На девяносто девятом участке произошло эпохальное событие.

Лаборант и Мальчик тайно посовещались, а на другое утро ушли из лагеря, пока все спали. Через неделю вернулись, тоже с утра, когда заключенные еще лежали в постелях. С уходом Мальчика участок остался без начальства, и все законы временно утратили силу, жизнь потекла вольная и расслабленная, люди спали до позднего утра, солнце поднималось на высоту нескольких жердей, а некоторые засони еще валялись в постелях. И когда вернулся Лаборант, одни заключенные нежились под одеялом, другие тайком читали, третьи писали письма или заполняли дневники. Солнечные лучи с шелестом лились в окна казармы. И воробьи в который раз садились на карниз, чирикали и улетали, снова прилетали, садились и улетали. Объятые ленивой зимней тишиной казармы девяносто девятого участка напоминали могильные склепы, выстроенные посреди песков старого пути Хуанхэ. И вдруг снаружи раздались шаги, будто удары молотка, дверь с грохотом распахнулась, и на пороге как гром среди ясного неба появился Лаборант. Заключенные высунулись из-под одеял, растерянно оглядели Лаборанта и вскочили с коек кто вовсе раздетым, кто в одной пижаме.

Лаборант стоял на пороге выпрямившись, его щуплая фигурка казалась воткнутой в землю, точно полутораметровый флагшток. И вот что самое удивительное — в руках Лаборант держал деревянную табличку, оклеенную белоснежной бумагой, на которой торжественно сияли пять пятиконечных звезд, каждая величиною с ладонь, — пять больших звезд, вырезанных из той же самой блестящей промасленной бумаги, что дала жизнь нашим цветкам.

— Прошу прощения, мне пора идти, я стал новым человеком! — провозгласил Лаборант, и его сизые щеки, закопченные дымом из плавильных печей, светились багровым румянцем. Солнечные лучи косо ложились на табличку Лаборанта, и пять звезд — две наверху и три внизу — пылали ослепительным алым огнем. Люди смотрели на Лаборанта, на табличку в его руках, будто собрались у плавильной печи и глядели на пламя, что рвется из открытой топки.

Внезапное явление пяти звезд лишило заключенных дара речи. Поначалу никто не понял, что произошло на девяносто девятом участке. Пока мы оторопело разглядывали табличку, Лаборант гордо проследовал к своей койке в дальнем конце казармы, прислонил табличку к стене, запрыгнул на второй ярус, наскоро увязал матрас и одеяло, соскочил вниз, вытащил из-под нижней койки тесовый ящик со сбитым замком, все нужные вещи сложил в большой вещмешок, а ненужное — старые башмаки, дырявые носки, исчерканный блокнот — так и оставил валяться на полу и на нижней койке, и не успели мы опомниться, как сборы были закончены. Напоследок Лаборант шагнул к столу за книгами и перьевой ручкой, и рука его вдруг застыла в воздухе. Над столом Лаборанта висело двадцать пять малых цветков, добытых трудом и усердием.

Лаборант посмотрел на цветки и усмехнулся.

К тому времени все заключенные вылезли из постелей и столпились позади Лаборанта. Услышав новость, остальные отряды тоже сбежались к нашей казарме. Кто не поместился в комнате, толпились на улице, некоторые любопытные заглядывали в окна, и шеи их казались длинными, точно ветки по зиме. Лаборант повернулся к толпе. Снял со стены два цветка и поднял повыше, как поднимал в свое время Мальчик.

— Надо? — улыбаясь, оглядел толпу Лаборант. — Мне они теперь ни к чему, отдам два цветка, заработанных потом и кровью, тому, кто скажет мне что-нибудь хорошее.

Люди изумленно разглядывали Лаборанта, как разглядывали неделю назад, когда он пообещал, что отыщет сырье для выплавки стали. Тогда люди смотрели на него, как на помешанного, которого выпустили из сумасшедшего дома. Но сейчас смотрели, как на полководца, который вернулся на родину с победой, глаза людей застилал недоверчивый восторг, и никто не мог вымолвить ни слова.

— Не надо? — Лаборант медленно разорвал один цветок, красные клочки посыпались из его ладони и закружились в воздухе, похожие на маленьких бабочек, что садятся на землю.

