Чем ближе я подхожу к той комнате, где буду теперь жить, тем страшнее мне становится. И вот я уже чувствую, как во мне, словно тесто в квашне, начинает подниматься паника.

В комнате две кровати с белоснежными одеялами и мягкими подушками. Мама никогда не стала бы спать на белом постельном белье. Белый в Китае — цвет смерти, поэтому белые ткани используются у нас только на похоронах. Открываю окно настежь и только после этого стягиваю с себя сырое платье. Та сторона комнаты, где обитает Элоди, украшена разноцветными шарфиками, расшитыми бисером сумочками; есть там и большое зеркало в золоченой раме. Наверное, она каждое утро начинает с того, что спрашивает у него: «Свет мой, зеркальце, скажи…»

— Это просто унизительно! — доносится из-за двери возмущенный голос Элоди.

Она явно не имеет в виду резкое повышение цен на уголь или забастовку матросов в Южном порту! Сейчас Элоди войдет и увидит меня в неглиже! Быстро достаю из чемодана и надеваю белую ночную рубашку и легкие тапочки. Все из хлопка, но такое мягкое, что ощущается как шелк. Жаль, что сейчас со мной нет моей семьи и они не могут насладиться комфортом вместе со мной. Это было бы так справедливо!

Вспоминаю приказ грозной директрисы Крауч и быстро выворачиваю платье наизнанку. Если бы отец мог нот так же обязать своих клиентов сдавать одежду в стирку только вывернутой наизнанку, это сэкономило бы ему кучу времени. Кладу платье в корзину для грязного белья. Она из лозы, но не такая плотная, как корзина воздушного шара Тома. Так что не все здесь безоговорочно лучше, чем в Чайна-тауне!

Едва успеваю лечь и накрыться одеялом, как в комнату впархивает Элоди. Она уже в ночной рубашке, которая ей явно велика. Окинув меня недобрым взглядом, девица первым делом громко захлопывает окно. Потом быстро залезает под одеяло и поворачивается ко мне спиной. Через пару минут ее дыхание становится ровным и глубоким.

Помимо того, как она дышит, я различаю еще какой-то странный звук, похожий на потрескивание. Он доносится откуда-то сверху. Может, это дыхание дома, ведь любой дом живой и тоже дышит? А может, это кто-то или что-то тихо ходит на чердаке?

* * *

Солнечный лучик ласково щекочет щеку. Я спала очень плохо, и не только из-за этого странного звука. Кровать оказалась такой непривычно мягкой и широкой, что мне чудилось, будто я лежу где-то в бесконечных глубоких снегах Сибири. Кроме того, я так скучала по родным, ведь это была моя первая ночь, проведенная вне дома.

Элоди еще спит, и я но без удовлетворения отмечаю, что ее храп не уступает грохоту грузового поезда. Ее ночная рубашка задралась, и видны бледные ноги с и жилистыми голубыми ручейками вен. Я встаю, одеваюсь и кладу в карман монетку, которую Джек дал мне на удачу. Перед выходом снова открываю настежь, окно, просто чтобы быть не такой, как Элоди.

Во внутреннем дворе располагается фонтан с золотыми рыбками. Отец пренебрежительно фыркнул бы, увидев рыб, которых держат просто для красоты. От фонтана в разные стороны расходятся тропинки, уводящие в разные уголки огромного сада, утопающего в зелени оливковых и земляничных деревьев.

Направляюсь прямиком в капеллу. Она примерно вдвое ниже часовни Святой Марии. На колокольне пока нет колокола. По легенде, именно мой отец собирается подарить его. Обмакиваю пальцы в чашу со святой водой и крещусь, хотя я перестала ходить в церковь с той поры, как начала работать на кладбище: в воскресенье похорон было больше всего.

Сначала мне кажется, что я в церкви одна. Но потом различаю еще одну коленопреклоненную фигуру. Она оборачивается, услышав мои шаги, и я вижу круглое девичье лицо, обрамленное каштановыми кудрями. Меня бросает в жар: это та самая официантка, которую я видела в ресторане «У Лучиано» в тот день, когда мы с Джеком ходили в шоколадный бутик дю Лаков. Разве простая официантка может позволить себе обучение в колледже Святой Клары? Но важнее другое: вспомнит ли она меня?

