Вечером того же дня мама, Джек и я стоим на углу улиц Дюпон и Стоктон в ожидании автомобиля месье дю Лака. Отец не пожелал проводить меня, сославшись на то, что у него много заказов. Но я знаю, что на самом деле разрешение, которое он мне в итоге дал, — даже чуть больше того, на что он способен в данном случае. От мамы не ускользает, как я неотрывно смотрю в сторону прачечной, и она цокает языком

— Ему нужно просто свыкнуться с этой мыслью, — подбадривает она меня.

Несколько человек, остановившихся около нас, откровенно пялятся на мое новое полосатое платье. Это одно из тех четырех платьев, что прислал для меня месье дю Лак. Вместе с ними я получила кремовый платок, черные чулки, черные ботинки и кокетливую фетровую шляпку. Теперь я выгляжу как настоящая воспитанница колледжа Святой Клары. По крайней мере, моя одежда соответствует всем требованиям.

Миниатюрная Линг-Линг и ее сварливая мамаша тоже глазеют на нас из окна своей «Пекарни номер девять». Я очень стараюсь игнорировать всю эту суету вокруг моего отъезда, но пара комментариев из толпы, в которой, кстати, почти нет женщин, все же долетает до меня:

— Она едет учиться в какую-то престижную школу на Ноб-Хилл.

О господи! Ну почему китайцы из Чайна-тауна думают, что все приличное находится обязательно в районе Ноб-Хилл?!

— Должно быть, дорогущую!

— Да откуда у них деньги? Скорее всего, она заарканила там сынка какой-нибудь шишки.

— Кто, Мерси? Щечки у нее, конечно, круглые, но вот все остальное… Кому охота обнимать палку?

— Слушай, ну она уж точно красивее, чем твоя жалкая жена!

Мать оборачивается к этим мерзавцам и одергивает их:

— Не перестанете пороть такую чушь — ваши языки отсохнут, как листья зимой!

На некоторое время воцаряется тишина. Никто не смеет перечить гадалке, особенно такой уважаемой, как моя мать.

Ко мне приближается Линг-Линг с крошечным квадратным пирожным на тончайшей тарелочке. Ее точеная фигурка мгновенно приковывает к себе все взгляды. Ножки Линг-Линг никогда не бинтовали, но она подражает семенящей походке, чтобы выглядеть еще привлекательнее. За Линг-Линг, точно хвост дракона, следует ее мать.

— Дорогая, ты свежа и нежна, как первое дыхание весны. — щебечет Линг-Линг. — Я принесла тебе счастливое пирожное с пожеланием удачного путешествия.

Я беру этот квадратик в промасленной бумаге. Пирожное подгорело с одной стороны, и его все равно выбросили бы. Моя мама недовольно откашливается. Это пирожное — просто повод разнюхать, что тут происходит.

— Линг-Линг, тетя, вы так добры…

— Нам очень жаль, что ты уезжаешь. Но я уверена, что в твоей новой жизни появится много хороших друзей.

Длиннющие ресницы Линг-Линг колышутся, как крылья бабочки. Говорят, она каждый день натирает лицо специальным жемчужным порошком, чтобы придать коже особое мерцание.

Я цежу сквозь зубы:

— Вряд ли. Это женская школа.

Мать Линг-Линг отвечает, еле шевеля губами:

— Не каждому дереву дано плодоносить. В некоторых девочках слишком много ян для брака.

Этим она хочет подчеркнуть, что я слишком мужественна, как противовес женской энергии — инь.

Себя она считает непревзойденным экспертом во всех вопросах, так или иначе касающихся брака, — ведь она уже «забронировала» для своей дочечки сына торговца шелком. Правда, к сожалению, тот умер прошлой зимой, хотя ему было всего сорок два.

Подгорелое печенье быстро размокает в моей потной ладошке.

Мать пытается успокоить меня, положив мне руки на плечи: я чувствую себя так неуютно, что поневоле сутулюсь.

— Я заметила, что лучше всех плодоносят деревья у тех садовников, которые умеют терпеливо ждать! — произнося это, мама смотрит на мать Линг-Линг так, словно видит ее насквозь.

— Пойдем, Линг-Линг! — не выдерживает та. Мама забирает у меня печенье, понимая, что я все равно не стану его есть.

