Нам с Франческой и Кэти удается расстегнуть пуговицы на блузке директрисы Крауч так, чтобы не разбудить ее. Слава богу, хоть корсета на ней нет! Хэрри куда-то запропастилась. Может, она уже в Канаде? Показываю девочкам пакетик с шевелящимися пиявками. Лицо Франчески вмиг бледнеет.

— Может, ты пойдешь и принесешь нам каши, пока ее не съели за нас? — Хотя после этой процедуры я, наверное, не смогу есть минимум месяц.

Франческа качает головой:

— Нет, я останусь и помогу тебе. Кэти, пойди найди Хэрри.

— Хорошо! Приятного аппетита, кровососы, — говорит она пиявкам и уходит.

Вытаскиваю одну пиявку. Она похожа на желчный пузырь, который мама удаляла из куриной тушки. Кстати, желчный пузырь относился к тем немногим внутренностям курицы, которые она сразу выбрасывала. Но вот пиявка начинает двигаться. Ой, меня сейчас стошнит! Стараюсь сконцентрироваться на лопатках директрисы Крауч, которые похожи на акульи плавники, и осторожно подношу пиявку к ее испещренной сосудами спине.

С застывшим выражением ужаса на лице Франческа помогает мне прикреплять пиявок, так ловко и быстро, как будто выкладывает пепперони на пиццу.

Я думала, нет ничего отвратительней, чем присосавшаяся к тебе пиявка. Но я ошибалась: смотреть, как пиявки высасывают кровь из кого-то другого даже того, кому ты не очень симпатизируешь, — вот это действительно ужасно!

Теперь понятно, почему Том предпочел семейному бизнесу небо.

— Я присмотрю за ними. Иди поешь, — говорю я Франческе. — Нечего нам тут вдвоем страдать. Хватит меня одной.

— Ладно. Как ты думаешь, сколько времени им понадобится?

— Полчаса или час. — Сеансы лечения у А-Шука никогда не длились больше часа.

— Хорошо, что недолго. Нам еще ужин распланировать надо. Я скоро вернусь, — обещает Франческа.

Время идет медленно… Каждый раз, когда взвывает сирена, я в ужасе вздрагиваю: вдруг директриса сейчас проснется и увидит, что я с ней делаю?

Я снова думаю об отце. Может, я как-то могу сообщить ему, где я? Ему надо просто добраться до парка. Он увидит список и сразу поймет, где меня искать. А если нет, то искать его начну я сама.

Вскоре в палатку снова забирается Франческа: — Я принесла твою кашу. Вылезай и поешь. Мы осторожно меняемся местами. Выйдя из палатки, я прежде всею жадно вдыхаю свежий воздух. Киши еще теплая. И несмотря на все отвращение к пиявкам, я понимаю, что голод сильнее, и съедаю кашу чуть ли не в одни присест.

— Мерси! — зовет меня Франчески из палатки.

Я ныряю обратно. Первая пиявки начинает отваливаться. Давайте, отваливайтесь быстрее!

Если директриса Крауч проснется прямо сейчас, придется просто сказать ей правду. Любая ложь будет еще хуже. Интересно, а нас могут арестовать за незаконную постановку пиявок? Даже если такого правонарушения и нет, его срочно впишут, и я стану первой, кто будет за это наказан по всей строгости.

Пиявка скатывается со спины директрисы. Я ловлю ее и быстро кидаю в мешочек. А Франческа сразу кладет на место укуса примочку из остатков чая. Одна за другой пиявки отваливаются. Мы насухо протираем спину директрисы, вздрагивая при каждом ее движении. И вот наконец процедура окончена, и мы застегиваем последнюю пуговицу на блузке. И тут директриса начинает храпеть. Мы с Франческой переглядываемся. Да, похоже, три порции сонного чая А-Шука усыпили бы даже слона. Когда мы покидаем палатку, солнце уже стоит в зените.