Ее миндалевидные глаза смотрят в мою сторону пару секунд, — а затем, не проронив ни слова, она возвращается к своим молитвам.

Я облегченно выдыхаю. Если бы она узнала меня, это было бы заметно. Хотя ей, наверное, было трудно хорошо меня разглядеть. А может, для нее, как и для большинства белых, все китаянки на одно лицо?

Дверь алтаря открывается, и появляется священник. Волосы аккуратно причесаны, широкий лоб с густыми темными бровями и крупный нос, что свидетельствует о благородном происхождении. Выражение его лица одновременно грустное и просветленное, что типично для всех священнослужителей. Он с улыбкой приветствует ту самую молящуюся девушку:

— Доброе утро, Франческа.

— Доброе утро, святой отец.

Затем он переводит взгляд на меня.

— Я отец Гудвин. Добро пожаловать, — и указывает мне на скамьи рядом с витражами.

— Благодарю вас, святой отец.

Быстро проскальзываю к одной из скамеек и преклоняю колени на мягкую подушечку. Возношу молитву тому Богу, в которого верит мой отец. Прошу помощи, чтобы обман не открылся. Это же дом именно того Бога. Мы все равны перед ним. Так почему бы ему не помочь мне закрепиться в колледже?

Часовня начинает наполняться воспитанницами. Кэти с аккуратно уложенными рыжими волосами машет рукой и направляется в мою сторону. Ура, она будет сидеть со мной! Но тут Хэрри окидывает Кэти строгим взглядом — и та разворачивается, следуя за подругой в другое крыло церкви. И вот все скамьи заполнены. Кроме той, где сижу я. Никто из девушек не пожелал сесть рядом. На меня никто не смотрит. Единственная девушка, иногда бросающая дружелюбные взгляды, — это близняшка Руби. Может, я перегибаю палку, изображая надменную китайскую наследницу преуспевающего бизнеса? А может, я действительно не нравлюсь здесь никому…

Выше нос, Мерси! Ты же не думала, что в честь тебя устроят парад? Смелее! Ты справишься!

После короткой проповеди священник благословляет нас. Теперь мы можем идти в столовую. Сорок воспитанниц, (по десять в классе) собираются за круглыми столами, накрытыми кружевными скатертями. Вот такая обстановка понравилась бы матери! Лучи утреннего солнца заполняют комнату, отражаясь от зеркального потолка. Деревянные половицы выложены квадратами, что способствует наполнению помещения положительной энергией.

Я слышу, как девушки переговариваются. И по обрывкам фраз понимаю: именно я сегодня основной объект обсуждения.

— …не такая грязная, как те, что живут в этом поросячьем Чайна-тауне.

— …кожа как у куклы!

— …женщины в Китае пьют чай с живыми коконами шелкопрядов, чтобы у них была такая кожа! Я прочитала это в одной из книг мистера Уотерстоуна.

— …в Китае богатых женщин носят в бамбуковых паланкинах. Не как здесь…

Директриса Кроуч стоит у дверей. Она все время смотрит по сторонам, как мигающий в ночи маяк.

— Девушки! Садитесь!

Продолжая держать себя как королевская особа, я на самом деле судорожно ищу глазами свободное место

— Думаешь, она говорит по-английски? — продолжают судачить девушки.

— В Чайна-тауне вроде никто по-английски не говорит. Мама считает, что они просто не способны выучить чуждый для них язык.

Кто-то пренебрежительно фыркает:

— А зачем им учить английский? Чтобы валяться в луже, его учить не надо. — Говорившая слегка понизила голос, но я слышала каждое слово.

Разворачиваюсь к ближайшему столику. Девочки за ним отводят глаза, и я не могу определить, кто именно сказал эту гадость. Хотя все и так ясно: здесь сидит Элоди. Рядом с ней — девушка с каштановыми волосами и продолговатым, словно вырезанным из дерева лицом, и она просто сверлит меня взглядом. Догадываюсь, что это ее переселили в другую комнату. Да, если и пытаться с кем-то подружиться, то только не с ней. Люди с такими лицами, как правило, довольно агрессивны и тщеславны.