Позади всей толпы я различаю молодого человека в кепке, натянутой почти до самого носа. Он стоит, облокотившись о стену, испещренную китайскими иероглифами. Это Том. Внешне он ничем не выделяется — на нем такая же темная китайская куртка и такие же простенькие ботинки. Но его появление, на некотором расстоянии от назойливой толпы, очень радует меня. На душе становится теплее. Он для меня сейчас — как первый глоток горячего бульона для того, кто голодал три дня.

Джек осторожно что-то вкладывает мне в ладонь. Это же наша монетка, которую мы всегда бросали на карту!

— Возьми на удачу, — говорит он, а потом добавляет уже шепотом: — И не вздумай потратить на сладости!

К горлу подступает комок. Ах, Джек…

— Не потрачу, обещаю.

Около нас тормозит светлый кабриолет. Улицу на миг заполняют тарахтение мотора и белые клубы выхлопных газов. Из машины, с водительского места, выскакивает чернокожий мужчина. Он торопливо поднимает очки на лоб.

— Добрый вечер! Вы, я так понимаю, Мерси. А я — Уильям.

— Добрый вечер, сэр!

Толпа вмиг облепляет машину, восхищаясь ее блестящим хромированным корпусом и изысканными бархатными чехлами на сиденьях.

Джек вдруг виснет на мне:

— Ну зачем ты уезжаешь?!

К горлу опять подступает комок, и мелькает мысль, не слишком ли высока цена моего обучения в этом колледже Месье дю Лак ясно дал понять, что никто из родственников не будет иметь права туда приходить, — это вызовет слишком большой резонанс. Что же касается меня, то я не смогу быть рядом с Джеком в период его возмужания. А ведь я просто незаменима для него сейчас!

Но однажды я смогу купить ему нечто большее, чем кулек дешевых леденцов, и оно того стоит!

Я уезжаю, потому что отец уже заставляет тебя помогать ему в прачечной, а у тебя ведь еще даже первый зуб не выпал. Потому что сам он вкалывает в этой промятой прачечной по шестнадцать часов в сутки и ему давно нужен отдых. И еще потому, мой маленький брат, что наша мама верит в меня.

Я приседаю рядом с Джеком, чтобы бытье ним наравне.

— Однажды мы поплывем с тобой на шикарном корабле по Южно-Китайскому морю. И даже посмотрим на те самые горные колонны, о которых нам так часто рассказывал папа.

— А кто же тогда останется в прачечной? Я смотрю прямо в глаза брату:

— Только не мы. Теперь запомни: каждый раз, когда ты будешь сильно по мне скучать, бросай по зернышку риса в мою миску. И если к тому времени, когда я вернусь, их наберется меньше столовой ложки, я разрешу тебе бросать монетку на карту.

Джек отчаянно трет глаза своими маленькими кулачками. От напряжения на загорелых тонких пальчиках белеют костяшки…

— Ну же, Джек! — Я крепко обнимаю братишку. — Нy-ка, улыбнись сейчас же!

Он растерянно смотрит на меня и медленно качает головой.

— Вы готовы, мисс? Мне надо захватить по дорого еще кое-кого! — Водитель вежлив, но уже не так дружелюбен.

Он открывает дверцу, явно давая понять, что время на прощание истекло. Мой чемоданчик, в который я положила униформу, белье, туалетные принадлежности, теплый жакет с традиционной китайской вышивкой, подходящие к нему по фасону и цвету брюки и, конечно, книгу миссис Лоури, уже в багажнике.

— Иди ко мне, тай-тай! — Мама притягивает к себе Джека.

Я обнимаю их обоих, и мама шумно выдыхает. Вообще-то, в нашей семье не принято обниматься.

— Ты хорошая девочка, — чеканит мама. Это одна из немногих фраз, которые она говорит мне по-английски.

— Попрощайся за меня с папой! — прошу я в ответ по-китайски, давая ей понять, что не забуду свои корни.

— Не перечь там особо и постарайся подружиться с другими девочками, — говорит мама, стараясь придать голосу строгость.

Джек, не мигая, смотрит, как я сажусь в машину. Я оборачиваюсь и улыбаюсь ему. Но он чернее тучи. Уильям нажимает на клаксон, и мы наконец трогаемся

— Перед вами лежит плед. Накиньте на ноги, если холодно.

— Спасибо, сэр.

