Андрей Широков: «Альфонсо Лопес Михельсон, президент Колумбии, написал роман «Избранные», который был напечатан в советском журнале «Иностранная литература». А вскоре Лебешев вместе с режиссером Жалакявичюсом попали в Колумбию в киноэкспедицию. И, конечно же, познакомились с президентом страны, который предложил им по своему роману снять кино. Лебешев за эту идею ухватился и уже в Москве кинулся с ней к Соловьеву. Ему хотелось снова вернуться в Колумбию — там фрукты, там вкусно; интересно…»

Эдуард Гимпель: «Съемки фильма «Наследница по прямой» с режиссером Сергеем Соловьевым подходили к концу, снимали в декорации «Мосфильма». Как-то Паша принес на съемку журнал «Иностранная литература». «Пока мы будем ставить свет, садись и читай», — сказал Лебешев Сереже. Соловьев, ничего не понимая, взял журнал и уединился в одной из комнат декораций. Через какое-то время, выйдя оттуда, он произнес растерянно: «Паша, я про эту жизнь ничего не знаю…» На что Лебешев ответил: «А зачем тебе знать? Пиши сценарий, и поедем в Колумбию снимать кино!»

Татьяна Друбич: «Картина «Избранные» была целиком Пашина очередная авантюра: кому-то из нас тогда негде было жить, у кого-то личные обстоятельства складывались таким образом, что надо было срочно уехать из Москвы, и т. д. И Паша придумал съемки за границей. Он ведь с утра до вечера пропадал на студии, буквально жил там. Поэтому всегда знал, где что на «Мосфильме» происходит. Откуда-то он выудил эту историю с колумбийским писателем, который оказался еще и большим правительственным чиновником у себя на родине. Паша все это быстренько «сконструировал», позвал Соловьева, и они улетели в Колумбию».

Александр Адабашьян: «Уезжаем в Колумбию на съемки «Избранных» втроем: Соловьев, Лебешев и я. И вдруг нам говорят: как это так, среди вас нет ни одного члена партии! И Пашка сразу: «А давайте я вступлю! Быстренько! Оформляйте меня! Иначе ведь не пустят…» Тут даже студийный парторг обалдел от такого цинизма. Чтобы поехать в Колумбию, Паша вступил бы куда угодно, не то что в партию…»

Эдуард Гимпель: «Накануне вылета в Колумбию, в три часа ночи, у меня дома раздался телефонный звонок. Я снял трубку и услышал: «Эдуард Григорьевич? Вас беспокоят из Телеграфного агентства Советского Союза». — «Да, я вас слушаю», — сказали, крайне удивленный. «Мы беспокоим вас по просьбе Павла Тимофеевича Лебешева. Он очень обеспокоен тем, что вы завтра вылетаете, у вас самолет до Лимы, а в Лиме — пересадка на самолет до Боготы. Так вот, он договорился с корреспондентом «Комсомольской правды» в Лиме Сашей Карменом, чтобы тот встретил вас там и помог пересесть на самолет в Боготу. Вот, собственно, и все». Удивление мое было бесконечным: связаться через ТАСС со мной, чтобы предупредить, что нас будут встречать в Лиме! Получилось так, как и задумал Лебешев: Кармен нас встретил, помог с пересадкой — все было замечательно. А в Боготе нас уже встречал Паша».

Владимир Досталь: «На «Избранных» сманил меня Лебешев: «Давай в Колумбию поедем!» Я говорю: «Паш, какая Колумбия?!» — «Ты не представляешь, какие там изумруды!» Ладно, полетели в Колумбию. И оказались в стране, в которой про кино не знали почти ничего».

Андрей Широков: «Колумбия — своего рода квинтэссенция Латинской Америки. И в то же время колумбийцы очень похожи на нас — такие же импульсивные, эмоциональные. Отличались только внешним видом. Поначалу те из них, кто интересовался кино, валом повалили к нам на площадку — мы были для них «странные русские».

Владимир Досталь: «Начали обустраиваться. Паша быстро разослал гонцов по округе: где? куда? что мы пьем? что едим? Прибегает кто-то из помощников: «Павел Тимофеевич, в аптеке — спирт, полтора доллара литр! Но — по рецепту!» Паша — сразу в посольство, к врачу за рецептом, к консулу. А консул перед началом съемок забрал у нас паспорта, выдал справки и предупредил; что если на улице нам встретятся люди с автоматами; ни в коем случае не бежать, руки поднять, развернуться, встать к стенке. Паша подумал, что он шутит, и не послушался совета — за что однажды и был уложен на пол колумбийскими автоматчиками».

Эдуард Гимпель: «Так началась наша длинная колумбийская история, которая благодаря Паше стала невероятно сумбурной, со взлетами и падениями, ссорами и примирениями, с оглушительными взрывами и спокойными, почти любовными отношениями.

