В тот день наступила очередь Лаборанта дежурить у печи. Каждую ночь он уходил ловить нарушителей, каждую ночь возвращался в казарму ни с чем, но отнюдь не чувствовал усталости, сохранял беспримерную бодрость, и даже красные прожилки, затянувшие его глаза не хуже паутины или рыбацкой сети, больше напоминали пестрядь алых, желтых и синих цветов, что распускаются по весне на тучных лугах. Глаза Лаборанта лучились полнотой, будто два цветущих сада с дорожками, по которым прогуливаются разноцветные толпы. И с толпами в глазах Лаборант продолжал неустанно следить за Ученым и Пианисткой. Он досконально изучил распорядок Ученого и Пианистки, разгадал все их уловки и секреты. Каждый день заключенные собирались в столовой на обед, и Лаборант заметил, что Ученый с Пианисткой больше не садятся обедать рядом, как раньше, не подкладывают друг другу украдкой кусочки повкуснее, наоборот, чем больше вокруг чужих глаз, тем они дальше друг от друга устраиваются.

Теперь и в столовой, и на работе Пианистка старалась держаться рядом со мной, рассказывала про детство, как училась музыке, играла на фортепиано. Говорила, что она была самой молодой пианисткой в провинции, поэтому все народные концерты неизменно открывались ее исполнением на рояле, и всякий раз, когда она выходила на сцену, садилась за рояль и начинала играть «Большой паланкин», «Цветок жасмина» или «Синее небо свободы», зрители смотрели на нее внимательно и удивленно. Посматривая в зал, вместо бесчисленных глаз Пианистка видела стаю чернокрылых птиц, в любую минуту готовых на нее наброситься, особенно когда звучал революционный «Марш добровольцев» и пальцы ее подскакивали, летали по клавишам, быстрые, точно капли летнего дождя в горной глуши, и звуки рояля превращались то в ружейные залпы, то в треск канонады, то в пение горна, то в топот боевых коней, то в рев побоища и крики «ура», а аплодисменты в конце гремели, будто неуемная гроза, перенося Пианистку в чудесный и сладостный сон.

Она была представительницей первого поколения музыкантов, воспитанных молодой республикой. И романтика музыки навеяла Пианистке сон, который повторялся семь ночей подряд. Во сне она слышала голос: на следующем выступлении замени один номер в программе, и тогда скоро найдешь своего суженого, а потом голос отчетливо назвал ей имя суженого, которого она будет любить до конца жизни, и было это имя Ученого. В следующий раз Пианистка выступала на банкете в честь шестидесятилетия главы провинции. Главу провинции пришли поздравить закаленные в боях ветераны и старые революционеры. А выступление Пианистки должно было настроить высоких гостей на торжественный и праздничный лад. И пока гости поднимали бокалы и произносили тосты, Пианистка села за рояль, чтобы исполнить три произведения, сначала она сыграла «На фронт!», потом «Бушуй, любимая река». А дальше на очереди был известный всем революционный «Марш добровольцев». Но, взяв первые аккорды, Пианистка вспомнила сон, который видела семь ночей подряд. И вместо «Марша добровольцев» начала играть «Грезы любви» венгерского композитора Ференца Листа. Пианистка играла Листа, которого публика никогда раньше не слышала, мелодия струилась по залу, точно ласковый ручеек. Когда Пианистка закончила, зал разразился бурными аплодисментами, и лицо ее горело под пламенными взорами революционеров и ветеранов.

На второй день к ней пришли и сказали, что она должна в течение трех суток прибыть с вещами в зону перевоспитания на берегу Хуанхэ. Пианистка приехала в зону перевоспитания, чтобы отыскать здесь своего суженого. Они как два яблока с разных яблонь: пока висели на ветках, не суждено им было встретиться, но вот черви подточили яблоки, они упали на землю и прикатились друг к другу. Прикатились друг к другу и попали под прицел Лаборанта. Лаборант сообразил, что Пианистка ищет моей компании только для отвода глаз. Лаборант знал о встречах Ученого и Пианистки, он мог в любой момент выдать их распорядок Мальчику и разом получить два десятка малых цветков. Но когда Лаборант уже приготовился донести, Ученый перестал складывать палочки на чашке одну подле другой, дни шли, а Лаборант все не мог увидеть такую картину, чтобы Ученый с Пианисткой, раздевшись догола, лежали на земле, объятые огнем любовной страсти. Лаборант мечтал увидеть, чтобы они, сбросив одежду, предавались бесстыдному разврату, хотя бы один раз увидеть ее своими глазами, а потом донести Мальчику и получить награду, забрать двадцать малых цветков и приклеить над столом. Лаборант еще ни разу в жизни не любил женщину. Он мечтал увидеть картину разврата так сильно, как изжаждавшийся мечтает о глотке воды. Но пока он мечтал, кто-то успел донести раньше него, и начальство выволокло нарушителей из пересохшей ложбины.

