Пес сначала оседает, а потом падает замертво к моим ногам. Я хватаюсь за уши, в которых звенит до боли. Франческа тянет меня и что-то кричит, но я не могу разобрать что именно.

— Он не кусал меня. Он вцепился в колбасу! — глотая слезы, говорю я ей.

Собака, бездыханно лежащая у моих ног, не кажется мне такой уж огромной. Большие уши прикрывают ей глаза, а подушечки лап напоминают розовый клевер.

Два солдата говорят мне что-то, но я по-прежнему ничего не слышу.

— Зачем вы застрелили бедного пса? — кричу я им, не в силах сдержать слезы. Мой собственный голос доносится до меня словно из-за океана. — Он просто был очень голодный. Он ведь не хотел мне зла!

Солдат, застреливший собаку, слегка хмурится. Мне надо успокоиться и просто идти дальше. Если они поймут, что мы тащим краденую еду, следующие пули будут выпущены в нас. Но как же хладнокровно он нажал на курок! Мне так страшно, что тяжело дышать.

Как быстро недопонимание может привести к смерти! И как хрупка жизнь — словно паутинка на ветке терна.

Вытираю слезы рукавом. Салями все еще надежно спрятаны. Удивительно, но шляпа и «малыш» Франчески по прежнему на месте.

Она что-то говорит солдатам. До меня с трудом долетают ее слова:

— А теперь мы пойдем. У нас сегодня очень тяжелый день.

— О, мисс Беллини, это вы? — спрашивает загорелый солдат. — Вы не узнаете меня? Я рядовой Смоллз. — Он слегка приподнимает шляпу, потом показывает на второго солдата, постарше, со странными, как будто оплывшими, ушами. Но я не разбираю его имени.

Франческа удивленно поднимает бровь. Она все еще не узнает его.

— Я друг Маркуса. То есть лейтенанта Макговерна, — уточняет он, облизывая губы.

— Лейтенанта Макговерна?

— Да, его повысили как раз сегодня утром, нужны офицеры. Он очень беспокоился о вас.

— Как видите, я в полном порядке.

— Какой спокойный ребенок! Спит, что ни случилось!

Рядовой Смоллз склоняется к Франческе, пытаясь взглянуть на «малыша», но Франческа не позволяет ему, плотнее прижав сверток к себе.

— Да. Когда он хочет спать, он спит очень крепко.

— Это же не ваш ребенок, правда?

— Конечно, нет, рядовой Смоллз.

Она вытягивается во весь рост. Ее ноздри раздуты, как у мангуста, чующего рядом змею.

— Понятно. А где вы встали лагерем? Я обязательно расскажу лейтенанту Макговерну.

— В парке. Вместе с моими одноклассницами.

— А как ваши родители? — спрашивает он, почесывая висок отросшим ногтем большого пальца.

— Они были в Сан-Хосе с моим братом. Слава богу! Надеюсь, они скоро приедут за мной. Передайте Маркусу, пусть не беспокоится. У него наверняка много других, более важных дел. У меня все хорошо.

— Вам опасно ходить по городу вот так: с ребенком и без сопровождения.

— А разве я без сопровождения?

Рядовой мельком смотрит на меня, словно сомневается, человек ли я вообще. Второй солдат молча пинает труп собаки.

— И все же. Вокруг полно мародеров! — не унимается рядовой Смоллз. — Нам вот приказано патрулировать и следить за порядком.

— Когда уже армия сделает что-нибудь действительно полезное? Например, накормит голодающих в парке? — не могу не спросить я, хотя Франческа и бросает на меня предостерегающие взгляды.

Смоллз вздрагивает.

— Мы делаем все возможное, — бросает он. Франческа берет меня под руку:

— Нас очень ждет наша директриса. Ей надо покормить малышку.

— Мне показалось, вы говорили, что это «он». — Второй солдат подозрительно смотрит на сверток.

Я белею от ужаса. Ему стоит только протянуть руку и потрогать — он сразу поймет, что это не ребенок. Франческа перекладывает сверток на другую руку.

— Ребенок скоро проснется. Нам надо спешить. — Каждое ее слово — как удар ножа. Странно, что у него на коже не остается никаких следов. — Нам пора.

Рядовой Смоллз опять слегка касается своей шляпы:

— Мы обязательно расскажем лейтенанту, где вас найти.

Франческа, похоже, не очень рада слышать это.

* * *

Мы уже дошли до стола со списком пропавших, найденных и погибших, а в моих ушах все еще не перестает звенеть. Давно миновал полдень, и у стола полно людей. У всех на лицах выражение тревоги. Может, там появилась информация о моем отце? Но сначала надо донести до лагеря продукты.

— Ты точно в порядке? Может, отменим ужин, пока не поздно?

— Я в порядке. Никогда больше не встану между тобой и твоими грибами! — шучу я, чтобы она поскорее прекратила так беспокоиться обо мне.

