Эдуард Гимпель: «…Рано утром звонит телефон, слышу Пашин голос: «Я только что разговаривал с Соловьевым, приглашает снимать «Спасателя»!» Именно со «Спасателя» началась совместная творческая жизнь Лебешева и Соловьева, которая была разной и всякой. Паша очень хотел работать с Соловьевым, но когда тот его приглашал, Паша работал с Михалковым. А когда Паша был свободен, то Сережа работал с другим оператором. Здесь же как-то все получилось, и через час мы уже были в группе Соловьева».
Сергей Соловьев: «…Еще до начала съемок я закатил Паше оглушительный скандал. Работая с Леонидом Ивановичем Калашниковым, я подробно обговаривал с ним каждый эпизод, каждый кадр. И теперь никак не мог привыкнуть к тому, что проходит месяц, второй, а Паша едва наведывается в группу. Мы с ним по-прежнему дружим, но на рабочие темы не заговариваем вообще. Мне хочется обсудить с ним изобразительное решение, фоги, фильтры, Пашу же все больше тянет в сторону разговора о филейных частях, о вырезке, когда шпиговать ее чесноком и почему не шпиговать прочее. Однажды это довело меня до не свойственного мне почти истерического припадка я страшно на него заорал (непечатную часть опускаю):
— Ты… паразит на картине! Ты ничего не хочешь делать! Я такое первый раз вижу! Ты все о шашлыках, а мы снимаем о душе! Ты сам уже похож хрен знает на что, на отбивную! Хочешь… чтобы картина тоже была похожа на антрекот?!
Тут же сработала Пашина еврейская половина: он был дико пуглив. Огромный здоровый человек, способный перешибить соплей танк, при малейшей на него атаке тут же (на недолгое время, правда) забивался в угол. Я видел, как от каждого моего вопля Паша скукоживался во все уменьшающийся комочек, пока наконец не подал голос:
— Чего орешь? Ты скажи, чего хочешь? Я сделаю…
— Я хочу… чтобы ты приходил! к десяти часам!., на работу! и приходил не вообще! а с творческими!., предложениями!.. в твою в гробину!..
— Ну, чего ты… Ну, сказал бы раньше… Ну, буду приходить…
Назавтра я уже забыл, по какому поводу горел сыр-бор, — характер у меня крайне отходчивый и на том, про что в раздражении иногда ору, в дальнейшем никогда не настаиваю. Так вот, посвистывая, прихожу я назавтра часов в одиннадцать в группу. Сияет солнце, под окном цветет сирень, настроение дивное, в изумлении вижу — Паша сидит, весь белый, испуганный.
— Ты чего здесь в такую рань?..
Паша вылупил на меня глаза, наклонив голову по-бычьи и глядя поверх очков проникновенным детским взглядом:
— Ты же сам сказал, чтобы я на работу к десяти приходил…
— А… да-да-да…
— Вот слушай! Я вчера весь вечер сидел над сценарием и думаю: начать разговор нам надо с такой сцены.
Помнишь, когда герой остается один на спасательной станции? Вот он там один, тишина, озеро, станция, он разделся до трусов, медленно-медленно-медленно заходит в воду…
— Ну…
— Он заходит по щиколотку и останавливается. Ну, чуть выше щиколотки…
— Ну… Не тяни… — стал почему-то волноваться я.
— Мы берем с тобой кран-стрелку…
То, что Паша предложил ее взять, уже было для меня потрясением: я знаю, что кран-стрелку Паша на дух не выносил, — там все хлипко, ненадежно, камера болтается… Если уж он на нее решился, значит, что-то с ним произошло необыкновенное…
— И вот представь себе кадр. Он зашел в воду по щиколотку мы обходим его краном-стрелкой, сначала видим его лицо, потом глаза, в которых отражается озеро…
— Ну?..
— …Медленнно-медленно опускаемся… Шея… Ключица…
— Дальше… Говори дальше…
— …Грудь… Ниже… Ниже… Бульк! Камера боксированная: мы уходим под воду… Под водой же все увеличивается: и в кадре в-о-от таких размеров его о-о-громные синеватые ноги…
В беседе наступает страшная пауза.
— Паш… а зачем?
— А… хрен его знает! Ты же сказал, чтобы я дома поработал над изображением! Я и поработал…
Паша был абсолютно искренен. Он действительно промаялся весь вечер. У жены Наташи, наверное, сложилось полное ощущение, что у супруга или заворот кишок, или расстройство всего организма: не ел, не пил, придумывая изобразительную идею, которая бы меня поразила. И — придумал!»
