Олег Меньшиков: «В 1979 году я, тогда совсем пацан, встретился с Лебешевым на пробах к «Родне» и ужасно его испугался: ходит огромный, хмурый, мрачный медведь, рычит, ворчит на всех, матерится! Если бы мне тогда сказали, что через несколько лет я буду дружить с этим человеком, я никогда бы в жизни не поверил!»

Михаил Жердин: «Судьба свела меня с Павлом Тимофеевичем Лебешевым в 1980 году, когда я пришел работать осветителем на фильм «Родня» и поехал в Днепропетровск в экспедицию. Мне был тогда 21 год, и когда я увидел эту компанию — Михалков, Адабашьян, Лебешев, то был потрясен — я никогда не думал, что они такие: в них не было ни капли снобизма, сознания собственной исключительности! С того момента я «заболел» кино, и хотя у меня были другие жизненные планы, с кино никак не связанные, но я понял, что не смогу уйти от Тимофеича. И остался с ним… почти на двадцать пять лет!»

Юрий Любшин: «Придя к нему на картину «Родня» практикантом, я каждый день пытался склонить его к разговору об операторском мастерстве и через неделю был отправлен (скорее сослан) в группу к моему отцу, который снимал тогда картину «Три года». Оператором на картине был Михаил Агранович, а я, не имевший тогда об этом никакого представления, должен был стать его ассистентом по фокусу. В результате мною оказались загублены несколько важных крупных планов отца. Только благодаря заступничеству Аграновича я продолжал переводить фокус и вскоре преуспел в этом. В результате к началу съемок «Родни» я был уже опытным «фокусником». Спрашивать Лебешева про мастерство мне расхотелось. Самое главное стало очевидным — мастерство состоит из многих компонентов (включающих и умение переводить фокус), но оно исключает пустые разговоры об искусстве. До сих пор я восхищаюсь мудростью Павла Тимофеевича: он отправил меня учиться туда, где мне позволили научиться. На картине у Михалкова я бы такой возможности не получил».

Андрей Широков: «…Обычно Лебешев сам руководил набором группы — и не только операторской. Он подбирал директоров на картину, художников, гримеров — всех, кого знал и кому доверял, он тащил за собой. Работал только с теми, с кем хотел».

Юрий Любшин: «Обаятельный и артистичный, Лебешев был тонким стратегом, выстраивающим свои отношения с начальством таким образом, чтобы добиться наиболее благоприятного режима для своей работы. Когда в кино-экспедиции на море или за границей в качестве «механика» в группе оказывался начальник операторского цеха «Мосфильма», никто не удивлялся, — значит, у нас будет самая лучшая камера, самая качественная оптика, новая тележка. Конечно, в советское время такой способ работы осуждался — все должны были находиться в равном положении. Однако Павлу Тимофеевичу это прощалось — все понимали, во имя чего затеваются им такие интриги».

Александр Адабашьян: «Я не думаю, что он чувствовал себя виноватым перед кем-либо — да, собственно, он и не был ни перед кем виноват. Сколько мы с Никитой злились на него из-за его необязательности! Но все его отрицательные качества в конце концов каким-то непостижимым образом давали положительный итог!»

Олег Меньшиков: «И даже если на съемках, бывало, он наорет на кого-нибудь, а потом уйдет в сторону, засопит обиженно, закурит, стоит подойти к нему: «Павел Тимофеевич…» И сразу глаза виноватые — всю вину переложил на себя давно и уже переживает, зачем все это устроил… В Лебешеве природа доминировала над всем, он был абсолютно искренний человек в каждом своем проявлении».

Юрий Любшин: «Он очень любил свою группу, говорил с гордостью: «Мои!» Лебешев был настолько легендарной фигурой, что работать в его группе означало принадлежать к особой касте. На вопрос, с кем ты работаешь, мы могли едва слышно сказать, что у Лебешева, и нас слышали и с уважением провожали взглядами.

Михаил Жердин: «Тимофеич за нас, свою операторскую команду, всегда стоял горой. Мы всегда жили в хороших номерах в гостиницах, всегда были обеспечены всем необходимым. С ним хотелось работать, ездить в командировки…»

Юрий Любшин: «Лебешев был замечательным кинотехнологом. Талант позволял ему пользоваться минимумом средств, экономя массу времени. Взаимодействие режиссера и оператора изначально таит в себе конфликт: оператор отнимает у режиссера драгоценное время, которое можно потратить на репетицию или на еще один дубль. Павел Тимофееич оказывался готовым к съемке задолго до раздраженного восклицания режиссера: «Ну, сколько еще тебе нужно времени?»