Теперь уж точно мы не имеем права отменять ужин, раз в ходе его подготовки оборвалась жизнь невинного пса. Я с трудом сдержалась от того, чтобы не разрыдаться над бездыханном телом этой собаки. Ее застрелили в попытке защитить меня. И ругать застрелившего было в каком-то смысле неблагодарно с моей стороны. Франческа опять поднимает бровь, поэтому я добавляю:

— Надеюсь, мы сможем как-то распределить то, что добыли. Откровенно говоря, такого количества еды маловато для сорока четырех человек.

— Хоть что-то всегда лучше, чем ничего. Сделаем столько порций, сколько сможем.

Я не согласна. Сорок четыре порции — именно такое количество важно для меня сегодня. Я хочу, чтобы четверка перестала быть для меня злополучной. Но еще больше я хочу, чтобы она перестала быть зловещей для моей матери в ее загробной жизни. Если загробная жизнь действительно есть, я готова сделать все, чтобы в том мире моей матери жилось лучше, чем в этом.

Франческа поправляет свою шляпу:

— А вдруг солдаты придут к нам и первое, что спросят, — откуда мы взяли столько еды?

— Надо просто успеть съесть все до того, как они придут. И вообще: думаешь, они способны расстрелять девушек за то, что те пытались накормить своих соседей? Хотя эти парни так быстро спускают курок… Кто был тот солдат?

— Один из соучеников Маркуса. Из Уилкс-колледжа. Я не узнала его в военной форме. — Она смотрит на траву, когда-то аккуратно подстриженную, а теперь всю изрытую и в грязи. — Они все из богатых семей, и им всегда хотелось поиграть в солдатиков. Теперь у них есть такой шанс. Смотри! — вдруг восклицает Франческа, указывая куда-то.

Я всматриваюсь и вижу такую картину: на ящике перед коровой сидит Минни Мэй и сосредоточенно доит. К ней выстроилась очередь за молоком. Даже не знаю, что шокирует меня больше: сосредоточенный вид этой утонченной маленькой девочки за столь непривычной для нее работой или довольный вид коровы, которую, похоже, никогда не доили такие нежные ручки.

— Сколько молока может дать одна корова? — размышляю я вслух.

— Те фермеры, которых я знаю, обычно доили своих коров утром и вечером. Эта, наверное, какая-то особенно молочная корова.

Я снова вспоминаю того глухого, который привел ее: его грустные глаза, большие руки и потрепанную одежду.

— Наверное, тот, кто привел нам ее, знал, что она дает много молока.

Франческа энергично кивает:

— То, что у нас появилась эта корова, — самое настоящее чудо!

— А вон и еще одно чудо, — говорю я ей, показывая на наш лагерь.

Там стоит двухуровневая тележка. Когда Кэти и Хэрри снимают с нее брезент, становится видно, что ее нижний уровень заполнен полдюжиной банок с краской. В лагере нет никого, кроме Элоди, которая наконец перестала писать в своем блокноте и просто смотрит в небо, подперев голову. Ее обычно до блеска начищенные ботинки сейчас заляпаны грязью.

Увидев нас, Кэти и Хэрри устремляются в нашу сторону. Прежде чем они начинают задавать вопросы, Франческа приподнимает скатерть и показывает им пакет с грибами.

Хэрри с подозрением смотрит на меня:

— И это все?!

Франческа подмигивает:

— Эти боровики из самой Пармы!

— У нас есть кое-что еще, — говорю я, кивая в сторону шляпы Франчески. — Надо только знать, куда смотреть.

— Ну тогда выкладывайте все на наш новый рабочий стол, — гордо произносит Кэти, указывая на двухуровневую тележку. Девочки снимают с нее последние банки с краской, кисточки и стремянку.

Франческа разворачивает грибы.

— Где вы ее достали? — спрашивает она.

— На улице увидели. И вдвоем с Хэрри привезли сюда.

Выложив на стол всю добытую снедь, мы окидываем ее хозяйским взглядом. Итак, у нас есть: пакет грибов, чеснок, крекеры, макароны, смесь прованских трав, сушеные помидоры, курага, две палки салями Аббиати (одна со следами зубов), сыр, корица, деревянные ложки и пакет риса. Последними я вынимаю апельсины.

Франческа качает головой: нам казалось, что мы набрали так много всего! Вот уж действительно у страха глаза велики. А этих припасов ни за что не хватит, чтобы накормить сорок четыре человека. Но как же хочется есть! Я бы одна смела все это за пару минут! Наверное, надо пойти к мистеру Пангу и попросить его научить меня ловить рыбу палкой. Да, но там же пиявки! Фу, мерзость!

Кэти нюхает салями:

— Может, хоть попробуем? Я вздыхаю. Почему бы и нет? Если лев съест мышь, то у него будут силы охотиться за овцой.

— Тут один конец салями слегка пострадал. Давайте его отрежем и съедим.

Франческа снимает с колбасы обертку:

— Был бы у нас нож…

Кэти вынимает что-то из кармана:

— Скребок малярный подойдет? Я его вымыла!

