Павел Лебешев: «…Как говорит про меня моя жена Наташа: «Он все проверяет методом проб и ошибок: На собственном организме». Она права. Только я выводов не делаю. К сожалению. Или — сделаю, а потом ими не пользуюсь!..»

Татьяна Друбич: «Паша был очень страстный человек — причем градус этой страсти никогда не микшировался. Отличие тогдашних художников от нынешних заключается в том, что сейчас все слишком нормальные, а тогда это были безумцы. Паша был безумец и интересен был своим безумием. В то же время он — один из самых простых людей, каких я знаю, предсказуемый абсолютно».

Олег Меньшиков: «Павел Тимофеевич был крупной, яркой фигурой, но совсем не подавлял своей монолитностью. У него это напрочь отсутствовало — он никогда себя не «нес», Никем не представлял, был сиюминутен абсолютно, вел себя так, словно до этой секунды не было ничего, а после этого что будет… увидим!»

Сергей Соловьев: «Про себя Паша говорил так: «Я — помесь русского и еврея, взятых в самых крайних своих проявлениях». Это — чистая правда».

Татьяна Друбич: «У каждого из нас есть рефлексы и инстинкты, подсознание и сознание, его контролирующее. И чем больше человек способен подавлять свои инстинкты, тем более совершенным его принято считать. Паша был удивителен тем, что всегда следовал инстинктам, был крайне импульсивным, рефлекторным. Он себя никогда не подавлял! Наверное, только тогда, когда стоял за камерой, — тут он и был «человеком совершенным».

Андрей Широков: «Лебешев весь для меня — обаятельный большой ребенок. Он категорически не хотел делать операцию на глазах, говорил: «Вы — что? Хотите мой талант убрать?» В головке камеры был такой «стаканчик», куда он обычно клал свои очки. Адабашьян однажды запудрил их гримерной пудрой и положил обратно. Лебешев надел очки и… закричал от испуга! Видимо, решил, что совсем ослеп».

Сергей Соловьев: «У Паши было очень плохое зрение. Как Бетховен — глухой композитор, так Лебешев — слепой оператор. Паша в чистом виде — Бетховен операторского искусства. Я был поражен, открыв степень этого, согласитесь, странного для оператора недостатка.

Как-то мы сидели в одесском дворике на крыше камервагена, дожидались режимного времени, чтобы снять через окно, как внутри квартиры расхаживает наш герой. Квартира была на расстоянии десятка метров от нас. Я хорошо видел актеров, давал им указания. Через десять минут уже снимать, горят приборы, мы ждем, проникнувшись общим лирическим состоянием.

— Вот эти окошки? — вдруг тихо спрашивает Паша.

До меня с трудом доходит странность вопроса — мы часа два уже репетируем! — и я холодею от ужаса.

— …И ты видишь, что в них происходит? — так же тихо продолжает спрашивать меня он. — А я вот ни хрена не вижу… никаких окошек! Вижу, ореолят какие-то рыжие пятна, и больше ничего!»

Дмитрий Месхиев: «…Его непосредственность — в характере, манерах, голосе — выдавала в нем большого ребенка, хотя он вряд ли обрадовался бы, узнав об этом. Лебешев всегда хотел быть большим, брутальным, мощным — и это у него тоже получалось замечательно. При своей далеко не красавчиковской внешности он был абсолютный красавец! В него моментально влюблялись все!»

Роман Балаян: «Паша — покоритель женских сердец! На слабый пол Лебешев действовал магически. Стоило женщинам, даже не имеющим отношения к кино, поближе познакомиться с Пашей или хотя бы понаблюдать за ним несколько минут, как они раз и навсегда превращались в его безоговорочных поклонниц. С особенным обожанием к Паше относились актрисы, которых он снимал, — все, без исключения! При нарочитой, напускной Пашиной грубоватости они своим тонким женским чутьем тотчас угадывали в нем нежнейшую душу. Поэтому даже когда он матерно выражался в компании женщин, ему это прощалось, а нам — нет. Видимо, они понимали, что для Паши мат — это наиболее емкий и удобный способ вы-разить совсем не матерные мысли, а иногда всего-навсего слова-паразиты, что-то вроде междометий…»

Андрей Широков: «Павел Тимофеевич замечательно умел материться — так, что это совершенно не воспринималось окружающими как брань. В Берлине мы познакомились с писателем Василием Катаняном и его супругой. Лебешев и с ними разговаривал в своей обычной манере, чего они даже не замечали сначала. И только случайно, вдруг, кто-то из них заметил: «Павел Тимофеевич, как вы очаровательно ругаетесь матом!»