А-Шук показывает девочкам, как играть с камушками, изъясняясь на очень приличном английском. Элоди по-прежнему пишет что-то в своем блокноте. Интересно, что случится быстрее: у нее устанет рука, испишется карандаш или закончится блокнот? Джорджина попадает камнем в лунку. Остальные по очереди пытаются повторить ее успех.

Заметив нас, А-Шук, Кэти и Хэрри оставляют игру и направляются в нашу сторону. А-Шук заглядывает в палатку директрисы, а потом говорит снова по-китайски:

— Теперь лучший доктор — это время.

— Спасибо, А-Шук.

Он кивает, а потом уходит к себе в лагерь.

— Как все прошло? Она спит? — спрашивает Кэти.

— Да, пока все хорошо.

Мешочек с насосавшимися пиявками я держу у себя за спиной.

Мысль о том, что все эти пиявки полны крови директрисы Крауч, заставляет содрогнуться. Осталось только принести в жертву свинью и привязать голову врага к своей ноге — тогда я точно буду той самой дикаркой, которой она меня считает.

— Мы готовы пойти «одалживать» продукты, — сообщает мне Кэти.

Хэрри вздрагивает и сцепляет пальцы в замок. У нее оторвались пуговицы на рукавах, поэтому от запястья и выше видны следы укусов пиявок. А очки как-то кривовато сидят на носу. Может, ее с собой не брать? Хэрри кажется еще совсем маленькой, и мне все время хочется защитить ее, как птенчика или маленькую черепашку, у которой пока мягковатый панцирь. Но Хэрри всегда следует за Кэти.

— Вы вдвоем останетесь здесь, — распоряжаюсь я. — Будете отвечать за порядок в лагере, собирать хворост для костра, приглашать гостей и заниматься уборкой.

Кэти недовольно морщит нос:

— Пусть Джорджина займется всем этим!

Я ловлю взгляд Франчески и делаю знак, чтобы она во всем соглашалась со мной. Франческа еле заметно кивает

— Но Джорджина не умеет доить корову! — подхватывает она. — А нашей коровке, похоже, скоро очень захочется, чтобы ее подоили.

Кэти смотрит в направлении кипарисового дерева. Там Минни Мэй пытается накормить корову какой-то сочной травой.

— Ой! Я чуть не забыла про корову! Чем чаще ее длить, тем больше молока она будет давать. С коровами просто в этом смысле. Ты, наверное, права. Мы останемся. Но ты уверена, что так будет лучше?

— Мы с Франческой справимся, — уверяю я всех. — И чем малочисленнее мы будем, тем меньше подозрений вызовем.

— Хорошо! Тогда удачи вам! — С этими словами они возвращаются к кострищам.

— Мне надо выбросить этих мерзких пиявок обратно в реку! — говорю я Франческе.

— А я пойду одолжу шляпу у директрисы. И еще: куда мы будем складывать продукты?

* * *

На улице, где находится магазин с деликатесами, новые разрушения: рухнули дерево и пара фонарей, а несколько зданий превратились в груду кирпичей. Похоже, тигр и дракон устроили здесь еще одну схватку. Транспорт совсем не ходит. Нам приходится осторожно пробираться через руины.

Магазин все еще более-менее сохранен. А вот осколки банок кто-то аккуратно смел в сторону.

— О, смотри, кто-то хотел навести тут порядок! — говорит Франческа.

— Ага. Но быстро понял, что это гиблое дело.

Внутри теперь вообще полный хаос. Зеленый козырек совсем оторвался и прикрывает дверь, точно гигантский пальмовый лист.

— Может, они вернутся?

— Давай не будем терять время!

Я озираюсь по сторонам, оглядывая каждый темный угол. Похоже, здесь действительно никого нет.

Через пару мгновений за мной в магазин ныряет и Франческа.

Пахнет кислым вином и стружкой. Если потолок опять начнет рушиться, мы сразу побежим к выходу. Останавливаюсь у полки с сыром и колбасой, тогда как Франческа больше интересуется скатертью для пикника и всевозможными приправами.

— Бери салями из Аббиати. Из Аббасции слишком острая.

Приходится долго вертеть палки в руках, чтобы внимательно изучить этикетки. Боже, они отличаются всего лишь несколькими буквами!