Татьяна Друбич: «Поскольку в кино я попала случайно, на съемках «Спасателя», где мы познакомились с Павлом Тимофеевичем, мне было довольно сложно поддерживать тот уровень творческих порывов, который там существовал. А Лебешев как-то сразу стал для меня почти родственником, с первого дня общения мы начали разговаривать о бытовых, абсолютно нормальных вещах, с искусством никак не связанных. Он был естественный, нормальный человек, и я в его присутствии чувствовала себя очень спокойно, комфортно и расслабленно. Он сразу подружился с моей мамой, которая была далека от кино, находилась на госслужбе и напоминала героиню Киры Муратовой из «Коротких встреч». Он нашел к ней подход и потом всегда говорил мне: «У тебя такая мамка чудесная!» И она была совершенно счастлива, вручая мне, уезжавшей на съемки «Спасателя», два блока сигарет «Мальборо»: «Передай Павлу Тимофеевичу!» Конечно, Павел Тимофеевич не мог стать моим товарищем — в силу разности положений, возраста и т. д., но ко мне он всегда относился тепло и очень нежно».
Сергей Соловьев: «На съемках «Спасателя», нашей первой совместной картины, однажды, в порыве каких-то очень сложных душевных переживаний, Паша разнес в щепу весь четвертый этаж ни в чем не повинной вышневолоцкой гостиницы. И холл, и весь Пашин номер были сокрушены, превращены в мелкие осколки. На полу валялось крошево из битого стекла, штукатурки, дерева, разбомбленных цветочных горшков, высыпавшейся земли, разоренной зелени. И только каким-то чудом, неведомым и сверхтайным инстинктом своего изощренного подсознания, разнося в пыль все и вся, Лебешев аккуратнейшим образом обходил тот угол своего номера, где любовным строем стояли его грили, посуда, кастрюльки и сковородочки.
Тогда же от непомерного страдания по одному ему известному поводу он стал задыхаться… Все решили, что у него инфаркт, закричали: «Скорее! Помогите!» Позвали Таню Друбич, уже поступившую в медицинский институт. Таня стала щупать его пульс.
— Пал Тимофеич, вам плохо?
— Плохо… плохо… — рычал Паша.
— Вот таблеточка, запейте ее водичкой!
Паша мутно посмотрел на Таню, на таблетку, на поднесенную уже кружку с водой, попытался высунуть язык, наконец, помотав головой, слабо, но требовательно прохрипел:
— Возьми в холодильнике тоник.
Тупо запивать лекарства простой водой — даже в апогее нечеловеческих страданий! — было его естеству отвратительно.
Эффект таблетки с тоником оказался обратным ожидавшемуся: Паша стал задыхаться еще сильнее и помирать пуще прежнего.
— Пал Тимофеич, Пал Тимофеич, подождите минуточку… — причитала Таня.
Паша по ее просьбе вновь ненадолго открыл рот — перед Таней распахнулась (Паша — человек большой, в нем сто кило весу) огромная виртуальная реальность Пашиной глотки. Это зрелище столь сильно впечатлило Таню, что, когда она наконец сумела открыть пробирку с нитроглицерином, рука ее внезапно дрогнула, — соскользнула, и все таблеточки — одна за другой — просыпались в пропасть Пашиного зева и исчезли в этой страшной пучине навсегда. Заметьте, целый тюбик! Таня пришла в неописуемый ужас; ее медицинский опыт хоть и был минимален, но вполне достаточен для того, чтобы понять кошмарность случившегося. Паша тоже постиг безумие ситуации. Любой другой от такой дозы нитроглицерина немедленно дал бы дуба, но не Паша.
— Ты что — охренела?.. — изумленно прохрипел Паша, вылупив на Таню глаза, и кинулся к холодильнику за новой порцией тоника…»
Татьяна Друбич: «…Паша очень боялся воды, высоты, электричества — всего, что сулило непредсказуемые последствия. Помню, на «Спасателе» мы снимали дождь. Его накрыли полиэтиленовым мешком непромокаемым. И Паша, у которого была еще и клаустрофобия, начал в нем биться, метаться и рваться наружу. А у пожарника, державшего брандспойт, никак не получался «правильный» дождь. Наконец Паша вырвался на свободу и от радости заорал на пожарника: «Девки… идут как люди! А ты… не можешь полить правильно!» И кинулся показывать, как надо «правильно» нас поливать».