Владимир Ошеров: «Паша любил крепкие выражения и не стеснялся стимулировать съемочный процесс разнообразной неформальной лексикой. Это получалось у него совершенно органично, было сдобрено обычным его юмором и никогда никем не воспринималось как оскорбление или знак высокомерия — только лишь как часть работы. Однажды, в 90-е годы, уже став знаменитостью, по существу, самым известным широкой публике оператором, Паша был приглашен на какое-то телевизионное ток-шоу. Ведущий игриво спросил его: «Павел Тимофеевич, говорят, что вы не стесняетесь употреблять ненормативную лексику на съемочной площадке. Это правда?» Паша на секунду потупил глаза и сказал: «Нет, что вы! Я-то ничего, а вот есть такой оператор Володя Ошеров, так вот он действительно виртуоз по этой части, можно заслушаться! Куда мне до него!» Не могу сказать, что мне было неприятно услышать такое. Мне даже нравилось пересказывать эту историю моим иностранным знакомым. Рассказ пользовался успехом, и я даже подумывал включить этот фрагмент Пашиного выступления в свой деморолик — наряду с образцами своей операторской работы…»

Дмитрий Долинин: «Во время его веселых матерных эскапад вдруг, бывало, глянешь ему в глаза и увидишь что-то совсем иное: детское, незащищенное, нежное. Да и как человек, лишенный нежности, мог бы так темпераментно исполнить «Неоконченную пьесу для механического пианино»? А без детского азарта можно ли было так лихо и потрясающе снять «Своего среди чужих»? Мне всегда казалось, что за лебешевской победительностью скрывается ранимый, сомневающийся человек, который с помощью своего застольного балагурства, громогласности и словесной напористости обороняется от людской жестокости и пошлости. Прилюдно он был нежен только со своей огромной собакой — сенбернаром Егором. Наверное, это о многом говорит…»

Михаил Жердин: «Однажды он услышал, что у кого-то остался больной щенок сенбернара и его хотят усыпить. Тимофеич рванул со съемок за этим щенком, привез его — тот даже не мог стоять, такой был слабый… И мы всей группой его выкармливали. Потом щенок вырос, поправился, стал огромный красивый пес и… сделался точной копией Тимофеича: взгляд, походка… Тимофеич им гордился, говорил: «Егор у меня все команды знает!» Но Егор так никогда и не выполнил ни одной его команды, только смотрел недоуменно — дескать, какие команды, я тебя и так люблю! Время тогда было трудное, а Тимофеич доставал для Егора самое лучшее мясо, сырки глазированные — возился с ним как с ребенком…»

Роман Балаян: «Как-то признался мне, что Егор — пожалуй, единственное существо на свете, чье отношение к нему никогда не менялось: он искренне любил своего хозяина и был ему по-настоящему предан.

Я хоть и не сенбернар, но тоже всегда любил, люблю и буду любить Пашу Лебешева».

Олег Меньшиков: «…Чем больше я его узнавал, тем быстрее менялось мое представление о нем. Хмурый? Ничего подобного, когда он улыбался — улыбка преображала его лицо, оно начинало светиться! Умудренный жизненным опытом? Ребенок, которому не больше пяти лет (порой мне казалось, что я старше его)».

Никита Михалков: «В нем уживались сумасшедший детский эгоизм и — одновременно — такая же детская нежность. Мог обидеться на то, что ему не тот кусок дали, хотя, когда готовил сам, всех сажал за стол, кормил всех и наслаждался этим процессом».

Юрий Любшин: «Лебешев часто устраивал у себя в номере ужины. После работы — по приглашению или как бы невзначай — можно было заглянуть в номер к Лебешеву, и — голодные сны уходили от нас в эти прекрасные вечера!»

Дмитрий Месхиев: «Паша жил как истинный эпикуреец — казалось, это плохо сочетается с талантом оператора, но у него в характере все каким-то чудом дополняло друг

друга. За это его и любили — за то, что он был парадоксально не сочетаем сам с собой! Был необычайно широк, щедр и при этом жаден и даже скуп. На него вдруг находили «приступы скупости» — он начинал экономить, стремился кого-то надуть… Помню, когда, снимая «Над темной водой», мы жили в экспедиции, деревенские мужики продали нам уже зарезанную свинью. И когда мы с Пашей стали делить купленное мясо, он все хорошие куски откладывал себе, а все плохие — мне (держа при этом под мышкой какой-то пакетик). И когда я наконец возмутился, он тотчас протянул мне этот пакетик: «А зато тебе печенка!»

