразу ушел на берег и уже оттуда руководил панорамой…»

Элисбар Караваев: «…На съемках «Масленицы» на льду Новодевичьего пруда он вдруг стал активно помогать в организации массовки — в этот день перед камерой должны были пронести огромного осетра. Паша лично подбирал людей для проноса осетра: одному хвост кладет на плечо, другому — голову. Пошел мотор — «Начали!» Пронесли осетра раз, второй пронесли — «Снято!» И осетр мгновенно исчез в камервагене. Оказывается, Паша уже договорился с реквизиторами, что как только осетр отснимется, он тотчас отбывает в камерваген… И Пашиной солянкой из этого осетра потом несколько дней кормилась вся группа. У него не было «фирменных блюд», потому что каждое блюдо в его исполнении становилось «фирменным».

Владимир Аронин: «Когда мы снимали на пруду Новодевичьего монастыря, были все такие грязные, в соли, что не могли даже в метро войти после смены. И нас — всю съемочную группу — поселили в гостинице. Так у меня в номере в холодильнике всегда стоял огромный бак ухи из осетра и такой же чан компота из клубники — Паша прятал от Никиты заранее приготовленную для вечерних посиделок еду».

Элисбар Караваев: «На все том же «Сибирском цирюльнике» я из Праги, где мы снимали павильоны, по делам уезжаю в Москву. Паша мне: «Привези колбасы нормальной, нашей, любительской!» Я говорю: «Паша, посмотри, какая замечательная колбаса в Праге». — «Нет, я хочу нашу, килограмм привези мне любительской колбасы!» Перед отъездом из Москвы я заехал в магазин, взял большое кольцо любительской колбасы, думаю, чем бы его еще порадовать? И купил пять или шесть литровых бутылок кваса. С дороги звоню, докладываю. Он мне: «Никому не отдавай, я тебя встречу!» Из аэропорта еду в гостиницу, он меня встречает в вестибюле — чтоб, не дай бог, мимо не прошел. Идем в номер, Паша тотчас отрезает колбасы и ест, приговаривая: «Вкуснее нашей любительской ничего нет! А квас… ты молодец, что привез квас, — я завтра окрошечку такую за…чу!» И на следующий день послал кого-то на рынок, редиски, огурцов привезли, даже хрен нашли, и он приготовил такую окрошку, что никто из группы не пошел обедать полагающейся нам казенной едой…»

Владимир Аронин: «…Поехали мы с Пашей в Португалию на выбор натуры к «Цирюльнику». Сперва он сопротивлялся: «Не поеду, там жара!» Я его еле уговорил: «Зато интересно, Испания рядом!» Поехали. Нас привезли в какую-то португальскую глушь, где мы, конечно, зашли в ресторан. Паша был неравнодушен к любой еде — вкусной, разумеется. Увидел в меню морских моллюсков со свининой: «Как это может быть?» Оказалось такое потрясающее блюдо! И городишко приятный — маленький, уютный… «Все, снимаем здесь!» Еле оттащил его: «Ну давай хоть посмотрим другие места!» В результате в пятидесяти километрах от Лиссабона нашли местечко под названием Сесимбра — там был похожий ресторан с королевскими креветками, а главное, место подходило нам идеально. Я говорю Паше: «Ну вот, тут и Лиссабон рядом, а ты хотел ехать за триста километров!»

Михаил Жердин: «А когда мы приехали в Португалию на съемки, то нас поселили в гостиницу с бассейном. Утром спускаюсь завтракать и вижу замечательную картину: сидит в бассейне Тимофеич, а перед ним стоит огромный негр. И они весьма оживленно общаются — Тимофеич матом, а негр отвечает ему тихо и по-английски. Увидев меня, Лебешев обрадовался: «Ну-ка, Миш, скажи этому… чтобы он от меня отвязался!» Оказывается, в это время, которое Лебешев выбрал для купания, чистильщики бассейна обычно начинали свою работу. И один из них, увидев сидящего в воде Тимофеича, попросил его уйти. Но поскольку Тимофеич к иностранным языкам относился крайне отрицательно, то русским матом попытался объяснить этому ревностному служаке, что ему, Лебешеву, сидение в бассейне по утрам крайне необходимо — чтобы сердце больное тренировать! И это произвело на негра и его коллег такое сильное впечатление, что они стали выходить на работу после того как мы уезжали на съемку, и Тимофеича больше не трогали».