— Это правда так важно?

Франческа сердито смотрит на меня.

Наконец нахожу две палки салями из Аббиати. Запихиваю по одной себе в рукава. Это, конечно, стеснит мои движения. Но если я не буду забывать придерживать манжеты, колбаса не выпадет. В каждый ботинок засовываю по деревянной ложке. Беру два апельсина и прячу их туда, где они будут смотреться самым естественным образом. А куда еще? В карманы штанов засовываю сыр.

Франческа снимает шляпу директрисы и кладет себе на голову пачку макарон и круглую коробку крекеров. Затем натягивает шляпу по самые уши. У ее платья карманы намного больше моих. Она рассовывает по ним несколько упаковок каких-то сушеных красных кружочков. Франческа уверяет, что это помидоры.

Ну вот, теперь я вешу немного больше, чем когда входила сюда.

— Ты готова? — спрашиваю я Франческу.

Она поправляет на голове пачку макарон, которая потихоньку съезжает ей на лоб. У нее горят щеки и как-то странно блестят глаза.

— Можешь приткнуть куда нибудь еще вот эту упаковку корицы?

— Ну, если только в носок.

Осторожно, не снимая шляпу, Франческа приседает и запихивает мне в носки несколько небольших пакетиков с корицей. Встает она так же осторожно. Но пакет с макаронами опять предательски съезжает ей на лоб. Она откровенно пялится на мою внезапно появившуюся грудь.

— Первый раз в жизни чувствую себя такой женственной, — шучу я.

— Перестань меня смешить!

— Это ты перестань! У тебя опять макароны съехали!

— О! — восклицает она, хватаясь за шляпу.

И тут она показывает куда-то на самый верх. Я смотрю туда и вижу трещину в стене. Сердце мое сжимается, и я замираю.

— Ты слышишь что-нибудь подозрительное?

— Нет! Там, на верхней полке, сушеные боровики — мои любимые грибы.

Теперь и я их вижу. Они в упаковках размером с ломоть хлеба.

— Я не смогу их достать. Надо встать на что-нибудь. — Она оглядывает помещение и задерживает взгляд на бочке.

— Я, конечно, люблю грибы, только куда мы их спрячем?

— Не знаю. Но я не уйду отсюда без них. Это лучшие белые грибы. Из Пармы. Пища богов! — Она мечтательно закатывает глаза. А потом смотрит на эти грибы так, словно это слитки золота.

Франческа снимает шляпу и пробует сдвинуть с места бочку. Но та очень тяжелая и смята с одной стороны. Я пытаюсь ей помочь, но бочка все равно не поддается. А что бы сделал Том? «Для того, кто ищет, простое решение всегда под рукой» — так он говорит.

— Подожди! Давай по-другому попробуем. — Под ногами хрустят осколки и рассыпанные повсюду макароны. Я осторожно пробираюсь к входу, беру оставленный там кем-то веник и возвращаюсь. — Если мне суждено увидеть ангелов, то лучше я услышу их пение, попробовав грибы. — С этими словами я толкаю пакет с грибами ручкой веника — и он падает прямо в руки Франческе.

Она осторожно заворачивает пакет в скатерть для пикника — и у нее в руках оказывается сверток, похожий на запеленатого младенца. Я помогаю Франческе снова разместить макароны и крекеры под шляпой, и мы направляемся к выходу.

Мы идем по обезображенным землетрясением улицам, обходя поваленные деревья и аккуратно переступая через торчащие отовсюду кабели. В воздухе пахнет не только жженой древесиной, но и жженой резиной, свежей землей и канализацией.

На перекрестке сворачиваем на юг, в сторону парка. Навстречу нам идут две пожилые женщины. В руках у одной из них курица, а у другой — бюст Теодора Рузвельта.

— Как думаешь, они мародеры? Тоже все украли? — спрашиваю я.

— Украли что: курицу или бюст Рузвельта?