Элисбар Караваев: «Паша снимает «Запретную зону» с Колей Губенко. Перед дублем заходит разговор о том, как… правильно готовить утку. Паша рассказывает: «Утку надо взять жирную! Яблоки берутся зеленые, самые жесткие… Начиняешь ее яблоками, зашиваешь…» Режиссер вмешивается: «Мы готовы снимать?» — «Да-да, готовы!…И ставишь в духовку». — «Мотор! Камера! Сняли!» — «…достаешь эту утку, поливаешь ее собственным соком и…» — «Паш, мы снимем еще что-нибудь сегодня?» — «Да, я готов!…И снова — в духовку на медленный огонь!»

Андрей Широков: «Сейчас в это верится с трудом, но были времена, когда Лебешев не знал, что такое вырезка. Для фильма «Тигры в жизни второклассника Семенова» мы снимали цирковых тигров в Новокузнецке — там выступало двенадцать гигантских уссурийских тигров. Естественно, камера всегда стояла за решеткой, но скоро Лебешев к ним привык, и когда его пригласили выступить в школе перед детьми, он пошел туда… с маленьким тигренком. И вышел на сцену, как Казимир Алмазов из фильма «Укротительница тигров», гордо ведя тигренка за собой на цепи, как собачку.

Однажды дрессировщик тигров предложил нам взять любое мясо из тигриного рациона. Павел Тимофеевич тупо посмотрел на сложенные в огромном холодильнике туши и сказал мне: «Идем!» Мы схватили такси и поехали в самый крупный новокузнецкий гастроном. Зашли в мясной отдел и кинулись к стенду, на котором была схема разделки туши: «кострец-бедрец» и т. д. Но слова «вырезка» там не было. Тогда спросили у продавца, и он объяснил нам наконец, что такое вырезка и где она находится…»

Роман Балаян: «Паша — гурман и повар. Нахваливал яства и любовался ими так, будто это любимые женщины. Особенно если готовил сам. Он «одушевлял» еду, восторгался ею — ее красотой, ароматом, цветом и вкусом, — предвкушал и вкушал ее с таким удовольствием, словно открывал новый, доселе неведомый ему мир. Приготовление еды для него становилось настоящим священнодействием — она творилась, создавалась им легко, с радостным наслаждением, а дымящиеся на тарелке готовые блюда немедленно преображались в Их Величества Яства!»

Эдуард Гимпель: «…Лебешев очень любил котлеты моего приготовления. Он называл их «еврейские». Я не добавлял в них ни лука, ни чеснока. Они обваливались в сухариках, жарились только на оливковом масле и получались очень нежными и сочными. Паша, когда их ел у меня, был в восторге. И однажды решил приготовить их сам. Но при этом постоянно звонил мне и спрашивал: «А если я в эти котлеты положу немножко кинзы?» Я говорил: «Конечно, положи». Спустя пять минут он звонил снова: «А ты мне можешь объяснить, почему ты не кладешь туда чеснок — ведь котлеты без чеснока невкусные!» Я отвечал: «Положи чеснок, пожалуйста!» Через десять минут он звонил снова и кричал в трубку: «Я не понимаю, как можно готовить котлеты без лука!!!» И я сдавался: «Да клади чего хочешь! Только это будут уже другие, твои котлеты, только и всего». У него на

кухне стоял огромный таз, и туда ручной мясорубкой он крутил фарша столько, будто собирался кормить полк солдат. Он всегда и все готовил в таких количествах!»

Александр Адабашьян: «Поначалу вся Пашина кухонная утварь умещалась в одном деревянном ящике и ездила в экспедиции вместе со съемочной аппаратурой, но с появлением грилей, аэрогрилей, разнообразных микроволновых печей и прочих технических достижений в кулинарии Паша занимал ею уже четыре или пять ящиков (почти столько же, сколько занимала съемочная аппаратура)».

Сергей Соловьев: «Что же касается кулинарных талантов Паши, то готовил он действительно грандиозно. Есть такая специальная операторская машина — камерваген. Когда группа отправляется в экспедицию, туда загружаются камера и все приспособления к ней — оптика, рельсы, тележка, штативы, панорамные головки. Все это Паша тоже, в общем, прихватывал с собой, но этот экспедиционный груз был для него не главный. Главный составляли агрегаты для приготовления пищи: колоссальных размеров гриль (не иначе как его конструировали где-то но специальному Пашиному заказу); все типы кастрюль, какие только есть в природе, причем особо ценились кастрюли скороварные, похожие на некие промышленные турбины; все виды сковородок. В любых катаклизмах и при всех сложностях экспедиционной судьбы эта часть груза береглась и ценилась больше всего на свете!»