Узнав, что Ученого с Пианисткой поймали, запыхавшийся Лаборант примчался к воротам, но увидел только, как подвода с Ученым, Пианисткой и начальством растворяется на горизонте, похожая на жирную точку, что катится вдаль по бесконечной грунтовой дороге. Небо затянуло густыми тучами, а послеполуденное солнце напоминало костер, который никак не хочет заниматься, только слабые огоньки тлеют в клубах изжелта-черного дыма. Люди расходились, унося на лицах радость и изумление. Изумление оттого, что Ученый с Пианисткой развлекались и блудили у них под самым носом, а радость оттого, что на девяносто девятом участке произошло такое большое событие, теперь не придется изо дня в день жить только рубкой дров, выплавкой стали и поисками железа. Наконец появилась новость, которую можно долго обсуждать и вспоминать, как вспоминаешь недосмотренное представление. Лаборант прибежал, остановился у ворот на том самом месте, где недавно стояла подвода, посмотрел налево, потом направо, и лицо его сделалось серым от потерянности и оторопи, вроде свинцовых туч над нашими головами, не желавших пролиться дождем или просыпаться снегом.

— Кто донес? — он не то спрашивал, не то говорил сам с собой. — Кто донес Мальчику?

Последние заключенные у ворот покосились на Лаборанта и молча побрели кто куда.

— Как они узнали? — Лаборант подошел ко мне. — Кто донес наверх?

У ворот никого не осталось, мы с Лаборантом вернулись в лагерь, дверь в дом Мальчика к западу от ворот была закрыта. Две мягкие книжные обложки, скрутившись, лежали под окном, похожие на огромные листья, опавшие с дерева и прибитые ветром к дому. Лаборант все спрашивал, кто донес на развратников Мальчику и начальству, твердил, что, кроме него, ни одна живая душа на девяносто девятом участке не знала о связи между Ученым и Пианисткой.

— На участке больше сотни пар глаз, — холодно оборвал я Лаборанта.

— Надо было раньше идти к Мальчику. — Лаборант то сжимал, то разжимал кулаки, терзаясь горечью и досадой, разжимал и снова сжимал, и ладони у него за спиной напоминали двух коршунов, что не могут решить, взлететь им или остаться на земле. — Двадцать красных цветков коту под хвост. Были мои, а теперь достались другому.

Лаборант шагал к казармам, не прекращая бубнить, точно упущенные цветки — самая страшная неудача во всей его жизни, намного страшнее решения отправиться на перевоспитание вместо научного руководителя.

И Лаборант стал выяснять, кто донес на Ученого с Пианисткой, кто увел у него из-под носа законные двадцать цветков. Несколько дней он под разными предлогами заходил то в одну казарму, то в другую, проверял ряды цветков на стенах, смотрел, не прибавилось ли у кого в строю два десятка красных цветков. Мальчик говорил, что всем заключенным нужно приклеивать свои цветки над столом или над тумбочкой, чтобы соседи по казарме следили друг за другом и могли подтвердить законность происхождения награды. Стало быть, человек, опередивший Лаборанта с доносом и заполучивший два десятка малых цветков, должен был радостно присоединить новобранцев к своему строю, чтобы все видели — это он изобличил Ученого с Пианисткой, и если бы не его донесение, то неизвестно, сколько бы еще они развратничали под самым вашим носом и до какого бесстыдства дошли. Вот он приклеит свои цветки, и Лаборант тотчас вычислит, кто его обскакал. Лаборант каждый день, будто инспектор, осматривал стену у моей тумбочки, у тумбочки Богослова и десятка других заключенных, которые страстно мечтали заработать цветки и выйти на свободу, постоянно искал повод заглянуть в чужие казармы. Не обделил вниманием и женскую казарму, просил у женщин иголку с ниткой, чтобы заштопать штаны, а сам смотрел, не появился ли на стене новый ряд с красными цветками. Он давно сосчитал и много раз перепроверил свои расчеты: пять малых цветков меняются на один большой, пять больших меняются на одну пятиконечную звезду, а накопив пять звезд, заключенный освобождается из зоны перевоспитания и может вернуться домой. Чтобы получить пять звезд, нужно заработать двадцать пять больших цветков или сто двадцать пять малых. Многие заключенные, испугавшись такой цифры, заранее опустили руки и не старались с прежним упорством и рвением заработать красные цветки. Но не так Лаборант — он верил, что должное усердие рано или поздно принесет ему сто двадцать пять малых красных цветков. У Лаборанта было уже двадцать пять цветков, на нашем участке его строй шел третьим по численности: в строю у первого места собрался тридцать один цветок, у второго их было двадцать семь. И Лаборант понимал: кто вывесит на стену три десятка малых или шесть больших цветков, тот и увел награду у него из-под носа. Он не думал сводить счеты с более удачливым конкурентом, только хотел узнать, как ему удалось разоблачить Ученого и Пианистку. И спросить, видел ли он такую картину и такую сцену, чтобы Ученый с Пианисткой в голом виде предавались разврату.