Сергей Соловьев: «Помню, как все на том же «Спасателе» я позвал его мерить гидрокостюмы для предстоящей съемки в воде. Паша тут же встрепенулся:
— Чего?! Какая съемка в воде?
— Ну, героиня же у нас топится!
— Кто — топится? Зачем? Ты чего мелешь?
— Топится же она! На лодке!
— Ну и пусть топится! А мы с тобой тут при чем?
— Мы должны быть рядом, снимать.
— Ты что, с ума сошел? Кто так сегодня снимает? Это какие-то старорежимные способы! Нужно по-другому снимать, если там действительно, как ты утверждаешь, кто-то топится!
В том, что нашей героине предстоит утопиться, он по-прежнему сомневался.
— Паша, не валяй дурака! Ты что, действительно сценария не читал?
— Ну… ладно, пусть себе топится на здоровье. Как она топится?
— На лодке. Протыкает резину гвоздем и топится.
— Ну и хорошо. И нечего снимать в воде! Снимать будем здесь, на земле! Мы же не рыбки! Зато… я тебе достану объектив с золотым просветлением!
Он сутки давил на меня этим «золотым просветлением», лишь бы я не заставил его надевать гидрокостюм и лезть в воду. Не знаю, как он ухитрился, но уже утром следующего дня с «Мосфильма» привезли какой-то потрясающий новейший итальянский объектив невиданных размеров — «тысячник» или «трехтысячник» именно с золотым просветлением. Навинтили его на камеру — и я действительно был поражен!
В воду он, конечно, так и не полез…
Эдуард Гимпель: «…Входим с Пашей в павильон. Появляется Соловьев с художником по костюмам, в руках у нее шляпа и плащ. «Паша, одевайся, — говорит Сережа, — вот текст, хочу тебя попробовать». Через какое-то время Паша — уже перед камерой. И сыграл так, как будто он этим ремеслом занимался всю жизнь!
Худсовет. Генеральный директор «Мосфильма» Сизов обращается к режиссеру: «Сережа, одно из двух: или Лебешев-актер, или Лебешев-оператор. В одном лице это исключено». В картине роль сыграл Александр Кайдановский. А этот эпизод остался в воспоминаниях».
Татьяна Друбич: «И еще Паша был очень предприимчивый человек, очень советский — при том что по своим убеждениям и отношению к жизни был полный антисоветчик, но виртуозно умел приспосабливаться к существующим порядкам. Я очень хорошо помню, как мы приехали на съемки «Спасателя» в город Вышний Волочек. Это был 1976 год, и зрелище было удручающее: в магазинах, кроме брикетов киселя и засохшей выпечки, ничего… Мы ехали в машине молча, Паша смотрел в окно и вдруг сказал: «Если в этом городе есть советская власть — а она в нем есть, — то здесь должен быть закрытый распределитель!» И всегда, когда был Паша
на картине, мы жировали. Он умудрялся добыть для нас какие-то импортные консервы (жуткий дефицит!), мясо, кур — Паша, повторяю, был совершенно адекватен жизни и умел находить общий язык с теми, от кого зависело наше благополучие, — всегда и для всех он был свой человек».
Сергей Соловьев: «…Когда-то я читал в дневниках у Трюффо, что сюжет снимаемого фильма подсознательно влияет на происходящее в группе. На съемках «451 градуса по Фаренгейту», фантастического фильма-пророчества о будущем тоталитарной власти, предавшей огню все книги, съемочная группа Трюффо беспрерывно и жадно, взапой читала — книги были раскиданы по всем декорациям, и у каждого в руках были книги!
В абсолютной правоте написанного Трюффо я убедился на собственном опыте. У нас на «Спасателе» драматургическим пиком сюжета была сцена, где героиня топилась. Три месяца мы снимали в Вышнем Волочке; в волшебной российской Венеции. И не было в вышневолоцкой округе водного места, в котором Паша не пытался бы утопиться. Причем не понарошку — вполне всерьез. Его в то время скручивали в жгут какие-то очередный испепеляющие страсти, и при каждом их новом всплеске он непременно шел топиться.
Как только мы замечали, что Паша, обуреваемый удалью своей русской половины, рвет на груди рубаху и, весь в слезах, устремляется к очередному омуту, кидались за ним. И, слава богу, успевали, поднапрягшись, вытянуть его из воды, делали ему, уже слегка посиневшему, искусственное дыхание, давили на живот, исторгая из Пашиной глотки фонтан. И вновь возвращали к активной творческой жизни…
Был такой момент, когда я его уже практически выгнал с картины.