Я кутаюсь в плед. Это моя первая поездка на машине, но в данной ситуации я не могу всецело насладиться ею. Родительский дом остается позади, и на сердце наваливается тяжесть. Я не могу забыть, как Джек тер глазки своими маленькими кулачками. Эти кулачки протрут в моей душе дыру размером со всю Калифорнию.

Я оборачиваюсь в надежде в последний раз поймать взгляд Тома. Но вместо этого вижу, как он уже болтает с Линг-Линг. Меня словно кипятком ошпаривает. Она стоит перед ним слегка изогнувшись, чтобы подчеркнуть достоинства своего прекрасного тела. Мать Линг-Линг встречается со мной взглядом, и на ее лице проступает самодовольное выражение

Уильям разворачивает машину, а я все смотрю на эту старую каргу. Да уж, если она вцепилась во что-то, оторвать ее практически невозможно. Как гласит старая китайская поговорка, когда тигр уходит с горы, королем тут же провозглашает себя обезьяна. Ну что ж, пусть попробует заарканить Тома. Разве не он говорил мне, что у Линг-Линг изо рта все время воняет луком? И он подметил это еще тогда, когда нам было по десять и мы бегали с сачком за бабочками…

Я так поглощена своими мыслями, что не замечаю, как мы останавливаемся у входа в отель «Сэнт-Фрэнсис». Уильям выскакивает и открывает дверцу автомобиля.

Из дверей отеля выходит Элоди дю Лак. На ней кремовое пальто, очень подходящее к ее шелковому платью. Она на миг останавливается, увидев меня в своем автомобиле. Пару мгновений мы смотрим друг другу прямо в глаза, но я первой перевожу взгляд на отделанный деревом руль. Элоди садится рядом со мной. Она не утруждает себя приветствием. Молчу и я. Уильям заводит мотор.

— Как пообедали, мисс дю Лак? — спрашивает он.

— Так себе, — отвечает Элоди, манерно складывая ручки в перчатках па миниатюрной сумочке, расшитой бисером. — Мне подали фазана с артишоками, которые выглядели па тарелке как раздавленная лягушка. Я хотела пожаловаться, но маман скатала, что есть вещи, с которыми надо просто смириться. — Она с пренебрежительной усмешкой смотрит на меня, и я понимаю, что ее последняя фраза была вовсе не про артишоки. — Вообще все это довольно гадко, разве нет?

Уильям молчит, напряженно глядя на дорогу.

Я откашливаюсь:

— Ты об артишоках?

Она прыскает со смеху, слегка приоткрывая свой ротик, похожий на бутон розочки.

— Мой папа велел мне притвориться, что я верю в историю про твою богатую китайскую семью. Ненавижу вранье!

— Тогда давай будем просто как можно реже встречаться.

Она слегка передергивает плечами, напоминая мне питомца Тома — старого бульдога по кличке Чоп, сморщенная морда которого казалась недовольной даже при виде самой мясистой косточки.

— Идеально мне подходит!

Элоди подбирает полы пальто и устремляет взгляд вдаль. Меня охватывает легкое беспокойство: она ведь может здорово испортить мне жизнь, даже если не проболтается.

В машине воцаряется молчание. И оно кажется особенно тягостным из-за того, что мы еле двигаемся по Маркет-стрит, где проходит демонстрация. В Сан-Франциско очень любят всевозможные парады и демонстрации. Жители Чайна-тауна тоже принимают в них участие, хотя наши традиции предусматривают длинные процессии в основном на похоронах.

Когда мы наконец подъезжаем к одному из корпусов колледжа, в окнах уже горит свет, отчего они кажутся золотыми на фоне кирпичной стены. Элоди чуть ли не на ходу выскакивает из автомобиля, и дверца машины едва не защемляет мне ногу, но Уильям вовремя останавливает ее и снова открывает.

— Спасибо, сэр!

— Я ловлю дверцы автомобилей вот уже сорок лет, — отшучивается он в ответ.

Миссис Тингл уже ждет нас в дверях. Она окидывает меня строгим оценивающим взглядом, — и вот я следую за Элоди в этот роскошный особняк. Девица быстро взбегает по винтовой лестнице. Я же останавливаюсь в фойе, чувствуя себя незваным гостем.

— Подождите здесь, пожалуйста, — обращается ко мне миссис Тингл.