Но Лаборант так и не смог вычислить, кто донес на развратников.

Не увидел, чтобы в чужом строю вдруг разом прибавилось два десятка красных цветков. Отчаявшись, Лаборант скис и поник, словно обокраденный хозяин, который не может сыскать вора. Он заступал на работу, когда положено, заканчивал по свистку, но с утра и до самого вечера ходил, повесив голову, угрюмый и молчаливый. Ворота, за которыми маячили двадцать цветков, в один миг захлопнулись перед самым носом Лаборанта, словно дорогу, по которой он шагал, вдруг наглухо перекрыли.

В награду за поимку Ученого с Пианисткой девяносто девятому участку выдали еще пятьдесят цзиней свинины и тридцать цзиней говядины и баранины. И люди несколько дней выплавляли сталь, пировали мясом, проводили холодную зимнюю нору в веселой суматохе, в радостных хлопотах, и каждый день был точно новогодний праздник. Мужчины обшаривали казармы сверху донизу в поисках железной утвари, а в остальное время сидели вокруг печей, грелись и перемывали развратникам косточки. Женщины по очереди дежурили на кухне, а в свободное время тоже приходили к печам перемыть развратникам косточки. Новая тема для разговоров и мясные блюда в столовой радовали девяносто девятый участок несколько дней подряд, а потом на участке закончилось железо, — кроме нужных в поле лопат, мотыг, плугов и сеялок, всю железную утварь давно переплавили, переплавили и кухонные кочерги, и всевозможные замки вместе со скобами, и даже гвозди из оконных переплетов. Чтобы топить плавильные печи, заключенные вырубили все деревья в округе. Теперь в ясную погоду с любого места было видно вдаль на несколько десятков ли. От деревьев остались только рассеянные по пескам бледные пеньки, под солнечными лучами похожие на бесчисленных детенышей солнца, что вылупились из земли. Запахи древесной стружки и ржавчины, приправленные то снегом, то солнечными лучами, расплывались по участку и необъятным пескам. И чтобы подстегнуть массовую выплавку стали, наверху решили урезать заключенным паек и вместо сорока пяти цзиней зерна в месяц на человека выдавали всего двадцать пять цзиней. Полный паек возвращали тем участкам, которые аккуратно сдавали наверх две тонны стали в месяц или больше.

И если раньше на каждый прием пищи заключенному полагалась одна паровая пампушка из четырех лянов смешанной муки, теперь вес пампушки уменьшился до трех лянов, а из общего котла каждый заключенный получал только полчашки редьки с капустой — мяса на кухне вовсе не осталось, да и масла было кот наплакал.

Сверху направили ревизионный отряд, молодые дружинники ходили из казармы в казарму. В одной увидели на столе кружку из эмалированной жести — забрали кружку.

В другой увидели миску из эмалированной жести — заодно забрали и миску.

Увидели под койкой тесовый ящик, на ящике замок со скобой, сбили замок, сорвали скобу, бросили в большую плетеную корзину и с корзиной на коромысле двинулись к печам. По пути заглянули в сараи, посчитали людей, посчитали землю, оставили на двух человек по одной мотыге и одной лопате, а все лишние мотыги, лопаты, зубья от сеялок изъяли и унесли к печам.

В начале двенадцатого лунного месяца заключенные отправили в огонь последнее железо, которое удалось найти, а после сидели у остывающей печи и ничего не говорили, не играли в карты, не двигали камешки на шахматной доске. Еды не хватало, и не было новой стали, чтобы поменять ее в штабе на паек, поэтому на обед давали полчашки супа и двухляновую кукурузную пампушку, а ужин вовсе перестали готовить. Люди неподвижно сидели вокруг печей, не в силах пошевелиться, смотрели, как пылают и клубятся дымом плавильные печи на соседнем участке, а когда солнце почти закатилось, последние угольки в печи догорели и с Хуанхэ повеяло холодом, Лаборант, за несколько дней не сказавший ни слова, вдруг вскочил на ноги и прокричал:

— Я знаю, где искать железо! Если найду железо, какая мне будет награда?

Поникший Лаборант вдруг страшно разволновался, словно в кромешной тьме отыскал для людей огонь.

— Если я достану железо, участку вернут полный паек, за это вы дадите мне по одному цветку? — кричал Лаборант. — Я верну паек, только дайте мне каждый по цветку!

Лаборант оглядел толпу заключенных, но все молчали и смотрели на него, как на помешанного, тогда он бросил нам последний косой взгляд, повернулся и направился к воротам.

Побежал к Мальчику.