На картине собрались удивительно талантливые люди — и художник по костюмам Алина Будникова, и художник Саша Адабашьян, великолепные актеры Таня Друбич, Леня Филатов. Работа начиналась с необыкновенной легкостью — колумбийские фактуры открывали большие возможности для изображения».

Андрей Широков: «Однажды мы оказались на вилле колумбийского миллионера. Хозяин законсервировал ее после смерти своей дочери, жившей там. Эта вилла была готовой декорацией для нашей картины: открываешь шкаф, а там — одежда для верховой езды по послевоенной моде, купальники, обувь, да еще мебель, посуда, радиоприемники — все из того времени, в котором живут герои «Избранных». А когда мы туда приехали снимать, то выяснилось, что забыли рельсы. Тогда, чтобы сделать панораму, Лебешев придумал следующее: взяли табуретку, положили ее сиденьем вниз на ковровую дорожку. Лебешев с камерой примостился внутри табуретки, а я по паркету тянул эту дорожку. И мы сделали шикарную панораму: дорожка ехала гораздо лучше, чем рельсы, — мягко, плавно. Колумбийцы смотрели на нас с изумлением, как на ненормальных!»

Алина Будникова: «Он любил играть в эдакого «гения-самородка»: «Зачем читать сценарий? Не буду!» Дескать, приду и сразу все сниму! Легко! И, самое удивительное, так у него и получалось — без какого-либо внутреннего напряжения. Конечно, случались и «ляпы», и ошибки, и конфликты с ОТК. Но из «застольных творческих процессов» на протяжении всей жизни Паша признавал только один — поглощение вкусной еды и не менее вкусных напитков».

Владимир Досталь: «…Пашка был странный человек — литературный сценарий он еще прочитывал, но так называемый «застольный период» терпеть не мог, говорил: «Чего мы здесь сидим? Вот выйдем на площадку, увидим, как свет падает, как будут играть актеры, тогда и разберемся!» Ему почти всегда было все ясно с самого начала это было его органическое свойство: пришел, глянул — и все ясно! Он отрабатывал смену, и у него начиналась своя жизнь».

Андрей Широков: «Колумбийские режиссеры потом предлагали Лебешеву работать с ними. После того как посмотрели первый материал, они хлопали нам стоя — не ожидали, что он получится таким красивым. Несколько раз приезжал к нам и автор романа-первоисточника, президент страны Альфонсо Лопес Михельсон».

Эдуард Гимпель: «Картина «Избранные» по своему изобразительному характеру очень отличалась от прежде снятых Лебешевым картин. Каждый кадр с героиней Тани Друбич настолько насыщен нежностью и любовью, что, когда заканчивается фильм, жалко расставаться с этим изображением. Но просматривается какая-то закономерность в характере Паши. Серьезные обострения случались у него с людьми, которых он искренне любил и уважал. Соловьев не был исключением. В Боготе в середине съемок произошел серьезный конфликт между ними. В картине снималась колумбийская актриса, и Паше категорически не нравился ее грим. Это в один из дней вызвало в нем бурю негодования, которая закончилась ссорой с Соловьевым».

Сергей Соловьев: «В Колумбии он завязал — уж не знаю, подшился, или закодировался, или просто волевым усилием сделал перерыв в употреблении, но завязал. И все время работы над «Избранными» Паша ходил трезвый. В этом состоянии его русская половина полностью трагически отключилась, зато еврейская предстала в почти фольклорном обличье безжалостного финансового авантюризма. Из-за чего я с ним в очередной раз разругался».

Алина Будникова: «С Соловьевым они в Колумбии однажды поссорились, зато на следующий день ворковали как двое возлюбленных: «Пашенька, ты сюда ставишь камеру?» — «Да, Сереженька!»

Эдуард Гимпель: «Хотя в то время мы еще не знали такого понятия в нашем кино, как линейный продюсер, но Володя Досталь, будучи уже сам режиссером (снявшим две самостоятельные картины, одну из них — с Лебешевым), на «Избранных» выполнял функции линейного продюсера. Именно он сделал все возможное для того, чтобы помирить режиссера с оператором, хотя Соловьев был уже готов остановить съемки фильма».

Владимир Досталь: «На время съемок операторской группе выделили «форд»-фургон, и Пашка приспособил его под камерваген. У меня существовал железный порядок: если в восемь выезд, то для всей группы. А поскольку Лебешев никогда не отличался пунктуальностью, то выезжает из гостиницы вся съемочная группа, а на площадку приезжают все, кроме операторского фургона, — тот опаздывает каждый день минут на сорок. Что такое? Оказывается, Паша их подговорил отъезжать вместе со всеми и ждать его в ближайшем переулочке. Тогда я говорю: «Минута опоздания — два доллара!» И каждый день стал вычитать из зарплаты операторской группы по тридцать-сорок долларов. Пашка был вне себя от возмущения, но — делать нечего — стал выходить вовремя: не разорять же товарищей!»