Мама сразу сказала бы, что пролет, заканчивающийся прямо у порога, — это не по фэншую, потому что дверь — рот дома, через который в него попадает энергия. Если напротив рта сразу начинаются ступеньки, то весь поток энергии устремляется наверх, минуя первый этаж. Добиться баланса можно цветами. Но единственная ваза, которую я здесь вижу, — огромная бело-синяя, расписанная, что придает иронии, в китайском стиле, — увы, пуста.

На ковре изображен большой павлин, голова которою повернута в сторону огромной надписи с названием колледжа, а с потолка свисает гигантская люстра от Тиффани (такая же огромная, как мы с Джеком видели в отеле «Палас»). В витражных окнах — тоже павлины. Это забавно. В культуре Китая павлин символизирует сострадание и исцеление, так как считается, что именно он был любимой птицей богини Гуаньинь, которая отказалась от бессмертия, чтобы остаться на земле и помогать людям. 

— Такие шумные, надоедливые птицы! — С этими словами на лестнице появляется женщина лет пятидесяти.

Серое с металлическим блеском платье плотно облегает ее фигуру, в профиль своими крутыми изгибами напоминающую курительную трубку. Глаза небесно-голубого цвета с черными точками зрачков. Под глазами — сильно выраженные мешки (мама говорит, что в них скрываются невыплаканные слезы). Темные с проседью волосы собраны в туг. и пучок. Женщина выглядит строгой и неприступной, отчего я теряюсь и начинаю казаться себе нелепой: все во мне не так от макушки до пяток.

— Я никогда не видела живого павлина, мэм.

Для скорейшего вживания в свою роль я намеренно приправляю речь легким китайским акцентом, растягивая некоторые гласные, стараюсь говорить по-английски так, как мой отец. И тут же понимаю, что сморозила глупость, ведь если я — богатая наследница, то павлины должны жить на заднем дворе нашего летнего замка, или где там я живу…

— Вам повезло! Они орут так, будто их режут заживо. А уж сколько от них перьев и прочего… У нас была пара, но я не выдержала и месяца и приказала зажарить их на один из торжественных приемов.

Ее рот вытянут в ровную линию. Это говорит о том, что она та еще болтушка…

— Если они так назойливы, почему именно их выбрали символом колледжа? — наивно интересуюсь я.

Лицо женщины приобретает надменное выражение

— Потому что красота этих птиц достойна восхищения, и весь пернатый мир, должно быть, завидует им.

Некоторое время я мучительно соображаю, о чем же говорить дальше. Но дама сама нарушает паузу:

— Я — директор школы, мисс Крауч. Должна признать, что по-английски вы говорите просто превосходно. Даже жители Чайна-тауна не сравнятся с вами. — Она приподнимает бровь, что меня слегка настораживает.

— Я училась в американском колледже в Китае. Отец надеется передать мне семейный бизнес. Мы занимаемся продажей чая.

Кажется, это был самый верный ход. Ведь Китай ассоциируется в первую очередь именно с чаем.

— И как же называется эта школа?

— Американская школа Гвок Джай Хок Хау. — Фу, надеюсь, она не запомнит…

— А почему у американской школы китайское название?

— Ну такие порядки сейчас в Китае.

Директор Крауч строго оглядывает меня с ног до головы:

— Вы католичка?

— Да, мисс.

— Какой приход?

— Приход Вонг Хо — вечно текущей Реки Ответственности.

— Да, звучит совеем не по-христиански.

— Простите, мисс. В Китае, повторюсь, свои порядки. — Я покорно склоняю голову и жду. как директор поводе! себя дальше.

— Конечно!

Она хватается узловатой ладонью за полированные перила, сверля меня своими недобрыми глазами. Мне кажется, что и так и останусь вечно стоять перед этой парадной лестницей Месье сказал, что мне прежде всего придется убедить администрацию и преподавателей, но не предупредил об этом цербере у входа.

Повисает долгое молчание. Потом она наконец-то говорит:

— Это неслыханно, но я, по-видимому, никак не смогу этого изменить. Вы будете жить там же, где все воспитанницы, — на третьем этаже. Пижамы вешать на крючки на стене. Тапочки и ящик для одежды — под кроватью. В половине седьмого утра вы должны быть на молитве в нашей капелле. Месье дю Лак сказал, что в пятницу вы едете с ним на какую-то встречу в качестве переводчика.