У меня даже в ушах звенит от гнева. Я с гордо поднятой головой прохожу мимо них. Близняшки Минни Мэй и Руби сидят с Хэрри и Кэти. К моему удивлению, та самая девушка, которую я сегодня первой увидела в церкви, — Франческа — сидит одна и увлеченно читает. Интересно, с ней никто не садится рядом, потому что она итальянка? Похоже, даже внутри белокожих есть расслоение в зависимости от того, из какой ты страны.

С одной стороны, лучше не нарываться. Вдруг она все-таки узнает меня? Но с другой — надо хватать быка за рога! Нам же учиться вместе, так зачем медлить? Уверенно подсаживаюсь к ней за столик:

— Доброе утро!

Она едва кивает, слегка взмахнув своими густыми ресницами. А затем снова углубляется в книгу.

Директриса Крауч щелкает пальцами — и в столовую входят официантки с подносами. Они ловко сервируют завтрак: яйца, беком и целые башни из свежих тостов. Я еле сдерживаюсь, чтобы не наброситься на еду. Особенно трудно устоять перед запахом свежезаваренного кофе. Мне такой перепадает в лучшем случае раз в году.

Франческа без стеснения кладет себе на тарелку сразу несколько тостов и тут же начинает уплетать их за обе щеки. Она довольно кругленькая, но в целом без излишеств. Скорее, ее фигуру можно назвать аппетитной

— Тишина! — командует директриса своим властным голосом — У нас появилась новенькая. Ее зовут мисс Мерси Вонг. Я надеюсь, что вы окажете ей соответствующий прием в лучших традициях гостеприимства, как это и подобает заведению с нашей репутацией лучшего женского колледжа.

Теперь все смотрят только на меня. Некоторые девушки начинают перешептываться.

— И еще: несмотря на то что на прошлой неделе все были несколько раз предупреждены, кое-кто из вас забывает выворачивать одежду наизнанку перед тем, как положить ее в корзину для грязного белья. Так вот: замеченные в этой забывчивости отправятся в прачечную и будут помогать в стирке. Это правило должно соблюдаться всеми и всегда!

Возмущенная Элоди вскакивает со своего места:

— Не слишком ли жестокое наказание, мисс Крауч? Азы стирки — это не те навыки, за которые наши родители платят такие огромные деньги.

— Я говорю вполне серьезно, мисс дю Лак! — вспыхивает директриса. — Уверена, ваш отец не посчитал бы такое наказание слишком жестким. Особенно после недавних… резких замечаний, которые вы себе позволили.

Директриса косится на меня, и на мгновение желток глазуньи, которую я ем, кажется мне желтой кровью

— Мы потеряли слишком много времени на эту дискуссию. До первого урока у вас осталось семь минут, — ехидно замечает директриса. — Ешьте не спеша, не то подавитесь!

Как только она выходит из столовой, гомон возобновляется

— Разве прачки не должны сами выворачивать белье наизнанку? — негодует одна из тех девушек, что сидит за столом с Элоди. — Это же часть их работы!

— Если она заставит меня помогать прачкам, я ни за что не пойду, — ворчит Элоди. — Пусть только попробует. Быстро вылетит отсюда!

— Израильтяне скитались и роптали сорок лет — а ведь могли бы просто исполнить волю Божью и вступить на обещанные им земли, — слышу я бархатный голос где-то рядом. Франческа отрывает глаза от книги и смотрит прямо на меня. — Вообще-то яйца принято есть вилкой.

— Да? А жидкий желток как тогда подобрать? — вопрошаю я, громко соскребая желток с тарелки ложкой.

— Хлебом.

— А если мне не досталось хлеба?

— Тогда забудь о желтке, — говорит она невозмутимо, но все же с легкой долей иронии.

Мне это кажется неоправданным расточительством, но я не собираюсь продолжать дискуссию, а вместо этого перехожу к кофе и, пытаясь немного остудить его, дую в чашку. И тут же снова ловлю на себе удивленно-укоризненный взгляд Франчески: похоже, правила великосветского этикета опять нарушены…

— Почему ты не садишься за столик с другими девушками? — спрашиваю я.

— С книгой мне гораздо интереснее, чем с ними.

Хм, мне, пожалуй, нравится эта девушка: ей тоже нее равно, что скажут о ней другие, и она сама не склонна к сплетням. Я уверена: Франческа умеет хранить тайны и считает ниже своего достоинства разбалтывать секреты.

Ну, я очень на это надеюсь.