Юрий Любшин: «Ассистенты, механики и второй оператор перед отъездом в экспедицию всегда очень внимательно следили за большим черным ящиком (иногда их было два!). Это были таинственные ящики без наклеек. Тяжелые. Люди со стороны или новички в группе, вынужденные тащить их до поезда, а потом до гостиницы, порой раздраженно спрашивали: «Что это такое?» И получали от нас многозначительный и угрожающий ответ: «Это — кухня Павла Тимофеевича!» Вопросы кончались. Дальше ящики несли в тишине. Это было святое!»

Алина Будникова: «…Паша целенаправленно двигался по своей стезе — и в жизни, и в творчестве. Шел напролом — как бульдозер по тайге. И умел по-детски радоваться всему при этом — его так легко было обрадовать!»

Андрей Широков: «Лебешев умел танцевать два танца. Первому — сиртаки — он научился благодаря своему другу, кинорежиссеру и греку по происхождению Маносу Захариасу. Вдруг у Лебешева менялась фигура, появлялась талия, расправлялись плечи… Но обычно его хватало на несколько па. Еще он мог замечательно танцевать «семь сорок» — засовывал пальцы за воображаемые подтяжки и, поражая всех, отплясывал настоящий еврейский танец! Это случалось в самые неожиданные моменты, в основном от радости».

Эдуард Гимпель: «…Андрей Разумовский снимал фильм «Тигры в жизни второклассника Семенова», а мы с Пашей тогда одновременно работали на четырех картинах. Паша улетел в Новокузнецк к Разумовскому, а я остался в Москве, заканчивая предыдущие картины. Я чувствовал себя не очень хорошо, мне делали инъекции, которые плохо рассасывались, — сидеть было практически невозможно. И вдруг рано утром — звонок из группы Разумовского: «Вы завтра вылетаете в Новокузнецк, Лебешев вас вызывает срочно!» Вечером звонит Паша: «Я тебя жду, встречаю днем, обязательно прилетай!» Отвечаю: «Пять часов лета, а я сидеть не могу!» На что Лебешев опять: «Встречаю завтра!» Делать нечего — полетел. Новокузнецкий аэропорт. Паша, радостный, усаживает меня в машину, едем. Приезжаем в местный цирк, и он ведет меня к клеткам с тиграми. Заходим в вольер, где кувыркаются маленькие тигрята. Паша берет одного из них на руки, протягивает мне: «Посмотри, какая красота!

Где ты еще такое увидишь?!» Оказывается, я летел, чтобы увидеть этих тигрят!»

Алина Будникова: «Он очень спонтанный был человек во всем — и в радости, и в негодовании — такой, если угодно, «рыжий клоун». Паша очень любил быть в центре внимания, заниматься разнообразной «общественной деятельностью».

Юрий Любшин: «Суточных в экспедиции хронически не хватало. Чтобы свести концы с концами, мы занимали у него, — и я не помню, чтобы Лебешев когда-нибудь нам отказал. Он, разумеется, помнил, кому одалживал, приходилось считать деньги — у него подрастали два сына, а владеть нефтяной скважиной было в то время еще немодно. Но тем не менее у него занимали еще и еще, часто без отдачи. Исключительное гостеприимство Павла Тимофеевича тоже требовало средств. Поэтому порой денег не хватало и ему. Он брал взаймы и… тут же одалживал их другим людям».

Татьяна Друбич: «У него была потребность пропустить через себя как можно больше денег — чтобы потратить их на других. У него существовал своеобразный «внутренний распределитель»: он мог запросто отобрать у тех, кто, по его мнению, и так не бедствовал, чтобы помочь тому, кто в этом действительно нуждался. Он и здесь следовал инстинктам, что, в общем, наверное, отличало его от человечества в целом».