— Хватит. Надоело. Отваливай отсюда!
Тогда-то он и разнес в щепу гостиницу. Финал этой душераздирающей истории стоит того, чтобы его рассказать.
Мы сидели у меня в номере — Таня Друбич, Катя Васильева, Толя Малашкин, фокусник, игравший фокусника. Паша буйствует, снимать нельзя, оставалось только смотреть телевизор, что все и делали. Было часов пять вечера, с экрана пел Демис Руссос в каком-то цветастом халате. Наверху Паша крушил гостиницу. Скоро от него пришел посыльный, сказал, что от четвертого этажа уже ничего не осталось, а Паша просит немедленной беседы со мной.
— Беседы быть не может, — сказал я. — А вызвать милицию и упечь его на пятнадцать суток могу. Или пусть немедленно ложится спать, а завтра к чертям собачьим укатывает в Москву…
Демис Руссос раскланялся и ушел, потом вернулся и запел опять. Опять, деликатно постучавшись, пришел посыльный и грустно сообщил, что Паша просил передать, что сейчас он или повесится, или выбросится из окна. И Таня, и Катя хором сказали, чтобы я все же пошел: видишь, как человек мается…
Я поднялся наверх, увидел там разрушения, какие до того видел только по телевизору в передаче о землетрясении в Японии. Бледные горничные, трясясь, сгребали в совки землю, перемешанную со стеклом. В номере тоже было как после землетрясения (за исключением уже описанного уголка с инструментами для приготовления пищи). На панцирной сетке кровати, покачиваясь, стоял пьяный Паша.
— Я совсем распоясался! — встретил он меня самокритикой. — Ты прав: я распоесался…
— Ты действительно распоясался, — мрачно подтвердил я. Поэтому сейчас ложись спать, а завтра выкатывайся отсюда на хрен…
— Ах, как я распоесался! — повторил Паша и, посмотрев на меня добрыми детскими глазами, неожиданно добавил: — Сережа, у меня к тебе просьба…
— Какая?
— Врежь мне!
— В каком смысле?
— В прямом. Врежь мне сейчас. По уху! Может быть, это приведет меня в чувство. Ты же видишь, как я распоясался!..
Я подумал: «А может, и правда? Уж больно он и впрямь «распоесался»…
Снял ботинки, залез на кровать, собрал все силенки (я ж — фуфло рядом с Пашиными ста килограммами), развернулся и с размаху влепил ему в ухо. Кажется, получилось.
Паша пошатнулся, но устоял. Оправившись, сфокусировался на мне:
— Спасибо… Ну, ты врезал!
— Пожалуйста.
— А теперь… давай я тебе!
Согласитесь, ход был вероломен. Для столь буйнопьяного русского все-таки вполне жидомасонский ход.
— Вот это уж тебе хренушки, Павлик! Мы так не договаривались…»
Юрий Любшин: «Павел Тимофеевич всегда был трогательно справедлив. Конечно, иногда от усталости или в силу каких-то личных причин он срывался, шумел. Но если при этом кто-то ощущал себя обиженным, то факт этот действовал на него угнетающе — ему становилось физически плохо от того, что кто-то оставался с обидой. И он добивался того, чтобы конфликт был исчерпан».
Татьяна Друбич: «…Паша — если он страдал, если у него случались сильнейшие душевные переживания, то они — как у детей — переходили у него в физические! У него был своего рода непрекращающийся психосоматический период. Поэтому хочет Лебешев ехать на площадку — едет, не хочет — придумает миллионы убедительнейших причин, из-за которых съемка в этот день отменяется».
Сергей Соловьев: «Иногда Паша бывал потрясающе нежен. Вот мы снимаем с ним, трезвым. У нас — «медовый месяц». Камера наготове, группа уже уехала, вокруг — красота: девственный лес, гладь воды…
Паша ставит меня к камере, говорит:
— Вот как увидишь, что солнце дошло до этой точки, нажми кнопочку сам. А я рядышком постою, послежу за фокусом и экспозицией.
Я внимательно смотрю в дырочку. Паша сзади облокотился на меня. После прежних диких кошмаров — такая гармония, такая нежная, проникновенная дружба! Закат. Птичий щебет. Тишина… Благословенная райская тишина. Стоим минуту, две, пять… Слышу нежный-нежный — прямо в ухо — Пашин шепот:
— Седьмой день не пью…»