Я уже собираюсь ответить «курицу», но потом думаю: а почему не бюст Рузвельта? Землетрясение наглядно показало, что никогда нельзя предугадать, что именно человек посчитает самым ценным в экстренной ситуации. Франческа, например, была готова свалиться с бочки из-за пакета грибов. Хэрри в панике схватила свою подушку, а я — монетку Джека, хотя мне сейчас очень пригодилась бы, например, пара свежих носков.

Мимо нас проносится несколько лошадей. Пыль и грязь летят из-под их копыт. Когда серое облако рассеивается, я вижу на другой стороне улицы двух солдат. Они одеты в темные куртки и коричневые штаны. При них патронташи. На головах — шляпы с широкими полями. За спиной висят винтовки. Они заворачивают что-то в ткань. Тело!

— Франческа!

Она испуганно охает.

— Просто спокойно идем дальше, — командую я.

Если мы развернемся и побежим, они точно заподозрят неладное и станут преследовать. Они могут нас допросить и обыскать — и что тогда?

Каждый шаг сейчас — мука и подвиг. Как бы мне хотелось идти быстрее! Но Франческа с полной шляпой продуктов и «малышом» на руках бежать не может. Из-за салями в рукавах мне не удается согнуть в локтях руки. Но я стараюсь идти как ни в чем не бывало.

Когда мы приближаемся к солдатам, они окидывают нас взглядом. Пусть лучше смотрят на красивое лицо Франчески, а не на мою, скажем прямо, подозрительно большую грудь! Но они уже не просто смотрят, а откровенно пялятся. Боже, как мне страшно! Зачем мы пошли на такой риск? Надо было не жадничать и брать поменьше — тогда мы не дрожали бы так от страха.

Поворот на следующую улицу примерно в двадцати шагах от нас. Как только мы свернем за угол, мы снимем с Франчески шляпу, а потом просто побежим. Шаг… Еще шаг… Справа несколько домов перекосились в одну и ту же сторону, и сейчас мне кажется, что они тоже бегут за нами, выпучив глаза-окна и раскрыв рты-двери.

Еще несколько шагов — и мы проходим мимо солдат, а затем сразу же заворачиваем за угол. Но тут из темного проема окна с визгом выпрыгивает какой-то коричнево-черный меховой комок и пулей летит к нам.

— О господи! — вскрикивает Франческа, спотыкается, но не падает и — о чудо! — не роняет шляпу со всем ее содержимым.

Я пытаюсь догнать Франческу, но собака так и вьется вокруг меня, не переставая тявкать. Слюна течет у нее из пасти, и я не могу отделаться от мысли, что в этой пасти как раз поместится моя голова.

— Тише, дружок! — Мой голос дрожит, и я стараюсь не смотреть собаке в глаза.

Сзади раздаются какие-то голоса, но я не оборачиваюсь. Может, мне притвориться мертвой? Или окаменевшей? Тогда собака отстанет от меня.

— Отойди от нее! — кричит Франческа.

Из бетона торчит огромный острый камень, но пес не замечает его, отчаянно лая и не спуская с меня голодных глаз.

— Может, хватит уже, а? — говорю я собаке как можно ласковее, хотя мой голос и продолжает дрожать — Я понимаю, что ты хочешь есть. Но я жесткая и костлявая. И потом у тебя наверняка будет болеть живот.

Голоса за спиной становятся громче.

— Стоять!

— Не двигаться!

— Хэнк, возьми палку!

— Да перестань ты! Просто застрели его!

Я не слышу, что они еще кричат, потому что в этот момент пес вцепляется зубами в мою руку.

Франческа истошно кричит

Странно, почему я не испытываю адской боли? Может, это первичный шок? Пока мы с псом отчаянно тянем мою руку в противоположные стороны, я осознаю, что он вонзил свои зубы не в руку, а в салями, спрятанную у меня в рукаве. О господи! Я же совсем забыла про колбасу! Вот что нужно этому псу!

— Хорошо, хорошо, отцепись от меня! Я отдам тебе колбасу! — кричу я. Но пес вцепился мертвой хваткой.

И тут раздается резкий хлопок, похожий на взрыв.