Сергей Соловьев: «Замечательно искусство Паши брать взаймы! Когда я получил первые свои большие деньги за «Егора Булычева», то на следующее же утро, без десяти восемь, он был у меня. Вообще-то я человек неприхотливый, могу терпеть и холод, и голод, и полное отсутствие бытового комфорта; единственное, чего не переношу, — лишения сна. Если хоть немного недоспал — ничего не соображаю, чувствую себя как после тяжелой болезни…

Паша все это знал наверняка: и то, что я вчера получил деньги, и что, невыспавшийся, теряю дар соображения, и что в восемь открываются сберкассы, в том числе и та, где лежали мои деньги. Когда я спросонья открыл ему дверь, Паша, не дав мне опомниться, сразу перешел к делу:

— Немедленно нужны четыре тысячи шестьсот тридцать два рубля сегодня до двенадцати часов дня…

— У меня нет…

— Как нет? Ты же вчера получил!

— Получил. Но они в сберкассе.

— Пойдем в сберкассу! А в двенадцать, ну может быть, в половине первого — практически через шесть часов с минутами! — я все верну…

Паша привел меня, сонного, в сберкассу, где под изумленными взорами кассиров я снял практически все, что получил за «Булычова», и отдал Паше… Конечно же, ни в какие двенадцать часов ни дня, ни ночи я его уже не увидел. И — в половине первого тоже. Деньги, правда, Паша всегда отдавал. Не сразу. Но отдавал. Эти я получил через… четыре года.

Не менее замечательно разворачивался аналогичный сюжет с Георгием Ивановичем Рербергом, личностью также романной.

Мужчина из себя Георгий Иванович был видный, слегка томный, вальяжный и красивый. Впервые увидев его, я был просто сражен перечисленными качествами, столь полно собранными в одной отдельной личности. Дело было в Ялте, в апреле. Было уже довольно жарко, мы выбирали натуру. Вдруг из кустов вышел человек в белых штанах, белом пиджаке и накинутой на плечи дубленке. Это и был Георгий Иванович, приехавший в Ялту отдохнуть, завершив труды по «Дворянскому гнезду». Гоша был невесел. Оказывается, перед отъездом его где-то на студии случайно обнаружил Паша и тут же ласково объяснил товарищу, что ему, Паше, срочно нужны три тысячи

пятьсот двадцать четыре рубля (что составляло примерно сто процентов Гошиных постановочных), которые он непременно вернет ровно через два дня. Через два дня деньги Рербергу были не нужны, а вот к возвращению из отпуска, сказал он Паше, пусть они непременно будут.

— Какие разговоры?! — воскликнул Паша, ласково укладывая в карман написанную Рербергом доверенность на получение постановочного вознаграждения.

Немаловажный штрих: Гоша и Паша — близкие друзья, причем Гоша исторически выступал в роли старшего друга. Он раньше начал: когда Паша был еще только и. о. гения, Гоша уже ходил в полноправных гениях, что определилось сразу же после выхода в свет «Первого учителя» — его первой с Кончаловским картины, действительно виртуозно снятой.

Спустя месяц Гоша вернулся из отпуска.

— Какие деньги? — изумился Паша, с непониманием глядя на старшего друга и учителя полным чистоты и искренности взглядом. Когда Паша хотел кого-нибудь сразить искренностью полного непонимания того, о чем спрашивают, он всегда смотрел так вот, поверх очков, своими по-детски беззащитными голубыми глазами.

Гоша онемел; хоть он и сам не робкого десятка, но такого в его жизни не было! Кончилось тем, что в течение пяти лет Паша, вздыхая, по крохам и капелькам, возвращал Гоше его же собственные деньги, ведя при этом аккуратнейшую бухгалтерию. Гоша ходил к Паше как в мосфильмовскую кассу — с регулярностью два раза в месяц, в аванс и получку, — и тот по чуть-чуть, аккуратно изымая действующие налоги, отмеривал Гоше то, что ему положено было получить разом за действительно великолепную операторскую работу в «Дворянском гнезде».

Роман Балаян: «Лебешев и деньги — особая тема. Он любил их. Так же страстно и безоглядно, как и тратил, расставался с ними. Помню, сидим в ресторане Дома кино большой компанией. Появляется Паша, целует всех, кроме меня. «Ты чего, толстый, меня не целуешь?» — спрашиваю. «А чего ты рассказываешь, будто если Паше сказать, что у ВДНХ под камешком пятьдесят долларов лежат, то Паша бегом побежит за ними аж из Дома кино. Говорил?» Я: «Говорил. Но это три года назад было, а сейчас я бы сказал, что сто долларов». Паша, целуя: «Ну, сто — другое дело! За сто, конечно, побежал бы».