— Говорите, что в голову придет; кто сумеет мне угодить, тому дам один цветок. Кто дважды угодит, тому дам два цветка.

Сказав так, Лаборант снял со стены еще несколько цветков, а увидев на лицах толпы растерянность и недоверие, поднял цветки повыше, намереваясь их разорвать, но тут один профессор из соседней казармы протиснулся вперед и громко проговорил:

— Не рви! Лаборант, ты герой девяносто девятого участка, ты отыскал сырье для выплавки стали, ты наш спаситель, ясно тебе или нет?

Лаборант улыбнулся и отдал ему один цветок.

Почин был положен. Увидев, что соседу дали цветок за несколько красивых слов, другой профессор протиснулся вперед и сказал:

— Лаборант, все знают, что ты пострадал невинно, отправился на перевоспитание вместо научного руководителя, здесь ты прилежно учился и трудился в поте лица — не жалея сил засевал поля пшеницей и выплавлял сталь, ты — наш пример для подражания, неужели сам не понимаешь?

И Лаборант отдал ему второй цветок.

В казарме поднялся шум и гвалт. Каждый хотел протиснуться вперед, чтобы торжественно крикнуть:

— Лаборант, я буду по тебе скучать! Ты уйдешь, но твой пример будет вдохновлять меня на трудовые подвиги, на учебу и перевоспитание!

И еще:

— Ты образец и пример не только для девяносто девятого участка, ты пример для всех заключенных на правом берегу Хуанхэ, для всех заключенных на перевоспитании!

И еще:

— Мы люди отсталые, даром что интеллигенция, всю жизнь просидели над книгами. А ты человек мудрый и сведущий, ты всегда претворяешь слова в действия, а действия в результаты, — интеллигенция может хоть всю жизнь провести на перевоспитании, да только без толку, до Лаборанта им далеко!

И вот люди уже кричали, тряся кулаками: «Учиться у Лаборанта! Да здравствует Лаборант! Лаборант — пример и образец для всех заключенных на перевоспитании! Лаборант — самый активный и сознательный представитель революционной молодежи!» И пусть крикам недоставало страсти и восторженности призывов, что гремят на многотысячных собраниях, но некоторые заключенные успели забраться на койки и табуреты, словно скандировали настоящие лозунги, а кому табуретов не хватило, стояли на полу, размахивали кулаками и бойко подхватывали каждый лозунг. Голоса запевал звучали прозрачно и отчетливо, хотя и немного хрипло, остальные голоса тоже звучали прозрачно и отчетливо, пусть и немного хрипло, словно вода, что сочится из приоткрытого шлюза. Но Лаборант все равно растрогался. Улыбаясь сквозь слезы счастья, он сорвал со стены все свои награды, три цветка отложил в сторону, а остальные размашистым жестом подбросил вверх, и они плавно опустились в толпу.

И когда люди бросились поднимать с земли упавшие цветки, Лаборант закинул тугой вещмешок на плечо и пошел в столовую обменять последние три цветка на сухой паек, а потом, словно участник торжественного парада, поднял табличку с пятью звездами как можно выше и зашагал к воротам девяносто девятого участка. Лицо его сияло, в каждом жесте чувствовалась уверенность; под ясным безоблачным небом, залитым теплым светом зимнего солнца, он прошагал к воротам, остановился против запертой двери в дом Мальчика, отвесил двери низкий поклон и вышел за ворота.

Все заключенные девяносто девятого участка высыпали проводить Лаборанта. Но за воротами, когда я протянул ему вещмешок, Лаборант наклонился ко мне и тихо проговорил:

— Писатель, ты самая последняя сволочь в девяносто девятом участке. Я знаю, ты донес на Ученого с Пианисткой. Чтоб тебе всю жизнь гнить на перевоспитании, до самой смерти отсюда не выбраться!

Я застыл у ворот как громом пораженный. Закинув на плечо вещмешок, подняв повыше свою табличку, Лаборант холодно усмехнулся и бодро зашагал по дороге к большому миру, — товарищи махали ему вслед и кричали напутствия, но Лаборант шел не оглядываясь и скоро почти совсем исчез из виду.

Так Лаборант покинул зону перевоспитания и отправился домой, негаданно и нежданно.