Денис Евстигнеев: «Сибирский цирюльник» — это был правильный поворот в его творчестве: не может человек всю жизнь эксплуатировать то, чему когда-то научился. Лебешев искал, и в этом его принципиальное отличие от многих других операторов, которые на протяжении всей жизни эксплуатируют однажды найденную манеру. Ему было интересно снимать по-разному.

Помню, как он с Михалковым уехал на месяц в Кострому готовиться к съемкам «Сибирского цирюльника».

Элисбар Караваев: «Наши «юнкера» — актеры молодые — были отправлены в Кострому, в военное училище, чтобы пройти там «курс молодого бойца» по уставу юнкерского училища. Мы приехали их навестить, «поработать над сценарием»… С Никитой сходили на охоту, добыли лося и отдали Лебешеву печенку лосиную. Он подхватил эту печенку, пошел на кухню гостиничного ресторана. Вернее, я нес эту печенку, а он шел впереди. Нас встретила женщина в колпаке. И Павел Тимофеевич с ходу так начал с ней разговаривать, будто он — их шеф-повар. Они все стояли перед ним в полупоклоне и ловили каждое слово — запоминали. А Паша — с обычным матюжком своим — пояснял, как нужно печенку готовить: «Тонко режешь, длинными полосками, лука не жалеть! Пережаривайте!» Нажарили под его руководством кучу печени, приготовили пельмени из лосятины — было очень вкусно. Кормили юнкеров — все остались довольны!»

Роман Балаян: «…Дней через пятнадцать звонок мне в Киев ночью, из Костромы: «Балаян, не спишь?» — «Не сплю. Как ты там? Смотри, не пей, Паша, а то выгонит!» — «Да он сам по вечерам грамм двести виски предлагает. Полчаса как расстались». Зная, что у себя в номере Паша скорее всего увеличит дозу с двухсот до четырехсот, говорю: «Ну, в общем, старайся не пить». — «Да не пью я, бля, чё ты заладил — не пей, не пей!» И вдруг тихо в трубку: «Слушай, подожди…» И минуты на три исчезает из телефонного общения. Наконец слышу его выдох в трубку: «Пронесло..:» Оказывается, ему показалось, что Никита стоит за дверью и прислушивается. Паша быстро спрятал бутылку, метнулся на цыпочках к двери: «Никит, ты?..» Никакого Никиты там, естественно, не оказалось. А я сердобольно ему говорю: «Бедный, как я тебя понимаю! Ты уж держись». А Паша еще тише: «Да я тут, блядь, все время начеку!» Мы с женой после разговора еще долго жалели непутевого в этом деле Пашу».

Элисбар Караваев: «Снимали в Праге, картина близилась к концу. Перерыв. Мы стоим кружочком, идет Никита. Остановился возле нас, прислушался. На Лебешева глаз наводит и говорит: «Паш, ты что, выпил, что ли?» — «Да ты что! Я — сумасшедший, что ли, самоубийца?!» — «Ты не выпил? Что, я тебя не знаю?» — «Да нет, я не пил! На другой картине мог бы позволить, а у тебя — никогда!» — «…Я могу даже сказать, сколько в тебе сидит — грамм триста!» — продолжает Никита. «Не-е… пятьсот!» — говорит Паша, отводя взгляд».

Владимир Аронин: «Никита очень любил Пашу (да и как Пашу можно не любить, несмотря на всю его сложность)! И я абсолютно уверен, что они и сейчас бы работали вместе, будь Паша жив».

Олег Меньшиков: «Мне он как-то сказал: «Много можно про Никиту рассуждать, но когда я вижу, как меняется артист после репетиции с Михалковым, когда у артиста появляются другие глаза, другое состояние души, он выходит на новый уровень правды актерской, — когда я это вижу, то могу простить Никите все что угодно!»

Павел Лебешев: «Никита перед началом съемок «Сибирского цирюльника» подарил мне часы — четыре года шли, теперь вот встали, батарейка кончилась. Но — как долго шли! Хотя я часы не люблю — не ношу никогда…»