Или еще случай. Сидим там же, человек пятнадцать. Как всегда, угощает Паша. Невдалеке за столиком расположился Гоша Рерберг с друзьями. Паша пошел к ним. Возвратившись через несколько минут, пояснил: «Заплатил за Гошкин стол — пусть гуляет!» Еще через полчаса Рерберг, проходя мимо нас к выходу, говорит мне: «Ромка, что ты с ними сидишь, поехали домой ко мне, музыку послушаем!» Я, не желая идти, говорю: «Гоша, не могу, нам с Пашей после ресторана надо в одно место еще». И подмигиваю Паше. А тот, и не собираясь меня поддерживать, говорит вдруг: «Да иди, чего ты!» Я опята повторяю Рербергу про «одно место с Пашей», а Лебешев снова: «Иди, ладно». В результате Гоша все-таки ушел без меня, а Паша на мое недоумение: «Толстый, ты чего, я же тебе моргал!» — как ни в чем не бывало отвечает: «Лучше бы пошел с ним и напомнил, что он мне пятьдесят долларов уже два года как должен». В этом весь Паша: только что бросил им на стол двести, а долг в пятьдесят двухгодичной давности забыть не в силах…

В годы молодые денег катастрофически не хватало, поэтому Пашино обычное настроение тогда — где взять, у кого занять? Он постоянно был кому-то должен — что, впрочем, его совсем не угнетало, а скорее наоборот — веселило».

Элисбар Караваев: «Деньги в руках и карманах не держались — приходило много и тотчас уходило. Так было, когда мы получали по двести рублей зарплату, и

продолжалось, когда Пашины гонорары измерялись уже в тысячах долларов. Когда пришло новое время, Паша полюбил машины».

Юрий Любшин: «Где-то в году 1982-м у Лебешева появилась первая машина, далеко не новая «копейка» синего цвета, купленная у сценариста Гребнева. Откуда у него появились права, я лично не знаю. Глядя на дорогу через толстые линзы очков, вцепившись в руль, Павел Тимофеевич носился на ней с ужасной скоростью, рискуя ежеминутно разбиться».

Михаил Жердин: «У него была крайне интересная автомобильная жизнь. Первую машину — «жигули» — он купил году в 1982-м, даже не имея прав. Зима была, а у него — абсолютно «лысая» резина. Разумеется, его то и дело останавливали гаишники, он каждому из них давал десять рублей и ехал дальше. И те его чрезвычайно «полюбили» — проезд по трассе от студии до дома каждый день обходился ему в сорок рублей. Однажды Тимофеич решил их объехать. Долго петлял по боковым улицам и наконец выехал… точно перед постом ГАИ!»

Андрей Широков: «Он был лихим водителем. Мы с Адабашьяном даже придумали теорию — он быстро ездит потому, что не видит (из-за плохого зрения) потока машин и думает, что шоссе свободно. А самой первой его машиной была «копейка» синего цвета — такого же, как грузовики, которые развозили продукты. Мы с Адабашьяном хотели вырезать трафарет и приклеить на капот лебешевской машины надпись «Продукты». Машины были второй его страстью, после еды».

Юрий Любшин: «Как-то с механиком камеры Андреем Широковым мы напросились к нему в машину доехать до Обнинска, где снималась картина «Серафим Полубес и другие жители Земли». Выезжая с «Мосфильма», Павел Тимофеевич сообщил, что, мол, хватит, поедем спокойно, километров 80. Добравшись до Мичуринского проспекта, который находится в пяти минутах езды от студии, он вдруг громко заорал, нажал на газ… и, закрыв глаза, мы с Андреем обнаружили себя в Обнинске через какие-то полчаса. С нормальной скоростью мы попали бы туда в лучшем случае часа через полтора. Ехать медленно не получилось. Просто не выдержал.

Через некоторое время у Павла Тимофеевича все же случилась авария: на скорости 120 км в час лопнула рулевая тяга, и они с тем же Андреем Широковым, перелетев глубокий кювет, оказались в поле пшеницы. Приехавшие гаишники сообщили, что если бы машина двигалась со скоростью хотя бы 118 км в час, то они оказались бы как раз в кювете, без всяких шансов на спасение. Но после аварии он не стал ездить медленнее. Не получалось.

Никита Михалков: «Паша был настолько мощной личностью, что переделать его было невозможно — приходилось с чем-то мириться, что-то ломать… Но он настолько был обаятелен и талантлив, что эти временные раздражения и ярость забывались, когда дело касалось творчества. Потом снова всплывали, потому что он опять выкидывал что-то такое, что хоть святых выноси. Если бы он не был так увлечен профессией и не владел ею, то, наверное, Паша был бы человеком проблемным (впрочем, как и я). Профессия нас хранила».