Франческа берет у Кэти скребок с деревянной ручкой. Он, конечно, не такой острый, как кухонный нож, но тем не менее ей удается аккуратно отрезать четыре кусочка салями. А я беру один апельсин. Вообще в Китае принято жертвовать апельсины предкам. Может, оставить его для мамы? Однако Кэти пожирает глазами этот апельсин вместе с кожурой. Наверное, мама не осудила бы нас за то, что сейчас мы сами съедим эти фрукты. У мамы, конечно, имелось много предрассудков, но вместе с тем она была очень практична.

В этом апельсине десять долек. Раздаю каждой по две, и еще две остается. На вечер у нас имеется второй апельсин. Мы съедаем свои маленькие порции салями быстро и молча. Только Франческа иногда мурлычет от удовольствия. Дольки апельсина все оставили на десерт.

Элоди, не мигая, смотрит на нас. Я киваю в ее сторону. Франческа продолжает жевать. Кэти корчит рожу. Мы все понимаем, что надо дать еды и Элоди, но очень трудно проявлять благородство ло отношению к человеку, который в ответ только гадости говорит.

— Элоди весь день сидит и ковыряет землю перед собой, — ворчит Кэти.

Франческа озирается:

— А где же остальные? Нам надо начинать готовить ужин! Это не так быстро.

Кэти слегка раскачивается вперед-назад:

— Мы отослали Джорджину с бостонскими сестрами искать тарелки. Хотели пойти с ними, но тут Хэрри услышала обрывок разговора про лавку мясника. Надо поторопиться.

— Что еще за лавка мясника?

— Да тут прошел слух, что мясник, который держит лавку на углу Линкольн-стрит и Сэконд-стрит, собирается раздать свой товар, чтобы тот не испортился.

— Тогда надо оказаться там еще до того, как слух подтвердится.

Франческа быстро заворачивает салями.

— Я пойду с вами.

— Нет. Надо действительно уже начинать готовить. Кэти и Хэрри помогут тебе. — С этими словами я поворачиваюсь к ним спиной. — Элоди! — громко зову я. — Ты какая-то очень бледная! У нас здесь есть кое-какая еда. Будешь?

— Не нужны мне ваши подачки!

— Как знаешь, — спокойно говорю я и отворачиваюсь, но вижу ее отражение в очках Хэрри. У этой мисс Блестящие Туфельки гордость (или даже гордыня) явно борется с голодом. Борьба длится ровно пять секунд, а после Элоди вскакивает, подбегает к столу и хватает первое, что попадается ей под руку. Франческа спокойно отрезает еще кусочек салями. А Хэрри отдает оставшиеся дольки апельсина. Элоди проглатывает все так быстро, что я сомневаюсь, поняла ли она, что именно съела и даже пальцы облизала. Потом Элоди с удовольствием запивает свой нехитрый обед молоком.

— А теперь тебе пора включиться в работу, — заявляю я без единой нотки заискивания.

Как любил повторять владелец самого большого в Чайна-тауне рыбного магазина, «чем скорее рыба запрыгнет обратно в воду, тем больше у нее шансов выжить».

Глядя Элоди прямо в глаза, я добавляю:

— Любому творению небес найдется применение на земле

— Что за чушь ты несешь? К чему это?

— Мы с тобой сейчас пойдем за продуктами для главного блюда нашего ужина.

— Ни за что! — Элоди пытается уйти, но я хватаю ее за подол платья.

— Как ты смеешь! — взвизгивает она

— Нет, это как ты смеешь, — спокойно отвечаю я, глядя ей прямо в глаза. Гнев снова закипает во мне.

Кэти довольно улыбается, а Франческа, как настоящая леди, аккуратно раскладывает припасы на нашем импровизированном столе. Я делаю глубокий вдох и слегка расстегиваю свою куртку, чтобы хоть немного остыть.

— Мне нужна помощь, которую можешь оказать только ты. И я буду благодарна тебе за нее. — Второе предложение я еле выдавила из себя.

Не дожидаясь ответа Элоди, я направляюсь к южному выходу из парка. За несколько недель моего общения с этой девушкой я поняла, что лучший способ заставить ее действовать — просто сказать, что надо делать, и тут же отвернуться.

Наконец слышу ее шаги у себя за спиной. Немного замедляю ход, чтобы мы могли поравняться. Всего пять дней назад мы так же шли рядом. Правда, возвращались тогда порознь, хотя успех вдохновил нас обеих: она шла задрав свой аристократический, как у матери, нос, а я с гордостью несла свои волевые скулы, унаследованные от моей мамы.

Кто мы теперь без наших мам? Куда выведет нас этот тернистый жизненный путь? Я, конечно, не думаю, что Элоди окажется для меня лучшей помощницей. Но что-то подсказывает мне, что сейчас я нужна ей как никогда, хоть она этого и не осознает.

Возможно, и мне она тоже нужна. Пусть совсем капельку…