Михаил Жердин: «…Стоя рядом с ним, я наблюдал, как он делает свои знаменитые портреты — Тимофеич никогда не повторялся! Обычно начинал с того, что снимал очки и, сделавшись абсолютно слепым, подходил прямо к лицу актера — близко-близко, брал его в руки, вертел, вглядывался. Он мог весь свет выключить, оставить одну лампочку — без объяснений, иногда даже не меряя освещенность. Просто говорил: «Убери это все!» Он шел от интуиции, от глаза…»

Юрий Любшин: «На картине «Родня» необычайно интересно было наблюдать за взаимоотношениями «тройственного союза» Михалков — Лебешев — Адабашьян. К сожалению, эти отношения уже постепенно заходили в тупик, в их голосах все чаще звучали нотки раздражения друг другом. Но все же тогда они еще оставались близкими, почти родными людьми. В работе уже зрел конфликт, а в жизни по инерции все еще было замечательно. Они проводили вместе время, шутили, веселились, придумывали. На площадке Павел Тимофеевич иногда предлагал какие-то актерские, пластические решения — смешные, остроумные, неожиданные. Веселились от души».

Михаил Жердин: «Они — Михалков, Адабашьян, Лебешев — делали кино для себя, реализовывали себя полностью — и кайфовали от съемок!»

Юрий Любшин: «Для Лебешева не существовало препятствий при выполнении съемочной задачи. Мне вспоминается история с новой в то время камерой «Movie Cam», которая была выбрана им для картины «Родня». Эта камера работала почти бесшумно, что позволяло писать «чистый» звук. Но процедура покупки нового оборудования в советское время была так же нелепа, как и многие другие. Покупали одни, использовали другие. Чаще всего люди, которые использовали съемочную аппаратуру, не участвовали в выборе ее комплектации. В результате камеру купили, но… без батарей.

И вот в городе Днепропетровске, где происходили съемки картины Н. Михалкова «Родня», в типовой малогабаритной квартире стоял Лебешев с новой, килограммов около двадцати весом, кинокамерой «Movie Cam» на плече. К другому же его плечу был прикреплен так называемый «танковый аккумулятор» весом около 35 килограммов. Мне казалось, что с каждым дублем Павел Тимофеевич старел на несколько лет, настолько тяжело ему приходилось. Но даже намека на протест против еще одной репетиции или дубля мы от него не услышали. Раз за разом он надевал на себя эту «комбинацию» и протискивался перед артистами в узких коридорах малогабаритки».

Ломер Ахвледиани: «В отличие от режиссеров, у нас, Операторов, — все доказательства на экране. Возьми — и выдай! Никого не беспокоит, что ты снимал в тяжелейших условиях и деньги не перерасходовал, — если картина плохая, никого это не волнует. А если был перерасход, ты со всеми переругался, но изображение получилось — все забывается! Результат в нашей профессии определяет все. Сила лебешевского изображения в том, что оно завораживает, забирает зрителя целиком, дает ему возможность любоваться красотой портрета, интерьера, пейзажа».

Юрий Любшин: «У него была потрясающая интуиция. На картине «Родня» есть большой эпизод в поезде. Группа работала в специально собранном для съемок составе. Снимался дубль, и вагоны возвращались на исходную точку. Когда состав в очередной раз возвращался, Михалков попросил Лебешева снять из окна пейзажный кусок — вид с моста над Днепром. Место было действительно красивое. «Сними!» — сказал Никита. «Рано», — ответил Паша. «Сними сейчас, красивое же место, упустим!» «Рано!» — упорствовал Лебешев. Понятно, что из окна вагона перспектива практически не видна. Можно видеть лишь то, что уже уплывает от тебя навсегда, а что впереди, предположить невозможно. Никита Сергеевич уже начал сердиться, а Лебешев продолжал молча смотреть в окно. Еще секунда, другая… Вдруг Паша включает камеру — и через мгновение перед нами открывается пейзаж такой невероятной красоты, что аж дух захватывает!

Создавалось впечатление, что Лебешев воспринимал пространство какими-то собственными внутренними рецепторами, которые науке просто неизвестны. И потому совершенно точно знал, когда за окном откроется именно тот пейзаж, который не просто украсит эпизод, а встанет в него естественно и навсегда».

Михаил Жердин: «…Тогда, на «Родне», после смены мы иногда играли в футбол. У нас была своя команда, состоявшая в основном из операторской группы. Играли против команды Михалкова — на пиво, на кефир… Тимофеич был нашим капитаном, играл в защите, бегал в своих специальных полиэтиленовых брюках для похудения (он тогда решил похудеть), играл классно. И мы, глядя на него, дрались, как львы! Когда проигрывали, то расстраивался, шумел на нас — переполнявшим его страстям непременно нужен был выход. Но для меня его ругань была как песня — так он органично это делал! И всем сразу становилось ясно — если уж Тимофеич шумит, значит, надо собраться!»

Юрий Любшин: «…Незабываем образ Лебешева, носящегося по футбольному полю в болоньевом костюме для похудения, время от времени терявшего — по причине плохого зрения — мяч, но вместе со своей операторской группой страстно желающего победы над командой Михалкова! Принципиально. Соперничество было жестким, без поддавков. Мы порой жертвовали участием осветителей (а они играли очень хорошо!), но всегда оставались одной сплоченной командой!»