Я киваю: это то самое заседание Благотворительного комитета.

— Он уверил меня, что это понадобится всего лишь один раз, поэтому в виде исключения я дала разрешение.

— Спасибо, мэм.

— Вопросы есть?

— Когда мы… э-э-э… воспитанницы стирают?

Я прекрасно понимаю, что воспитанницы сами не стирают.

— Одежда на стирку — тщательно сложенная и вывернутая наизнанку — кладется в специальные корзины каждый вечер перед сном. Вот ваше расписание. — С этими словами мисс Крауч передает мне какую-то бумагу.

— Вы будете посещать уроки французского, этикета и вышивания.

Я невольно хмурюсь: уверена, что программа здесь намного обширнее.

— Мне не правится выражение вашего лица! Надеюсь больше никогда такого не увидеть.

— Простите, мэм, — бормочу я. — Но я так надеялась на уроки по экономике или коммерции. Как я уже говорила вам, отец хочет в будущем передать мне наш фамильный бизнес и…

— Да как вы смеете! — Ее резкий тон — как пощечина. — К вашему сведению, образование в нашем колледже — лучшее на все сорок пять штатов! По окончании колледжа Святой Клары воспитанницы получают практически безграничные возможности! Перед ними открываются двери в самые влиятельные круги общества! В прошлом году, например, одна из наших девочек вышла замуж за австрийского принца! Другая уже помолвлена с сыном самого Херста[15].

Прекрати упрямиться, командую я себе. Иначе тебя вышвырнут отсюда прямо сейчас!

— Простите меня, мэм. Честное слово, не хотела вас обидеть.

— Так что, я могу продолжить? — строго иронизирует она.

Я молча киваю. Во рту уже все пересохло от напряжения. Директор Крауч, похоже, способна высушить все живое на корню.

— Ужинают у нас в пять. После ужина сразу вечерняя молитва. Свет должен быть погашен в девять, не позже.

Откуда ни возьмись у нее в руках появляется… нет, вовсе не волшебная палочка, а длинная линейка, которой она сначала указывает на большие старинные часы, висящие в углу вестибюля (на них уже пятнадцать минут восьмого!), а в следующую секунду довольно чувствительно хлопает меня но спине и затем машет ею у меня прямо перед носом.

— Вы сутулитесь! Запомните, сутулость — признак замкнутости!

Следующий хлопок линейкой приходится по подбородку.

— И выше голову! Иначе все подумают, что вы еще и склонны к меланхолии. Рот закрыть! А если подступят слезы — прижмите кончик языка к нёбу.

Боже, надеюсь, этим советом мне не придется здесь воспользоваться.

Затем мисс Крауч прижимает линейку к моему носу горизонтально и командует:

— Глаза должны всегда смотреть на цифры пять и семь!

Ужас! Я сейчас окосею!

— Вот как следует держаться в обществе девушке благородного происхождения. — Довольная первым преподанным мне уроком, директор убирает линейку. — Нарушение любого правила будет караться жестоко и незамедлительно. Снисхождений здесь нет ни для кого — даже для богатых китаянок.

Я вспоминаю Джека и совсем расстраиваюсь. Похоже, вколачивание хороших манер в детей с помощью линеек и розг — основной метод воспитания даже в элитных колледжах для белых. Родители никогда не били нас, терпеливо объясняя проступки и оставляя моральные мучения на откуп нашей совести

— Сейчас девочки репетируют, идет подготовка к традиционному Весеннему концерту. Но скоро они вернутся и начнут готовиться ко сну. Ступайте наверх и сразу — в ванную, пока она свободна. И запомните: превыше чистоты только благочестие!

— Да, мэм. Спасибо!

Я в ужасе взбегаю по лестнице. Эта противная директриса просто мегера! Хотя прививать хорошие манеры девушкам из сорока самых элитных семей Сан-Франциско, наверное, довольно трудная работа. Может, она просто хотела с самого начала запугать меня? Но розги в наше время и для девушек нашего возраста!..

— Да, и еще одно, мисс Вонг.

Я останавливаюсь, успев взбежать на семь ступенек. С этой высоты она уже напоминает мне акулу, блестящую, серую, с кровожадной ухмылкой.

— Вы будете жить в комнате с Элоди дю Лак. Она одна из наших самых прилежных воспитанниц. Вам стоит многому поучиться у нее.