Андрей Широков: «…На одной из улочек Боготы для съемок нами была арендована настоящая парикмахерская. Ее хозяин был главарем местной мафии. И — большим любителем кино. Он разрешил нам снимать — при условии, что мы заодно и его в кино снимем. Кроме парикмахерской, в кадре оказалось маленькое кафе, которое на время съемок пришлось закрыть. И хозяин кафе, разумеется недовольный этим, все время порывался открыть свое заведение. Лебешев начинал страшно кричать, стоило хотя бы окошку кафе приоткрыться. Тогда этот человек не выдержал, подошел ко второму режиссеру Досталю и через переводчика передал: «Скажите тому, который все время кричит, что если он еще раз крикнет, то я его застрелю». И ушел. Досталь с радостью передал его слова по назначению. До конца съемки на площадке стояла гробовая тишина».

Владимир Досталь: «…Кроме зарплаты нам полагались суточные. Пашка их копил, относил к консулу на хранение. В конце экспедиции объяснил: «Колумбийские изумруды — лучшие в мире, это такой бизнес!»

Андрей Широков: «…Первые слова, которые мы выучили в Колумбии, были «эсмеральдос» («изумруд»), «куан-то бали» («сколько стоит»), «плато» («серебро») и «оро» («золото»). Мы получали 22 доллара в день — но в песо. Это было очень много, практически месячная наша зарплата на «Мосфильме». Когда мы приходили в местные магазины и спрашивали: «Сколько это стоит?» — продавцы писали нам цену на бумажке. Дальше происходило следующее: русский покупатель замирал в молчании минуты на две — нужно было в уме (тогда еще не было калькуляторов) цену в песо перевести в доллары, потом доллары — в уме же — надо было поменять на чеки Внешторгбанка, а чеки, в свою очередь, продать по спекулятивному курсу. Это требовало определенных умственных усилий и занимало минуты две-три. У одного из членов нашей группы была с собой даже… складная «жена». Она представляла собой разлинованный бумажный женский силуэт, наклеенный на желтую медицинскую клеенку. Он с этим рулончиком приходил в магазины женской одежды, на глазах изумленных продавцов раскатывал свою «жену» на прилавке, просил сантиметровую ленту и… начинал покупать».

Татьяна Друбич: «Тогда за границей все считали каждую копейку суточных, которые нам выдавали в песо, и только Паша по-прежнему жил на широкую ногу».

Андрей Широков: «Мы с Лебешевым всю зарплату в основном проели-пропили. Там было столько соблазнов, что удержаться было очень трудно. Как можно было не выпить колумбийского кофе или не покурить американские сигареты?»

Татьяна Друбич: «А когда дело стало близиться к Москве, он придумал «комбинацию» — невероятный был комбинатор! — и «подписал» меня на это дело, сказав: «Слушай, зачем нам с тобой эти песо, сейчас привезут настоящие изумруды, мы их купим и в Москве продадим один к пяти!» И действительно, к нему в номер приходят какие-то люди, приносят «драгоценные камни», и мы на все деньги их покупаем!»

Владимир Досталь: «Однажды приходит Паша с заговорщицким видом и показывает очень красивый католический крест с большим изумрудом: «Я его беру!» — «А потом куда?» — «Да ты что, у меня его с руками оторвут, считай, две машины у меня в руках!» И на все суточные купил этот крест».

Андрей Широков: «Обратный путь занял у нас почти сутки. Поэтому, когда в Шереметьеве нас проверяла родная таможня, а мы с Лебешевым и Адабашьяном стояли небритые, напившиеся кубинского рома, и терпеливо ждали, когда таможенники закончат копошиться в моем чемодане (а я вез домой как сувениры красочные полиэтиленовые пакеты, поскольку тогда у нас они были большой диковиной), Никита Михалков, который встречал нас, не выдержал: «Что вы там роетесь? Посмотрите на их лица — могут эти люди привезти что-нибудь еще?» Мы, едва держась на ногах, согласно кивали».

Владимир Досталь: «Проходит время, и уже в Москве испрашиваю: «Паш, как дела с крестом?» — «Торгуюсь!» Еще время проходит. Я снова: «Паш, ну как крест?» Вздохнул: «Советуют распилить и продавать частями!» Кажется, год он занимался этим крестом, но так и не купил в результате своего «изумрудного бизнеса» ни одной машины…»

Татьяна Друбич: «Дома, в Москве, Паша послал меня к ювелиру, и тот сказал, что вся наша покупка ничего не стоит, все — фуфло! Когда я передала его ответ Паше, он страшно разозлился, он меня возненавидел! Хотя, наверное, злиться надо было мне, ведь он где-то раскопал этих колумбийских «ювелиров». Было очень смешно! Так эти стекла до сих пор и лежат у меня где-то — как память о съемках в «Избранных».